21
Алисия
Ледяной ступор, сковавший меня при виде Педри в моем доме, треснул под напором чистейшего, животного страха. Инстинкт заставил меня сделать шаг вперед, будто я могла физически закрыть собой ту часть квартиры, откуда доносился смех.
— Педри… что ты… — голос срывался, звучал чужим и пересохшим. — Что ты тут делаешь?
Мой взгляд метнулся к отцу, потом к Феррану. Ханси не смотрел на меня. Он смотрел на Педри, и в его взгляде читалась тяжелая решимость и усталость от этой ноши, которую он наконец-то снял с себя. Ферран же встретился со мной глазами, и в них было не извинение, а что-то другое. Острая, почти болезненная жалость и… облегчение? Они рассказали. О Боже, они все ему рассказали.
Педри открыл рот, его губы дрогнули. Он выглядел так, будто его только что оглушили, и он еще не пришел в себя, но уже сквозь шок пробивалась лавина чувств.
— Алисия… — начал он, и в этом одном слове поместилось все: года молчания, горечь, вопрос, который теперь, наконец, имел форму.
Он не успел договорить.
Наверху, на втором этаже, раздался быстрый, звонкий топот. Маленькие, уверенные в мире шаги, которые знали этот дом как свои пять пальцев. Моя кровь застыла в жилах.
Матео.
Он всегда бежал, когда слышал новые голоса внизу. Любопытство пересиливало все.
Он сбежал по лестнице, крепко держась за перила одной рукой, а другой держал свою игрушку, и вынырнул в коридоре. Его большие, темные глаза — мои глаза, но форма… форма была другой — сразу нашли меня. «Мама!» — прочитала я на его лице. А потом его взгляд переметнулся на незнакомца. На Педри.
Он замер, прижимая к груди маленькую игрушечную машинку, которую, должно быть, нес показать Пау. Его взгляд скользил с моего испуганного лица на напряженную фигуру Педри, затем на серьезного дедушку Ханси и на дядю Ферри, который стоял, заложив руки в карманы, пытаясь казаться нейтральным.
Следом, тяжелее и стремительнее, сбежал Пау.
— Али, тут Матео вырвался, я… — он начал, уже спускаясь, но его слова застряли в горле, когда он увидел, кто стоит внизу. Он споткнулся на последней ступеньке, его лицо исказилось от шока и мгновенной тревоги. — Педри? — выдохнул он, и его голос прозвучал резко, почти враждебно. — Что ты тут делаешь?
Но Педри уже не слышал его. Он не видел никого, кроме маленького мальчика, застывшего в двух шагах от него.
Весь мир сузился для него до этой одной точки. Я видела, как дрогнула его нижняя губа. Как его собственные, такие знакомые мне карие глаза, теперь широко раскрытые, впивались в каждую черточку лица Матео. Он изучал его с такой жадной, болезненной интенсивностью, будто пытался прочесть в нем свою собственную судьбу. Его взгляд скользнул по темным, чуть вьющимся волосам, по форме бровей, по пухлым, серьезно сжатым губам. Он искал и, без сомнения, находил. Отражение. Свое отражение в миниатюре.
Пау, опомнившись, сделал то, что делал всегда — пытался защитить. Он шагнул вперед и неловко, но быстро отодвинул Матео назад, заслонив его своим телом. Матео, удивленный, оказался у него за ногами, но тут же выглянул из-за его ноги, не сводя любопытного, настороженного взгляда с незнакомого дяди.
— Пау, — тихо сказал я. Мое сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Я смотрела на Пау, и он смотрел на меня. В его глазах был немой вопрос, полная готовность сделать все, что я скажу. Выставить их всех за дверь. Сохранить мой хрупкий, полный страха мир еще на немного.
Но этот мир уже рухнул. Правда стояла в моем коридоре и смотрела на моего сына взглядом, полным такой потрясенной, такой бездонной нежности и боли, что у меня перехватило дыхание.
Я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как последние остатки иллюзий, страхов и ложной защиты рассыпаются в прах. Потом я открыла их и тихо, почти неуловимо кивнула Пау.
Я видела, как он сжал челюсти. Как ему больно было отступить. Как будто он отдавал не просто пространство, а часть своего сердца. Но он послушался. Он всегда слушался меня, даже когда это разбивало его собственное.
Он медленно, неохотно сделал шаг в сторону, освобождая вид. Больше ничего не скрывало Матео от пристального, пожирающего взгляда Педри.
Матео стоял теперь один, крошечная фигурка в ярких пижамных штанах, держа в руке игрушку. Он смотрел на высокого незнакомого дядю, и в его глазах, таких же темных и глубоких, как у человека напротив, было лишь детское любопытство и тень смущения. Ни страха. Ни предчувствия. Только тихий вопрос ко вселенной: «Кто ты?»
А Педри смотрел на него. И, кажется, в этот миг забыл, как дышать.