1
(Это продолжение. Первая часть доступна в моем профиле.)
Боль была всепоглощающей, тупой, раскатистой волной, накатывающей снова и снова, стирая границы между телом и сознанием. Казалось, весь мир сузился до стерильной белизны палаты, металлической спинки кровати, которую Алисия впивалась ногтями, и сдавленного голоса акушерки: «Дыши, Алисия, вот так. Молодец. Ещё одна схватка, самая сильная. Ты справишься».
Справиться. Это слово стало её мантрой за последние девять месяцев. Она справлялась, когда самолет отрывался от взлетной полосы Барселоны, унося прочь её сердце, оставшееся на опустошенном лице Педри в аэропорту. Справлялась с первыми неделями в сером, вечно дождливом Манчестере, где одиночество было таким же плотным, как туман. Справлялась с утренней тошнотой, которую не с кем было разделить, и с ночами, когда подушка становилась мокрой от тихих, бесконтрольных слез.
Спасала работа. Предложение от «Манчестер Сити» было не просто карьерным ростом — это был спасательный круг. Её кабинет здесь был больше, оборудование новее, а задача — вывести на пик ментальной формы чемпионов Премьер-Лиги — казалась вызовом, на который она была обязана ответить. Она с головой ушла в аналитику, индивидуальные сессии, разработку программ. Игроки, сначала настроенные скептически к «испанке из Барсы», постепенно растаяли перед её профессионализмом, спокойной твердостью и той самой теплотой, которую она теперь выдавала строго дозированно.
Именно на работе ей послали ангела-хранителя. Софи Картер, молодая, рыжеволосая и невероятно энергичная ассистентка из отдела логистики. Софи была глотком солнца в манчестерской хмари. Она первой, ни секунды не сомневаясь, принесла Алисии сухариков и имбирного чая, когда та в самом начале зелёной от токсикоза пыталась вести семинар. Она не задавала лишних вопросов, но всегда была рядом. Именно Софи стала её верной спутницей в этом одиноком путешествии к материнству.
Именно она водила Алисию на УЗИ, крепко сжимая её руку, когда на экране впервые забилось крошечное сердечко. Именно она помогла обустроить детскую в её скромной квартире, раскрашивая стены в мягкие, уютные цвета, когда Алисия сама не могла решиться ни на один оттенок — все казались слишком яркими для её приглушенного мира. Софи болтала без умолку о воспитании детей, о лучших колясках и педиатрах, заполняя собой пустоту, где должны были звучать другие голоса. Голос отца, с его скрытой тревогой, которую она слышала в каждом их еженедельном звонке. Голос Пау, её «маленького брата», чьи голосовые сообщения, полные то шутливого подбадривания, то искренней тоски, она слушала по десять раз, прижимая телефон к уху. Голос Берты, которая звонила реже, но каждое её «как ты, солнышко?» пробивало броню.
И его голос. Педри. Его не было. Только его молчание в соцсетях, ставшее для нее громче любых слов. Она следила за каждой его игрой. Видела, как он забивал голы, уже не посвящая их никому, как его улыбка на послематчевых интервью стала профессиональной, до странности пустой маской. И каждый раз, видя его, она гладила растущий живот и шептала: «Это твой папа. Он лучший. Мы его очень любим». И плакала. Плакала в ванной, в машине, засыпая в одиночестве в большой кровати. Она держалась ради этого маленького существа под сердцем. Ради него она стала крепче, тверже. Ради него она научилась улыбаться по-настоящему, чувствуя его толчки.
А живот рос. И с каждым сантиметром страх перед Диего притуплялся, вытесняемый более сильным, животным страхом — быть одной в самый ответственный момент. И тогда она позвонила Берте.
«Я рожаю через месяц. Я не могу одна, — прошептала она в трубку, срываясь на полуслове. — Прости, что прошу…»
Берта прилетела за две недели. И когда они обнялись в аэропорту Манчестера, Алисия впервые за много месяцев почувствовала, что часть её дома, часть её прежней жизни, вернулась. Берта не лезла с расспросами, не требовала объяснений. Она просто была там. Готовила, убирала, смешила её дурацкими историями про Фермина и ребят, молча сидела рядом, когда Алисия просто смотрела в окно, думала о нём.
И вот этот момент настал. Роддом. Острая, разрывающая боль.
— Вижу головку! Алисия, ещё! Сильнее! — командовала акушерка.
Софи, бледная, но собранная, стояла с одной стороны, вытирая ей лоб влажной салфеткой. Берта, с лицом, искаженным сопереживанием, вцепилась в её руку с другой, и казалось, передавала через это сжатие всю свою неистовую энергию и любовь.
Алисия собрала все силы, все месяцы тоски, все слезы, все надежды. Она вспомнила его глаза в аэропорту. Вспомнила, как он говорил: «Ты теперь моя девушка?» с щенячьей серьезностью. Вспомнила запах его кожи, когда он крепко обнимал её в их последнюю ночь. Это была не просто боль. Это была церемония прощания и начала одновременно. С криком, в котором смешалась вся её боль, физическая и душевная, она совершила последнее, решающее усилие.
И мир взорвался не тишиной, а новым, пронзительным, требовательным звуком. Криком. Чистым, сильным, яростным криком новой жизни.
Слезы хлынули из её глаз ручьями, на этот раз — от облегчения, от немыслимой усталости и от всепоглощающей, дикой любви, которая накрыла её с головой в тот же миг.
— Мальчик, — сказала акушерка, и её голос звучал как музыка. — Здоровый, красивый мальчик.
Его быстро обтерли и выложили ей на грудь, кожей к коже. Он был сморщенный, красный, покрытый белой смазкой, с густой шапкой темных волос. Он кричал, размахивая крошечными кулачками, и Алисия, замирая, прижала его к себе, чувствуя, как его горячее, влажное тельце билось в такт её бешеному сердцу. Все остальное — боль, страх, одиночество прошлых месяцев — растворилось, испарилось. Остался только он. Её сын. Её маленькая вселенная.
— Али… Боже, Али, он прекрасный, — прошептала Берта.
— Ты героиня, — выдохнула Софи, вытирая слёзы. — Абсолютная героиня.
Алисия не могла оторвать от него глаз. Она касалась его щечки, его крошечного носика, проводила пальцем по его бровке. В этих чертах она искала и, казалось, уже находила знакомое. Тот разрез глаз… Форму бровей…
— Как ты его назовешь, али? — мягко спросила Берта.
Алисия подняла на неё глаза, сияющие слезами счастья. Она посмотрела на сына, потом снова на подругу. Имя пришло к ней давно, ещё когда она на пятом месяце лежала без сна, чувствуя его шевеление. Имя, которое звучало как обещание. Как связь. Как тихая молитва.
— Матео, — выдохнула она, и голос её звучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Его зовут Матео.
Она произнесла это имя, и оно повисло в воздухе, наполняя комнату новым смыслом. Матео.
Да будет он даром любви, — думала она.