Глава 14
***
Четвёртый день.
Свет в комнате был всегда одинаковым - искусственным, ровным, не знающим ни рассветов, ни закатов. Лампы дневного света под потолком горели круглосуточно, создавая иллюзию полудня, которая сводила с ума медленно, но верно. Тэхён потерял счёт времени не потому, что не пытался его считать - он считал каждый час, каждую минуту, каждый стук собственного сердца. Но когда окна не пропускают солнце, а тишина становится такой плотной, что её можно резать ножом, минуты начинают течь иначе. Они растягиваются, превращаются в резиновые жгуты, которые тянутся и тянутся, пока не лопаются, оставляя после себя только пустоту.
Четыре дня. Всего четыре дня с того разговора, когда Чимин ушёл, хромая, в лазарет, а Тэхён остался наедине с правдой, которую не просил и не хотел.
Четыре дня, как он знал, что Чонгук не убивал Юнги.
И эти четыре дня стали самыми долгими в его жизни.
Он сидел на полу. Окно было огромным, панорамным, от пола до потолка, но открывалось как занавесь так и само окно, только по команде с пульта, который хранился у Чонгука. За стеклом - идеально подстриженный сад, газон, деревья в осенней позолоте. Красиво. Стерильно.
Тэхён смотрел на падающие листья и думал.
Он думал о Юнги. О его улыбке, о том, как он поправлял очки, когда уставал, о его руках длинных пальцах пианиста, которые так нежно гладили его по голове по утрам. О том, как они сидели в парке в тот последний вечер, и Юнги говорил о своей новой композиции. «Вишнёвый дождь». Она называлась «Вишнёвый дождь».
Тот дождь так и не пошёл. Вместо него пришло пламя.
Он думал о себе. О том, кто он теперь. Вишня из маленького прибрежного кафе, который мыл посуду и играл на гитаре для рыбаков? Или Ким Тэхён, студент-стоматолог, чья жизнь рассыпалась в один момент, как карточный домик от неосторожного дуновения? Или пленник, собственность, вещь, которую держат в клетке из шёлка и бетона?
Он не знал. И это незнание было хуже любой боли.
***
Дверь открылась без стука.
Чонгук вошёл так же, как всегда - бесшумно, плавно, с той кошачьей грацией хищника, который не видит смысла в лишних звуках. На нём была чёрная водолазка, обтягивающая широкие плечи, и простые брюки. Волосы, чуть отросшие, падали на лоб, делая его моложе, почти уязвимым.
Почти.
Тэхён не обернулся. Продолжал смотреть в окно, на листья, которые ветер срывал с веток одну за другой, безжалостно, методично, как Чонгук срывал всё, что вставало между ним и тем, чего он хотел.
- Ты не ел, - сказал Чонгук. Не вопрос - утверждение. Он подошёл к тумбочке, где стоял нетронутый поднос с завтраком, провёл пальцем по остывшей тарелке. - Четвёртый день. Ты думаешь, голодовка заставит меня тебя отпустить?
- Я не голодаю, - ответил Тэхён. Голос был сухим, безжизненным, как те самые листья за окном. - Просто не хочу есть.
- Ты должен есть.
- Я должен много чего. Но почему-то никто не спрашивает, что я хочу.
Чонгук промолчал. Он прошёл к дивану, сел - не в кресло напротив, как обычно, а рядом с омегой, на расстоянии вытянутой руки. Это было новое расстояние - ближе, чем раньше, но не настолько, чтобы вторгаться в личное пространство. Так садятся рядом с диким зверем, которого пытаются приручить: близко, чтобы он привыкал к запаху, но достаточно далеко, чтобы он не почувствовал угрозы.
Тэхён ненавидел это. Ненавидел, что Чонгук думал, будто его можно приручить.
- Ты хотел меня видеть? - спросил Тэхён, не поворачивая головы. -
- Я пришёл не смотреть на тебя.
- А зачем? Чтобы снова сказать, что я твой? Что я никогда не уйду? Что ты будешь держать меня здесь, пока я не сломаюсь? - Тэхён усмехнулся. Усмешка вышла горькой, ломкой, как сухая ветка. - Ты уже говорил это. Несколько раз. С разной интонацией. Результат один - я всё ещё здесь. А ты всё ещё один.
- Я не один. Ты здесь.
- Я здесь, потому что ты меня похитил! - Тэхён резко повернулся, и в этом движении было столько ярости, что Чонгук на мгновение замер. - Я здесь, потому что твои люди ворвались в кафе, избили меня, вкололи чёртову дрянь и привезли в эту золотую клетку! Я здесь не по своей воле, Чонгук! Я здесь, потому что ты - чудовище, которое не умеет принимать отказ!
Чонгук не шелохнулся. Смотрел на Тэхёна спокойно, как смотрят на бушующее море с высокого берега - зная, что волны не достанут.
- Выговорился? - спросил он, когда Тэхён замолчал, тяжело дыша.
- Нет. - Тэхён встал, прошёлся по комнате, чувствуя, как энергия, которую он копил четыре дня, рвётся наружу, как вода сквозь плотину. - Нет, я не выговорился. Я только начал. Ты хочешь знать, что я думаю? Правда? Не ту, которую тебе рассказал Чимин, а мою? Ту, которая у меня в голове уже четыре дня?
- Говори.
Тэхён остановился напротив него. Руки дрожали - от голода, от бессонницы, от адреналина, который хлынул в кровь, как только Чонгук переступил порог. Но голос был твёрдым. Удивительно твёрдым для человека, который четыре дня почти ничего не ел.
- Ты не заменишь его, - сказал он.
В комнате стало тихо. Так тихо, что Тэхён слышал, как за стеной гудит вентиляция - монотонно, бесконечно, как его собственные мысли последние четыре дня.
- Ты не заменишь Юнги, - повторил он, чеканя каждое слово. - Никогда. Понимаешь? Ты можешь запереть меня здесь. Можешь приковать наручниками к кровати. Можешь кормить с ложечки, купать в золотой ванне, дарить бриллианты - это не сделает тебя им. Потому что он был... он был хорошим. Он был добрым. Он никогда не причинил бы мне боль. Никогда. А ты? Ты причиняешь боль каждым своим прикосновением.
Чонгук молчал. Лицо его было непроницаемо - та самая маска, которую Тэхён научился ненавидеть.
- Ты не видишь меня, - продолжил Тэхён. Голос его дрогнул, но он заставил себя говорить дальше, потому что если он замолчит сейчас - он не скажет этого никогда. - Ты видишь не меня. Ты видишь его. Ча Юна. Своего первого... своего погибшего... того, кого ты не смог спасти. Я для тебя - просто лицо. Просто оболочка. Просто способ заглушить боль, которая не проходила двадцать лет.
- Это не так, - голос Чонгука прозвучал глухо, но Тэхён не дал ему продолжить.
- Не так? - Тэхён рассмеялся. Смех был истеричным, надломленным, почти безумным. - Ты сам сказал это, Чонгук! В тот первый день, когда мы встретились. Ты сказал, что я улыбаюсь как он! Что у меня его ямочки! Ты смотрел на меня и видел не меня, а призрака! И ты решил, что если заполучишь меня - ты заполучишь его назад. Воскресишь. Сотрёшь ту грань между прошлым и настоящим, которую никто не может стереть.
Он подошёл ближе. Так близко, что мог видеть, как дёрнулся кадык Чонгука, как расширились его зрачки, как на скулах заиграли желваки - единственные признаки того, что его слова достигли цели.
- Но я не он, Чонгук, - сказал Тэхён тихо. Теперь его голос звучал почти ласково, и в этой ласке было что-то страшное - спокойствие перед бурей. - Я никогда не буду им. У меня другой смех. Другие мысли. Другая жизнь. Я люблю ванильный латте с двойным сиропом, а он, наверное, пил чёрный кофе без сахара. Я танцую, когда никто не видит, а он, может быть, не умел танцевать. Я боюсь темноты, а он, наверное, не боялся ничего. И знаешь что? - он наклонил голову, заглядывая в глаза Чонгуку, - кроме внешности, у меня нет ничего общего с твоим мёртвым возлюбленным.
Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.
Чонгук смотрел на него. Чёрные глаза, в которых Тэхён привык видеть только пустоту, сейчас горели - странным, диким огнём, в котором смешались ярость, боль и что-то ещё, чего Тэхён не мог разобрать.
- Ты не имеешь права, - голос Чонгука сел до хрипоты. - Не имеешь права говорить о нём.
- Почему? Потому что ты решил, что я - его замена? - Тэхён не отступал. Он знал, что переступает черту. Знал, что каждое слово - это удар по незаживающей ране. Но он не мог остановиться. Четыре дня правды, которую он носил в себе, требовали выхода. - Он мёртв, Чонгук. Давно. Двадцать лет. И никакая вишня, никакая улыбка, никакие ямочки на щеках не вернут его. Ты держишь меня здесь не потому, что любишь меня. Ты держишь меня здесь, потому что боишься остаться один. Потому что без меня ты снова станешь тем, кем был - пустым местом в форме человека.
- Замолчи, - голос Чонгука упал до шёпота. Опасного, тягучего, как патока.
- А что? Правда глаза режет? - Тэхён усмехнулся. Он уже не контролировал себя. Слова лились сами, как вода из прорванной плотины. - Ты думаешь, я не понимаю? Ты смотришь на меня и видишь его. Ты зовёшь меня «маленькая вишня», а его называл так же. Ты пытаешься вернуть то, что было у тебя с ним, но это невозможно, Чонгук! Невозможно! Потому что я - это я! А он - это он! И чем быстрее ты это примешь, тем...
Он не договорил.
Удар пришёлся в скулу - резкий, хлёсткий, без замаха. Чонгук ударил так, как учат бить в армии или в преступном мире - коротко, сильно, с минимальной амплитудой, вкладывая в движение вес всего тела.
Тэхён отлетел к стене, ударился затылком, сполз на пол. Голова взорвалась болью - острой, пульсирующей, разливающейся от скулы до виска, от виска до затылка. На языке появился привкус крови.
Он поднял глаза.
Чонгук стоял над ним. Тяжело дышал. Рука, которой он ударил, всё ещё была сжата в кулак, костяшки побелели. Но страшнее всего было лицо.
В этом лице не было ничего человеческого.
Только тьма. Глубокая, первобытная, бездонная тьма, которая смотрела на Тэхёна глазами человека, переступившего черту так давно, что забыл, где она была.
- Ты... - голос Чонгука был ровным, но в этой ровности было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. - Ты не смей говорить о нём. Никогда. Слышишь? Никогда.
Тэхён провёл рукой по лицу. Пальцы коснулись рассечённой брови - кровь, тёплая и липкая, заливала глаз. Он посмотрел на свои пальцы, покрасневшие от крови, и вдруг - неожиданно для себя - улыбнулся.
Улыбка вышла кривой, искажённой, полной боли.
- Вот таким ты и должен быть, - сказал он. Голос дрожал, но в нём не было страха. - Настоящим. Не тем, кто приносит цветы и играет на гитаре. А тем, кто бьёт того, кто слабее. Тем, кто запирает в клетке и называет это любовью. Тем, кто видит в живом человеке только отражение мёртвого.
Чонгук сделал шаг назад. Потом ещё один. Его лицо... Тэхён не мог разобрать, что происходило с его лицом. Гнев? Стыд? Боль? Всё смешалось, превратилось в маску, которую невозможно было прочитать.
- Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя? - спросил Чонгук. Голос его снова стал спокойным - тем искусственным спокойствием, которое Тэхён научился ненавидеть.
- Я хочу, чтобы ты увидел во мне меня, - ответил Тэхён. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел на Чонгука снизу вверх. Кровь текла по лицу, капала на белую рубашку, но он даже не пытался её вытереть. - Не его. Не воспоминание. Не способ забыться. А меня. Ким Тэхёна. Парня, который любит ванильный латте. Если ты не можешь увидеть меня - тогда зачем я тебе? Просто заменитель? Просто кукла с нужным лицом?
- Ты не кукла.
- А кто? - Тэхён усмехнулся. - Кто я, Чонгук? Скажи. Кто я для тебя?
Чонгук молчал. Молчал долго - так долго, что Тэхён успел почувствовать, как кровь на лице начинает подсыхать, превращаясь в корку.
- Ты - всё, - сказал он наконец. Голос его был тихим, почти беззвучным. - Ты - всё, что у меня есть. Я не могу... я не могу тебя отпустить.
- Это не ответ.
- Это единственный ответ, который у меня есть.
Чонгук развернулся. Направился к двери. В его движениях не было привычной плавности - они были резкими, рваными, как у зверя, который пытается удержать себя в клетке и чувствует, что прутья начинают гнуться.
- Чонгук, - окликнул его Тэхён.
Чонгук замер. Не обернулся.
- Ты ударил меня, - сказал Тэхён. Голос его был усталым, выцветшим, как старая фотография. - Ты ударил меня, потому что я сказал правду, которую ты не хотел слышать. Как ты думаешь, это приближает тебя к тому, чтобы я когда-нибудь тебя полюбил?
- Я не жду, что ты меня полюбишь.
- А что ты ждёшь?
Чонгук обернулся. В его глазах была такая тоска, что Тэхён на мгновение забыл о боли, о крови, о клетке. Забыл, кто он и где находится. Увидел только человека. Сломленного. Потерянного. Который двадцать лет нёс в себе груз, который не мог сбросить.
- Я жду, что ты останешься, - сказал Чонгук. - Рядом. Здесь. В моей жизни. Неважно, будешь ты меня ненавидеть или нет. Неважно, будешь ли ты кричать или молчать. Просто останься. Дыши в одной комнате со мной. Будь живым. Потому что когда ты ушёл - я перестал существовать.
Он вышел.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Тэхён остался сидеть на полу, прижавшись спиной к стене, с разбитой бровью и кровью на лице. Смотрел на дверь, за которой только что стоял человек, который ударил его, потому что не вынес правды.
- Ты не сможешь удержать меня страхом, - прошептал он в пустоту. - Рано или поздно ты поймёшь, что я не он. Что я никогда им не буду. И тогда... что тогда?
Ответа не было.
Только гул вентиляции за стеной. Только кровь, которая медленно сворачивалась на его лице. Только тишина, такая плотная, что она давила на барабанные перепонки, напоминая, что стены здесь - не только бетонные.
***
Чонгук шёл по коридору быстрым шагом, почти бегом. Не смотрел по сторонам. Не отвечал на приветствия охраны, которая попадалась на пути. Он чувствовал - если остановится, если задумается, если позволит себе осознать, что только что сделал, - он вернётся. Вернётся и сделает что-то ещё хуже.
Он ударил его.
Своей рукой. По лицу. Так, что кровь потекла по его вишнёвому лицу, капая на белую рубашку, которую он, Чонгук, выбрал для него сам, потому что белый цвет делал его похожим на...
На кого?
На того, кого он пытался забыть двадцать лет?
Чонгук влетел в свой кабинет, захлопнул дверь, прислонился к ней спиной. Комната была тёмной - он не включал свет с самого утра. Только мониторы компьютеров тускло светились в углу, выхватывая из темноты очертания мебели, пустого кресла, стола, заваленного бумагами.
Рука всё ещё помнила этот удар - сопротивление плоти, хруст? Был хруст? Он не знал. Всё смешалось в один комок боли, ярости, отчаяния.
«Ты видишь не меня. Ты видишь его».
Слова Тэхёна врезались в память, как раскалённые гвозди. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Чонгук смотрел на него и видел Ча Юна. Видел ту улыбку, те ямочки, тот смех, который преследовал его во сне двадцать лет. Он хотел, чтобы Тэхён был им. Хотел, чтобы прошлое можно было переписать. Хотел, чтобы ошибки, которые он совершил, можно было исправить, просто найдя человека с таким же лицом.
Но Тэхён был прав.
Он не был Ча Юном. У него был другой смех, другие мысли, другие страхи.
- Чёрт, - прошептал Чонгук, сползая по двери на пол. - Чёрт, чёрт, чёрт.
Он ударил кулаком в стену - раз, другой, третий. Стена треснула, раскрошился, оставив на стене кровавый след. Боль в разбитых костяшках была почти физическим облегчением - она отвлекала от той, другой боли, которую невозможно было заглушить.
Он думал о глазах Тэхёна, когда тот смотрел на него снизу вверх, сидя на полу, с кровью на лице. В этих глазах не было страха. Только правда. И эта правда была страшнее любого страха.
«Кроме внешности, у меня нет ничего общего с твоим мёртвым возлюбленным».
Чонгук закрыл глаза. Прислонился затылком к двери. В темноте кабинета, где пахло бумагой, кофе и старыми ранами.
***
Тэхён сидел на полу, пока кровь не перестала течь. Потом медленно поднялся, подошёл к зеркалу в ванной, посмотрел на своё отражение.
Разбитая бровь. Распухшая скула. Кровь, запёкшаяся на щеке, в волосах, на шее. Он выглядел так, как чувствовал себя - разбитым, сломленным, но всё ещё живым.
Он включил воду, взял полотенце, начал смывать кровь. Вода была холодной, обжигающей, и это было хорошо - это напоминало, что он ещё чувствует. Что он ещё не превратился в куклу, в тень, в отражение чужого прошлого.
- Ты не он, - прошептал он своему отражению. - Ты - это ты. Не забывай.
Отражение смотрело на него. Глаза - красные, опухшие, но живые.
- Он никогда не заменит Юнги, - продолжил Тэхён. - Никогда. И если он видит во мне только призрака - это его проблема. Не моя.
Он выключил воду, вытер лицо, посмотрел на полотенце - белое, теперь в красных пятнах. Как его рубашка. Как его жизнь.
- Я не сдамся, - сказал он. - Я не сломаюсь. Я не стану им.
Он вышел из ванной, сел на кровать. Посмотрел на дверь, за которой - охрана, коридоры, лестницы, выход. Выход, который он не мог найти уже четыре дня.
Но он найдёт. Когда-нибудь. Или не найдёт. Но он не перестанет пытаться.
Потому что Ким Тэхён - это Вишня. А Вишня не сдаётся. Даже когда её бьют. Даже когда её запирают. Даже когда её пытаются превратить в чужую тень.
Он лёг на кровать, свернулся калачиком, обхватил колени руками. Закрыл глаза.
Сон не приходил. В голове крутились обрывки разговора, слова, которые он сказал, удар, который получил, взгляд Чонгука, когда тот уходил.
«Я не могу тебя отпустить».
Четыре дня. Всего четыре дня прошло с тех пор, как он узнал правду о смерти Юнги. И эти четыре дня изменили больше, чем три года в деревне.
Потому что теперь он знал: его ненависть была построена на лжи. И без этой ненависти он не знал, что чувствовать. Тэхён открыл глаза, посмотрел в потолок.
Продолжение следует...
Вы не ждали а я снова пришла)