32
Алисия
Сон был тяжелым, беспокойным, сплошным нагромождением тревожных образов: почему-то мне снились алые розы Лео, которые превращались в капли крови, лицо Диего, искаженное злобой, и где-то вдали — плач Матео, который я не могла найти.
И этот плач не был сном.
Он прорвался сквозь слой кошмара, резкий, испуганный, настоящий. Рядом со мной кровать опустела в ту же секунду. Я открыла глаза в темноте и увидела, как Педри, уже на ногах, стремительно исчезает за дверью спальни. Инстинкт матери сработал мгновенно, отбросив остатки сна. Матео. Я рванулась было за ним, но тело отказалось повиноваться с той же скоростью. Мозг, еще не до конца проснувшийся, уже начал накручивать самые страшные сценарии. Первая, ледяная мысль: Диего.
Эта мысль вонзилась в сердце острой занозой паники. Я накинула халат, нащупала в темноте ручку двери и почти выбежала в коридор. Свет из приоткрытой двери детской лился мягким, желтым пятном на пол. Оттуда доносился низкий, успокаивающий голос Педри и всхлипывания, постепенно стихающие.
Я подбежала к порогу и застыла, вцепившись в косяк так, что ногти впились в дерево.
Картина, открывшаяся мне, была самой обычной, самой домашней и от этого — невероятно красивой и болезненной одновременно. Педри стоял, наклонившись над кроваткой. В свете ночника его профиль был мягким, сосредоточенным. Он одной рукой гладил Матео по спине, а другой держал его крошечную ладонь.
— Тише-тише, малыш, — говорил он, и его голос был таким нежным, каким я слышала его только в самые интимные моменты между нами. — Просто плохой сон. Все монстры убежали. Видишь? Папа их всех прогнал. Они боятся папу. Потому что папа сильный. И у папы есть свой супергерой — это ты. Так что спи. Я тут.
Матео, успокоенный его голосом и присутствием, уже почти не плакал, только тихо посапывал, уткнувшись лицом в подушку. Его пальчики все еще сжимали руку Педри.
Это был момент абсолютной, хрустальной чистоты. Отец и сын. Защита и доверие. Та самая картина нормальной семьи, о которой я мечтала в самые темные ночи в Манчестере. И она разбила меня вдребезги.
Потому что за этим светлым окном стояла черная, всепоглощающая тень Диего. И его угрозы были не про физическую расправу здесь и сейчас. Они были про то, чтобы отнять именно это. Эту безопасность. Эту веру Матео в то, что папа сильный и всех прогонит. Эту гордость Педри быть отцом. Диего угрожал разрушить сам фундамент этой хрупкой идиллии. Облить грязью, посеять сомнения, разорвать связи.
В груди что-то оборвалось с тихим, внутренним щелчком. Я не смогла сделать ни шага внутрь. Не смогла нарушить этот момент. Я почувствовала себя чужой, призраком, наблюдающим со стороны за жизнью, которой у меня может и не быть. Я развернулась и, почти не чувствуя ног, поплелась обратно в спальню.
Я дошла до кровати, и тут ноги подкосились. Я не упала, а скорее сползла на пол, прислонившись спиной к краю матраса. И тогда накрыло. Волной, против которой не было спасения.
Сначала стало трудно дышать. Я хватала ртом воздух, но он будто не доходил до легких. В груди колотилось что-то бешеное и тяжелое, отдаваясь оглушительным стуком в висках и в горле. По телу пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь, как в сильный озноб. Лоб и ладони покрылись липким, холодным потом. В животе скрутило тошнотой, комом подступившей к горлу. Комната поплыла перед глазами, краски стали яркими, нереальными. Я чувствовала онемение в губах и кончиках пальцев, будто они были ватными.
Это было не просто чувство страха. Это был животный, первобытный ужас, вытеснивший все мысли, кроме самых черных и панических.
«Я схожу с ума. Это оно. Я ломаюсь.»
«Матео. Он может войти и увидеть меня такой. Увидеть, какая его мать слабая, сломанная.»
«Педри… он испугается.»
«Я во всем виновата. Из-за моих решений, моей лжи, моего страха… Педри не был рядом с ним все это время. Я отняла у них это.»
Я вжалась в угол между кроватью и тумбочкой, обхватив колени руками, уткнувшись лицом в колени, чтобы не видеть этот плывущий, враждебный мир. Я пыталась стать меньше, исчезнуть. Слез не было. Был только леденящий, парализующий страх.
И вдруг дверь открылась. Свет из коридора выхватил мою сгорбленную фигуру на полу.
— Лиси? — его голос был спокойным, но я услышала в нем мгновенную настороженность. — Что с тобой?
Я не могла ответить. Не могла пошевелиться. Он быстро вошел, присел рядом со мной на корточки. В свете, падающем из-за его спины, его лицо было сначала озадаченным, а потом — резко понявшим. Он узнал это состояние.
— Лиси, — он сказал тверже, пытаясь поймать мой взгляд, но я не могла оторвать лица от коленей.
Он осторожно протянул руку, чтобы взять мою. Я инстинктивно дернулась, отпрянув, как от огня. Но он был настойчив и осторожен. Его большая, теплая ладонь закрыла мою ледяную, дрожащую кисть.
— Алисия. Слушай меня. Ты в безопасности. Ты дома. Это паническая атака. Она сейчас закончится. Дыши, солнышко. Дыши со мной.
Он сделал громкий, преувеличенно шумный вдох, потом медленный, долгий выдох.
— Вдох… вот так… и выдох… Матео в порядке. Он спит. Я здесь. Никто не тронет тебя. Никто. Я никому не позволю.
Его слова доносились сквозь гул в ушах, как сквозь толщу воды. Я пыталась повторить его дыхание, но получалось рвано, судорожно.
— Не… не получается…
— Получается, — сказал он решительно. — Еще раз. Вдох. Выдох.
Но тело не слушалось. Дрожь не прекращалась, ощущение удушья не отпускало. Я видела, как он на мгновение сжал губы, и в его глазах мелькнуло беспокойство, граничащее с отчаянием. Он, привыкший решать проблемы на поле, здесь чувствовал себя беспомощным.
— Черт, — тихо выругался он.
Потом он действовал. Нежно, но твердо он обхватил меня, поднял с пола и усадил себе на колени, спиной к своей груди. Он обвил меня руками, прижал к себе, и одна его рука легла мне на грудь, чувствуя бешеный ритм сердца, а другая — начала медленно, ритмично гладить меня по голове, по волосам.
— Тише, тише, все хорошо, — он бормотал, как будто укачивал того же Матео. — Я здесь. Я никуда не отпущу.
Его тепло, его устойчивость начали понемногу проникать сквозь ледяной панцирь паники. Но мозг все еще металился.
— Мне… страшно, — выдохнула я, и голос прозвучал чужим, сдавленным.
— Знаю, — прошептал он мне в волосы. — Знаю, что страшно. Но это пройдет. Слушай меня. Назови всех капитанов «Барселоны» на данный момент.Сейчас.
Это было так неожиданно, что на секунду я перестала задыхаться.
— Что? Зачем?.. — прошептала я.
— Назови, — повторил он уже строже, почти по-тренерски. — Сейчас же.
Мозг, искавший хоть какую-то точку опоры, ухватился за этот абсурдный приказ.
— Р-Рональд…, — выдавила я.
— Так, дальше.
— Педри… — я запнулась.
Он кивнул.
— Ещё.
Имена вылетали сами собой, вытащенные из глубин памяти, из разговоров с отцом, из моей же работы.
Я почувствовала, как дыхание становится чуть глубже.
— Молодец. Видишь? Ты здесь. Ты в здравом уме. И ты в безопасности.
Он продолжал гладить меня по голове, и постепенно, очень медленно, чудовищная волна начала отступать. Дрожь стала меньше. Воздух наконец-то стал поступать в легкие без этой ужасной преграды. Сердцебиение хоть и оставалось частым, уже не выпрыгивало из груди. Онемение в конечностях начало проходить.
Я обмякла в его объятиях, чувствуя страшную, выматывающую слабость. Он почувствовал это изменение, но не отпустил. Он просто сильнее прижал меня к себе, прикрыв своей теплотой.
Когда я наконец смогла поднять голову, он осторожно отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его большие, темные глаза изучали меня с невероятной нежностью и болью. Он большим пальцем осторожно смахнул с моей щеки мокрую прядь волос, потом вытер остатки холодного пота и, возможно, слез, которых я сама не чувствовала.
— Ты как? — спросил он шепотом, и в этом шепоте была вся вселенная заботы.
Я смогла кивнуть. Слова еще не вернулись.
— Я… в порядке… — прошептала я хрипло. — Спасибо.
— Не надо благодарностей, — он снова обнял меня, коротко и крепко, как бы запечатывая этот момент. Потом поднял и усадил уже на край кровати.
— Давай я принесу тебе воды? — предложил он, уже вставая.
Я покачала головой. Я боялась, что он уйдет, и этот островок безопасности исчезнет.
— Не надо. Останься.
Он кивнул, лег рядом и снова обнял, устроив меня так, чтобы моя голова лежала у него на плече, а его рука была надежным якорем вокруг меня. Физическое и эмоциональное истошение было таким полным, что, едва коснувшись подушки и почувствовав его тепло, я провалилась в глубокий, беспробудный сон, как в черную бездну, где не было места кошмарам.
Педри не спал. Он лежал, прижимая ко мне, и слушал, как мое дыхание становится ровным и глубоким.
***
Я проснулась от приглушенного гула голосов. Они доносились из-за двери — смех, возгласы, знакомый перезвон посуды. Солнечный свет яркими полосами лежал на полу и на пустой половине кровати рядом со мной. Я потянулась, чувствуя приятную, тяжелую слабость в мышцах после вчерашней эмоциональной бури и крепкого, почти коматозного сна. Голова была тяжелой, но не раскалывающейся — просто глухое, давящее эхо пережитого.
Повернувшись, я увидела на прикроватной тумбочке лист бумаги, сложенный пополам, и рядом — маленькую упаковку таблеток от головной боли, стакан воды. На листе крупным, немного угловатым почерком Педри было написано: «Лиси, спи. Мы с Матео на кухне. Выпей, если будет болеть голова. Я люблю тебя.»
Просто и без лишних слов. Тот самый тип заботы, который не давит, а просто есть. Я улыбнулась уголками губ, прижав записку к груди на секунду, словно это могло передать ему мою благодарность. Потом встала, быстро умылась прохладной водой, которая смыла остатки тяжести с лица, оделась в удобные домашние вещи. Перед тем как выйти, я все же выпила одну таблетку.
Когда я вышла в коридор, голоса стали отчетливее. И среди них я узнала не только Педри и Матео, но и еще два дорогих сердцу голоса. Я ускорила шаг.
В гостиной царил оживленный хаос. Пау, сидя на полу, был атакован моим сыном, вооруженным игрушечным грузовиком. Матео с радостным визгом пытался «зарядить» им своего любимого «дядю Пау» прямо в колено. А рядом, на диване, разговаривали Педри и… Берта! Я не видела ее уже сколько времени.
— Берта! — вырвалось у меня, и я бросилась к ней.
Она встала навстречу, и мы обнялись крепко, по-девичьи, качаясь из стороны в сторону.
— Алисия Флик, ты совсем меня забыла! — притворно возмутилась она, отстраняясь и хмуря брови. — Ни звонка, ни сообщения!
— Прости, прости, — засмеялась я, чувствуя, как на душе становится светлее от ее присутствия. — Здесь столько всего… — я махнула рукой, не в силах объяснить все сложности.
— Знаю, знаю, — смягчилась Берта, снова обнимая меня. — Шучу я. Просто скучала.
Потом я повернулась к Пау, который, наконец, отбился от атаки Матео и поднялся. Мы обнялись в нашей традиционной манере — я, стоя на цыпочках, поцеловала его в подбородок, а он — в макушку.
— Соня, — проворчал он, но глаза его светились.
В гостиной стало шумно и по-домашнему уютно. Я решила, что мне нужен глоток воды, и направилась на кухню. Там пахло свежесваренным кофе и чем-то сладким. Я налила себе стакан воды, прислонилась к столешнице и закрыла глаза на секунду, наслаждаясь этой нормальной, живой атмосферой.
И вдруг сзади меня обхватили сильные, теплые руки. Я не испугалась — узнала его прикосновение сразу. Педри прижался к моей спине, обнял за талию и мягко поцеловал в чувствительную кожу под ухом, потом провел губами по шее.
— Ты как? — прошептал он, и его голос был полон заботы, от которой по телу пробежали мурашки.
Я расслабилась в его объятиях, откинув голову ему на плечо.
— Лучше, — ответила я искренне, повернув голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Спасибо за записку. И за таблетки.
— Пустяки, — он улыбнулся, коротко поцеловав меня в губы. — Пойдем к гостям.
Мы вернулись в гостиную рука об руку. Берта, наблюдая за нами, улыбнулась, и в ее взгляде читалось одобрение и облегчение. Мы устроились на диване, я между Педри и Бертой, а Пау снова вступил в битву с Матео на ковре.
Берта, всегда практичная и прямолинейная, быстро перешла к делу.
— Так, ребята, — начала она, переглядываясь с нами. — Вы понимаете, что ребята из команды обязаны знать про Матео. И про вас, как пару. Они не просто коллеги, они семья. И они обидятся, если узнают, что вы все это время скрывали.
Педри кивнул, его лицо стало серьезным.
— Да, мы знаем. Думали об этом. Но не знаем, как подступиться. Собрать всех и сказать: «Кстати, у нас есть сын?
Я вздохнула, поддерживая его.
— Это звучит как-то… нелепо. А если просто приводить его потихоньку… Это еще хуже.
— Да, тут тонкий момент, —
согласилась Берта, задумчиво покусывая губу.
В этот момент с пола донесся голос Пау. Он, лежа на спине и отбиваясь от Матео, который пытался усесться ему на грудь, сказал, не глядя на нас:
— А что там думать-то? Заведите Матео в «Сьютат», прямо в раздевалку, когда все там будут, и скажите: «Ребята, знакомьтесь, это наш сын. Вот, пожалуйста.» Прямолинейно и без дураков.
Я провела рукой по лицу, не в силах сдержать смех.
— Да, ну ты и фантазер. Легко сказать.
Он наконец поднялся, взяв Матео за подмышки и подняв его в воздух вверх ногами, от чего тот залился счастливым визгом.
— Если не хотите принимать мой вариант, делайте как хотите, — пожал он плечами, а потом добавил, глядя на перевернутого Матео: — Но имейте в виду, этот метод проверен мной. Прямота — лучшая политика.
— Кубарси, если ты его уронишь, полетишь отсюда вместе со своим проверенным методом, — предупредила я, хотя сердце не лежало к строгости, глядя на их игру.
Пау аккуратно поставил Матео на ноги и притворно надулся.
— Я начинаю твою маму ревновать, командир, — сказал он Матео. — Она всегда за тебя.
— Естественно, — парировала я, а Педри, сидевший рядом, тихо рассмеялся.
— Главное, не урони, — добавил он. — А то мы с Али за тебя уже не заступимся.
Мы еще немного поболтали, но было ясно, что решение нужно принимать. Берта и Пау, выполнив свою миссию поддержки и дав (пусть и абсурдный) совет, стали собираться. Первым ушел Пау, обняв на прощание и меня, и Матео, и хлопнув Педри по плечу.
— Думайте, — бросил он на прощание. — Но недолго.
Затем уехала и Берта, пообещав быть на связи и поддержать любой наш выбор.
Когда дверь закрылась, в квартире воцарилась тишина, нарушаемая только веселым лепетом Матео, оставшегося без своих «жертв». Мы с Педри переглянулись. Шутки шутками, но вопрос висел в воздухе. Как представить нашего сына миру, который был для нас и работой, и семьей, и иногда — клеткой под пристальным вниманием?