Глава 4
***
Прошло три дня. Три дня, которые распороли ткань привычной реальности, обнажив под ней зияющую пустоту.
Мама превратилась в тень собственной комнаты — её голос, прежде звонкий, как хрусталь, теперь доносился из-за закрытой двери приглушённым, надтреснутым шёпотом. Лео, старший брат, пытался удержать карточный домик семейного бизнеса, но даже его хватка, всегда казавшаяся железной, дала трещину — он возвращался домой с запахом табака и проигрыша, въевшимся в пальцы. Дженни и Розе, вечные заводилы домашнего хаоса, вдруг сжались, будто кто-то выключил звук. Дом, который всегда гудел, спорил и смеялся, теперь походил на склеп: даже скрип половиц казался кощунством.
Тэхён ненавидел эту тишину. Она была липкой, ватной, она затекала в лёгкие, мешая дышать.
Он ненавидел отца за трусость, за то, что тот выбрал позорный побег вместо того, чтобы смотреть в глаза своим долгам. Ненавидел Чонгука — пусть опосредованно, но именно его тень накрыла их дом. Ненавидел себя за беспомощность, за то, что его диплом стоматолога бесполезен против пуль из глушителя. Но тяжелее всего было это чувство — липкое, животное — ощущение себя загнанным в угол зверьком, за которым наблюдают через увеличительное стекло, ожидая, когда он начнёт задыхаться.
Они следили. Каждый день. Каждую минуту.
Тэхён видел их повсюду. Чёрный «Хёндэ» с тонировкой, сменивший номер, но не привычку парковаться ровно напротив их крыльца. Те же лица с безразличными глазами, которые «случайно» оказывались рядом в очереди за кофе, на скамейке в парке, у входа в университетскую библиотеку. Беспилотники, чей механический гул над головой стал привычным фоном, как шум дождя.
Чонгук не приближался. В этом была особая жестокость. Он просто ждал, сжимая кольцо блокады. Давил не силой, а самим присутствием.
Но сегодня утром Тэхён проснулся с другим чувством. Не страх выветрился — он трансформировался, кристаллизовался в нечто твёрдое и острое. Злость. Не истеричная, не паническая, а холодная, расчётливая, как лезвие скальпеля.
Он посмотрел в потолок, на котором играли утренние блики, и усмехнулся. Не своей привычной лучистой, «вишнёвой» улыбкой, а другой — той, что появляется у человека, который больше не видит смысла отступать.
— Хватит, — сказал он пустоте. — С меня довольно этой немой сцены.
Он оделся механически: джинсы, свободная толстовка с капюшоном, старые кеды. Вышел, не позавтракав, игнорируя голос матери, долетевший из кухни — не разборчивый, но встревоженный. В ушах шумела кровь, и этот звук заглушал всё остальное.
Октябрьское утро встретило его ледяной свежестью, запахом прелых листьев и, разумеется, чёрным «Хёндэ» напротив. Машина терпеливо вросла в пейзаж, как памятник чужой одержимости.
Тэхён остановился на тротуаре. Посмотрел на машину. Машина смотрела на него.
И тогда он сделал то, чего не было ни в одном из сценариев, которые могли бы представить его преследователи.
Вместо того чтобы свернуть к остановке, он развернулся и пошёл прямо на них. Через дорогу — не глядя по сторонам, заставив таксиста визжать тормозами и сигналить. Подошёл к водительской двери, рванул ручку.
Заблокировано.
Тэхён постучал костяшками по стеклу. Раз, другой, третий. Ритмично, настойчиво. Внутри, судя по едва заметному движению шторки на заднем стекле, кто-то был. Там, в полумраке салона, колыхнулась тень. Дверь не открывали.
— Открывай, — произнёс Тэхён, и его голос, лишённый привычной мягкости, пробил стекло лучше всякого тарана. Никакой реакции.
Тогда он отошёл на шаг, огляделся и, заметив на обочине булыжник, поднял его. Камень был тяжёлым, шершавым, с острым краем. Он вернулся к машине и занёс руку над капотом.
— Я сейчас разнесу эту тачку к чёртовой матери! — рявкнул он, и в этом крике выплеснулось всё: три дня страха, горечь предательства отца, унижение от того, что его жизнь превратили в осаждённую крепость. — Я считаю до трёх! Раз!
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров.
Тэхён усмехнулся, отбросил камень в сторону и, не дожидаясь приглашения, скользнул внутрь. Захлопнул дверь и уставился на водителя.
За рулём сидел молодой парень, лет двадцати пяти, с квадратной челюстью и глазами, в которых застыл животный испуг. На заднем сиденье — двое. Один, постарше, с лицом, изрезанным морщинами жёсткости, другой — молодой, сжавшийся в углу. Тэхён даже не обернулся. Его внимание было приковано к водителю — самому младшему, а значит, самому уязвимому в этой цепи.
— Привет, — сказал Тэхён, и его тон был таким будничным, будто они столкнулись в лифте. — Как спалось? Удобно в машине ночевать? Спина не затекла? Соседи не жаловались на подозрительных личностей?
— Я… я не… — начал водитель, и его голос сорвался на петушиный фальцет.
— Ты не понимаешь, да? — перебил Тэхён, и в его голосе появилась маслянистая, почти ласковая опасность. — Ты вообще в курсе, что слежка — это уголовное преступление? Статья 14-я, кажется? Или для вас, чонгуковских шавок, писаный закон — это только устав стаи?
Мужчина на заднем сиденье — тот, что постарше, с холодными, как рыбья чешуя, глазами — подался вперёд, намереваясь восстановить субординацию.
— Молодой человек, вам лучше выйти из машины, пока…
— А ты вообще закрой рот, — Тэхён не повысил голоса, но тот стал таким, что старший поперхнулся на полуслове. В этом тоне не было истерики — в нём была сталь, которую либо не замечают, либо подчиняются. — Я с тобой не разговариваю. Я разговариваю с этим, — он кивнул на водителя, не сводя с него взгляда. — Ты, главное, слушай внимательно. И запоминай. А потом передашь своему боссу слово в слово. Договорились?
Водитель сглотнул, и кадык его дёрнулся, как у заглотившего наживку. Он кивнул. В его практике не было случаев, чтобы Омега — объект наблюдения — врывался в машину к вооружённым альфам с требованиями.
— Во-первых, — Тэхён загнул палец, и этот жест, такой школьный, в полумраке салона выглядел зловеще, — следите вы отвратительно. Я вас вижу каждый раз. Вы меняете машины, но не меняете манеру парковаться. Вы меняете людей, но не меняете этот взгляд — голодный и тупой. Если уж ваш драгоценный Чон Чонгук хочет следить за мной, пусть наймет профессионалов, а не студентов-неудачников, которым скидку на аренду авто сделали в обмен на послушание, — он обвёл рукой салон, и его жест был полон брезгливости.
Водитель побледнел. На заднем сиденье напряглись.
— Во-вторых, — второй палец описал дугу, — я в курсе, что мой отец сбежал. И знаете что? Мне плевать. Думаете, теперь вы будете шантажировать меня им? А вот хрен вам. Он сам выбрал свою дорогу, когда подписал те бумаги. Он бросил нас раньше, чем вы успели нажать на курок. Так что если ваш босс рассчитывает, что я буду рыдать и умолять спасти папочку — пусть обломится. Я не прощаю тех, кто делает больно моим.
Тишина в машине стала такой плотной, что, казалось, даже воздух перестал циркулировать. Мотор работал вхолостую, но его гул казался неестественно далёким.
— В-третьих, — Тэхён загнул третий палец и подался вперёд, вторгаясь в личное пространство водителя так, что тот инстинктивно вжался в дверь, — передай своему хозяину: его методы — говно. Полное, концентрированное говно. Он думает, что если взять мою семью в заложники, раздавить их, как тараканов, я приползу на коленях? Да ни за что. Я лучше буду жить в шалаше и грызть кору, чем стану его трофеем.
Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. Глаза его горели — холодным, сухим огнём.
— Скажи ему, — продолжил он, понижая голос до почти шёпота, от которого по спине пробежали мурашки, — что я не боюсь. Совсем. Мне двадцать один год, у меня диплом в кармане и вся жизнь впереди, и я не собираюсь тратить её на то, чтобы бояться какого-то старого мафиози, который не умеет знакомиться нормально, а решает проблемы через шантаж и запугивание. Скажи, что он жалок. Что он меня не достоин. И что если он хоть пальцем тронет кого-то из моих, я сделаю всё, чтобы он об этом пожалел. Я найду способ. Я упрямый и я умею ждать.
Он выдохнул, откинулся на спинку сиденья, и вдруг его лицо осветила улыбка. Та самая, фирменная — широкая, открытая, с ямочками на щеках. Но в полумраке тонированного салона она казалась оскалом.
— Ну а в-четвёртых… — он похлопал водителя по плечу, отчего тот вздрогнул всем телом, — спасибо за компанию. Передавайте привет начальству. Удачного дежурства, мальчики.
Он вышел из машины, аккуратно, почти вежливо притворив за собой дверь.
Они смотрели ему вслед. Тэхён шёл к остановке, и даже со спины было видно, что он улыбается. Походка его была лёгкой, почти танцующей. Ему вдруг стало легко — той противоестественной эйфорией, которая накрывает после того, как перестаёшь бояться самого страшного. Он не обернулся. Не видел, как водитель трясущимися руками хватается за рацию, как старший на заднем сиденье достаёт телефон и, сверля спину удаляющегося Омеги взглядом, в котором смешались ярость и невольное уважение, говорит в трубку:
— Соедините меня с боссом. Срочно. У нас… проблема.
Тэхён просто сел в автобус и поехал в университет. Сегодня была лекция по терапевтической стоматологии, и он не собирался её пропускать. Особенно сегодня.
---
В кабинете Чон Чонгука было тихо. Так тихо, что Чимин слышал, как бьётся его собственное сердце — размеренно, но с каждым ударом всё тяжелее.
На столе перед боссом лежал телефон с включённой громкой связью. Разговор с тем самым старшим из машины наблюдения закончился минуту назад. Тот передал всё. Не посмел ничего утаить, не посмел приукрасить. Он цитировал Тэхёна, и его голос дрожал — не от страха перед боссом, а от того, что он только что видел.
Чонгук молчал.
Чимин смотрел на него и не мог просчитать реакцию. Он знал босса двадцать лет. Видел, как тот разносил кабинеты в щепки. Видел, как хладнокровно отдавал приказы, от которых стыла кровь. Но сейчас Чонгук не делал ничего. Он сидел в своём кресле, уставившись в точку на стене, где висела пустая рамка. И молчал.
Минута. Две. Пять.
— Шеф? — осторожно позвал Чимин, нарушая тишину, которая начала давить на барабанные перепонки.
Чонгук медленно перевёл на него взгляд. И Чимин увидел то, чего не видел никогда.
Растерянность.
В глазах самого опасного человека Кореи, человека, который переступил через тело собственного отца, чтобы занять это кресло, стояла растерянность. Не страх. Не ярость. Чистое, незамутнённое замешательство.
— Он… — голос Чонгука звучал непривычно, с хрипотцой, — он назвал меня старым мафиози.
Чимин моргнул. Ему показалось, что ослышался.
— Простите?
— Старым мафиози, — повторил Чонгук, и теперь в его голосе прорезалась странная, почти детская интонация — он словно пробовал слова на вкус. — Сказал, что я не умею знакомиться. Что я жалок. Что я его не достоин. И что он будет есть кору, но не станет моим. С матом. С улыбкой. И ушёл.
В кабинете снова повисла тишина.
— И ещё он сказал, что мы следим хуёво, — добавил Чонгук, и в его голосе Чимин с трудом опознал нотку… восхищения.
— Шеф, возможно, стоит усилить наблюдение? — предложил Чимин, пытаясь вернуться на привычную, понятную территорию тактики. — Сменить людей, использовать другие машины, внедрить микрофоны…
— Чимин, — Чонгук посмотрел на него, и взгляд его снова стал острым, но в этой остроте не было угрозы — была странная, почти болезненная ясность. — Ты не понимаешь. Он пришёл к ним сам. Сел в машину к вооружённым людям. Наговорил всё это. Ему двадцать один год. Он Омега. У него нет защиты, кроме собственной наглости. И он знает, кто я. И он всё равно послал меня. Сказал, что я жалок. И ушёл. Не оглянулся.
Чимин молчал. Он действительно не понимал.
— За двадцать два года, — Чонгук встал и подошёл к окну, его силуэт на фоне серого неба казался высеченным из гранита, — никто не смел говорить со мной так. Никто. Самые крутые альфы из вражеских кланов тряслись передо мной, как осиновые листья. Политики просили о встречах на коленях. А этот мальчишка… этот вишнёвый мальчишка… сел в машину к моим людям и сказал им, что они говённо следят. И посоветовал нанять профессионалов.
Чимин не знал, смеяться ему или плакать. Ситуация была абсурдной. Их босс, которого боялись от Пусана до Нью-Йорка, стоял сейчас у окна и переваривал тот факт, что какой-то студент-стоматолог послал его матом.
— Он не боится, — сказал Чонгук, и в его голосе проступила та самая тёмная нежность, которую Чимин слышал лишь однажды — когда босс смотрел на старую фотографию Ча Юна, спрятанную в сейфе. — Совсем не боится. У него нет страха. Только злость. Только гордость. Только эта его бешеная, непробиваемая вера в то, что он может защитить свою семью одним только словом. Он готов умереть, но не сдаться. И он… он назвал меня жалким.
Он повернулся к Чимину, и на его губах — впервые за долгие годы — появилась улыбка. Не добрая, не злая. Предвкушающая. Улыбка хищника, который нашёл достойную добычу.
— Чимин, я пропал, — сказал Чонгук, и это признание прозвучало как приговор. — Я хочу его не как воспоминание о Юне. Я хочу его самого. Эту дерзость. Этот характер. Эту вишню, которая кусается. Он идеален.
Чимин сглотнул. Он чувствовал, как реальность уходит из-под ног. Босс, который всегда был ледяным, расчётливым, непрошибаемым, сейчас говорил как подросток, впервые столкнувшийся с непреодолимым влечением.
— И что будем делать, шеф? — спросил он, хотя уже знал ответ.
Чонгук посмотрел в окно, туда, где за горизонтом прятался университетский городок, в котором сейчас сидел на лекции его маленький непокорный Омега.
— Будем ждать, — сказал он. — Но теперь по-другому. Он хочет войны? Он её получит. Только война будет не против него, а за него. Пусть видит, что я не отступлю. Пусть видит, что я готов ждать годами. Пусть видит, что его дерзость меня не злит — заводит. И когда он поймёт, что его парень не способен на такое… когда поймёт, что только я могу дать ему защиту и свободу одновременно… тогда он придёт. Сам. А пока… — он сделал паузу, и его голос снова стал стальным. — Усиль наблюдение. Но аккуратно. Используй другие машины, других людей. Чтобы он не заметил. Пусть думает, что победил.
— Будет сделано, шеф.
Чимин вышел, а Чонгук остался у окна. В голове, как заевшая пластинка, крутились слова Тэхёна: «жалок», «не достоин», «старый мафиози». И улыбка. Та самая улыбка, которую он видел в тот первый день в кафе, когда вишнёвый мальчик даже не знал, кто перед ним сидит.
Он коснулся пальцами холодного стекла, словно пытаясь дотронуться до отражения, которого не было.
— Ты ошибаешься, маленькая вишня, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась клятва. — Я не жалок. Я просто очень, очень давно не чувствовал ничего живого. А ты… ты заставил меня чувствовать. И теперь я тебя не отпущу. Даже если ты будешь кусаться до крови.
***
Тэхён сидел на лекции и старательно конспектировал профессора. Ручка бегала по бумаге, выводя схемы лечения пульпита, но мысли были далеко. Они всё ещё были там, в чёрной машине, где он только что совершил безумный поступок.
Он сел в машину к бандитам. Наговорил гадостей их боссу. И ушёл. Живой. Целый. Если не считать лёгкой дрожи в пальцах — предательской, мелкой дрожи, которую он упорно игнорировал, заставляя руку выводить ровные буквы.
— Ким Тэхён! — профессор вдруг вызвал его, и голос прозвучал как удар хлыста. — Повторите, пожалуйста, основные этапы эндодонтического лечения.
Тэхён встал. Вдохнул. Выдохнул. И выдал идеальный ответ. Чёткий, структурированный, с деталями, которые профессор упоминал мельком, надеясь поймать невнимательных. Он говорил ровно, спокойно, и только кончики пальцев, спрятанные под партой, продолжали мелко дрожать.
Профессор одобрительно кивнул, и Тэхён сел, поймав на себе уважительные взгляды одногруппников.
Он умел держать удар. Этому научил отец — не наставлениями, а своими жестокими выходками. С детства Тэхён знал: если кричат — улыбайся, если бьют — не плачь. Улыбка работает лучше слёз. Улыбка — это броня. И теперь эта броня пригодилась как никогда.
После лекции к нему подошёл друг по танцевальной группе, обеспокоенно заглядывая в лицо.
— Тэхён, ты какой-то дерганый. Всё нормально?
— Всё отлично, — Тэхён улыбнулся, и улыбка вышла идеальной. — Просто не выспался. Зубная фея всю ночь в окно стучалась, требовала молочные зубы.
Друг засмеялся, и Тэхён засмеялся вместе с ним. Легко, натурально, будто и не было сегодняшнего утра. Будто он не сидел в машине к людям, которые по щелчку пальцев могут сделать его жизнь невыносимой.
Но внутри всё пело.
Он сделал это. Он ответил. Он не сломался. И теперь Чон Чонгук знает: вишня не только сладкая, но и с косточкой, об которую можно сломать зубы.
Вечером Тэхён вернулся домой и застал картину, от которой у него перехватило дыхание.
Мама готовила ужин.
На плите шкворчало мясо, в духовке пеклось что-то, и кухня пахла домом — настоящим, живым, таким, каким он был до того дня, когда отец собрал чемодан и исчез из их жизни.
— Мам? — Тэхён замер на пороге, боясь спугнуть этот хрупкий миг.
Хеджин обернулась. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но она улыбалась. Устало, но искренне.
— Хватит плакать, — сказала она просто, и в этой простоте была такая сила, что у Тэхёна защипало в носу. — Слезами горю не поможешь. Надо жить дальше. Ты, вон, молодец — держишься. И я буду.
Тэхён подошёл и обнял её. Крепко, так, чтобы она почувствовала, как сильно он её любит. Чтобы передал ей часть своей силы — той самой, что сегодня утром заставила его сесть в чёрную машину.
— Я тебя люблю, мам.
— И я тебя, мой вишнёвый мальчик.
Они стояли в обнимку посреди кухни, и впервые за долгое время в этом доме пахло не страхом, а жизнью.
В гостиной собрались все. Лео пришёл с работы раньше обычного, без привычного запаха табака. Дженни притащила вино, Розе включила музыку — тихую, но это была музыка. Они ели, разговаривали, даже смеялись — осторожно, будто пробуя звук собственного смеха на вкус после долгого молчания.
А потом в дверь постучали.
Все замерли. Вилка застыла в руке Дженни на полпути ко рту. Лео напрягся, готовясь вскочить. Мама побледнела.
Тэхён встал. Спокойно, неторопливо, словно ждал этого стука. Подошёл к двери, открыл.
На пороге стоял курьер — молодой парень в униформе, с огромным букетом вишнёво-красных роз и коробкой, перевязанной золотой лентой.
— Ким Тэхён? — спросил он, заглядывая в планшет. — Вам доставка. От анонимного отправителя.
Тэхён взял букет. Розы пахли тяжело, сладко, почти душно. Взял коробку. Закрыл дверь.
Повернулся к семье. Они смотрели на него во все глаза.
Он заглянул в коробку. Среди изысканных пирожных, украшенных серебряной глазурью, лежала записка — плотный картон, инициалы, вытисненные золотом. Тэхён развернул её.
«Ты сказал, что я не умею знакомиться. Исправляюсь. Цветы и сладкое — только начало. Я умею ждать. Но надеюсь, что не слишком долго. Твоя вишня — лучшее, что я видел в этой жизни. И я готов учиться, если ты готов учить. (ну да, не особо анонимно, и что?)»
Тэхён прочитал. Перечитал. И почувствовал, как уголки губ предательски дрогнули в улыбке. Он стиснул зубы, пытаясь сдержать её, но улыбка прорывалась — непрошеная, нелепая, опасная.
— Что там? — Розе подбежала первой, её глаза горели любопытством.
Тэхён быстро сунул записку в карман джинсов.
— Ничего, — сказал он, но голос дрогнул, и он откашлялся. — Просто… просто кто-то очень наглый прислал цветы.
— От кого? — Дженни подозрительно сощурилась, и её взгляд стал острым.
— От того, кого я ненавижу, — Тэхён поставил розы на стол и взял пирожное, стараясь, чтобы его жест выглядел безразличным. — Но пирожные вкусные. Дурак, а пирожные выбирать умеет.
Семья переглянулась. Лео открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Мама посмотрела на сына долгим, тяжёлым взглядом — тем взглядом, который видит больше, чем ему говорят.
А Тэхён, жуя пирожное, смотрел на розы. Вишнёво-красные, в тяжёлой зелени листьев. Они стояли в вазе, которую мама достала из серванта — хрустальную, праздничную. И от этого их присутствие становилось ещё более абсурдным.
А за окном, в чёрной машине — новой, другой, которую Тэхён сегодня ещё не видел, сидел человек и докладывал по защищённой линии:
— Цветы доставлены. Объект улыбался. Повторяю, объект улыбался. Записку спрятал в карман. Пирожное съел. Букет поставил в хрустальную вазу.
Продолжение следует…