17. конец...
Понедельник начался для Димы с ледяного предчувствия. Он почти бежал в школу, торопясь к их немой договорённости, к парте рядом с её партой. Но когда он, запыхавшийся, влетел в класс, его взгляд упёрся в пустоту. Её место было пустым. Не просто «она ещё не пришла» — пустым. С него были убраны учебники, с крючка не висел её розово-белый рюкзак.
Сердце упало куда-то в сапоги. Он замер посреди прохода, не слыша гула голосов вокруг.
– Что стоишь? Проходи, – буркнул кто-то.
Но Дима не двигался. Он смотрел на эту пустоту, и в ушах зазвучало её вчерашнее, сказанное с невероятной грустью: «Не завтра».
Урок начался без неё. Он не слышал ни слова. Всё его существо было сжато в тугой, трепещущий комок тревоги. На перемене он, как в тумане, вышел в коридор. И почти сразу столкнулся с Алиной. Она шла с подругами, но, увидев его лицо, замедлила шаг. Их взгляды встретились. В её глазах не было уже ни прежней теплоты, ни даже неприязни. Было что-то вроде жалости.
– Ищешь Леру? – спросила Алина тихо, отделяясь от подруг.
Он молча кивнул, не в силах выговорить слово.
– Она не придёт. Больше никогда. – Алина сделала паузу, глядя на его побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в ремень рюкзака. – Её мама выходит замуж. За москвича. Они уезжают. Сегодня утром, наверное, уже… или прямо сейчас. В Москву.
Слово «Москва» прозвучало как приговор, как название другой планеты. Весь мир для Димы на миг провалился в тишину. Потом кровь с грохотом ударила в виски.
– Сегодня? – вырвалось у него хриплым шёпотом.
– Да. Вчера Лера только… попрощалась со мной. Она не сказала тебе? – в голосе Алины прозвучало искреннее удивление. И тут же понимание. Алина потупила взгляд. – Прости… Наверное, не смогла.
Дима не слышал больше ничего. Он развернулся и бросился бежать по коридору, сметая всё на своём пути. Не в класс, не за вещами. Он нырнул в первую открытую дверь – оказалось, в спортзал – выскочил через чёрный ход на школьный двор и побежал. Бежал так, как никогда в жизни не бегал – сквозь рыхлый снег, по обледеневшему асфальту, через лес, короткой, адской дорогой к её дому. Лёгкие горели огнём, в боку кололо, но он не чувствовал ничего, кроме одного: «Не опоздать. Только бы не опоздать».
Он вылетел из леса на их улицу и увидел… ничего. Никакой машины для переезда. Никаких хлопот. Только её дом, тихий и обычный. Надежда, дикая и болезненная, ударила в сердце. Может, Алина врёт? Может, всё иначе?
Он влетел во двор, взлетел по лестнице в два шага и начал колотить в дверь. Не звонил – стучал кулаком, отчаянно, громко.
– Лера! Лера, открой!
Прошла вечность. Потом щёлкнул замок. Дверь открылась.
На пороге стояла она. В обычных домашних штанах и простой кофте. Без розового пуховика. Глаза были огромными, красными от слёз, но сухими сейчас. Она выглядела так, будто уже неделю не спала.
– Дима… – её голос был беззвучным шёпотом.
Он переступил порог, хватая ртом воздух. В прихожей стояли сложенные коробки. Не много. Но они были. Вид этих коробок был страшнее любых слов.
– Правда? – выдохнул он, не в силах произнести больше. – Москва?
Лера кивнула, не в силах смотреть ему в глаза. Она смотрела куда-то в район его груди.
– Мама… Она встретила человека. Там работа, квартира… Всё очень быстро. Решили сразу уехать, после Нового года.
– А ты?.. – его голос сломался. – Ты почему не сказала? Вчера… Мы же целую ночь… Почему?
Слёзы наконец хлынули по её лицу беззвучными потоками.
– Потому что если бы сказала… мы бы не гуляли. Мы бы просто плакали. А я… я хотела запомнить всё красиво. Нашу ночь. Тебя… таким. Я боялась, что если скажу, ты… ты просто развернёшься и уйдёшь. Или закричишь. А я не вынесла бы этого.
Он стоял, и по его лицу тоже текли одиночные слёзы. Одна за другой. Он не смахивал их. Просто смотрел на неё, на эту девчонку, которая стала для ним всем, и которая сейчас уезжала на другой край света.
– Ты могла бы мне дать шанс… Хоть что-то сказать, – прошептал он.
– Что, Дима? Что ты мог сказать? – в её голосе прорвалась отчаянная горечь. – «Останься»? Я не могу. «Я поеду с тобой»? Ты не можешь. У нас нет выбора. Ни у тебя, ни у меня.
Он знал, что она права. Это было самое ужасное. Не было злодеев. Была просто жизнь, жестокая и несправедливая, которая разводила их в разные стороны с непреложностью закона физики.
– Я не хочу, – тупо сказал он, как ребёнок.
– Я знаю, – она закрыла глаза. – Я тоже не хочу.
Он сделал шаг вперёд и просто обнял её. Не для поцелуя, не для страсти. Он прижал её к себе так крепко, будто пытался вдавить в собственное тело, сделать частью себя, чтобы никто и ничто не могло отнять. Она вжалась в него, спрятав лицо в его шею, и её плечи беззвучно тряслись. Он чувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань кофты, запах её шампуня и соли её слёз. Он гладил её по спине, по волосам, прижимал к себе — и понимал, что это в последний раз.
– Ты… ты самый лучший человек в моей жизни, – пробормотала она в его куртку. – Ты меня… ты меня спас. В самом начале. Ты меня отогрел.
– И ты меня, – хрипло ответил он. – Ты была единственным светом. Всё время.
Они стояли так, может, минуту, может, десять. Пока она не осторожно выскользнула из его объятий. Её лицо было опустошённым, но спокойным. Принявшим.
– Мама скоро приедет. Ей за мной… – она не договорила.
Он кивнул. Всё было кончено.
– Напишешь мне? – выдохнул он последнюю надежду.
Она посмотрела на него с такой бесконечной печалью, что он всё понял. Нет. Не напишет. Потому что это будет продлевать агонию. Потому что им нужно не тянуть эту нить, а попытаться жить дальше.
– Прости, – прошептала она...
Он снова кивнул. Потом поднял руку и очень медленно, как будто боясь её распугать, прикоснулся кончиками пальцев к её щеке. Провёл по линии скулы, запомнил каждую черту.
– Будь счастлива, Лерка, – сказал он. И это были самые искренние и самые невозможные слова.
– И ты… Постарайся.
Он больше не мог там стоять. Ещё секунда — и он развалится на куски у неё на глазах. Он отступил к двери, последний раз встретился с ней взглядом — в её глазах был целый мир, который он терял. Потом развернулся и вышел. Не побежал, а просто пошёл. Спустился по лестнице и вышел на улицу.
Он не пошёл в сторону леса. Он пошёл к остановке, откуда уходил автобус в город, на вокзал. Встал в сторонке, прислонился к холодной стене будки и стал ждать. Он не знал зачем. Просто не мог уйти.
Через двадцать минут подъехала иномарка. Из подъезда вышла Лера с мамой, несли последние коробки. Он видел, как Лера, прежде чем сесть в машину, обернулась и посмотрела на их окно, на подъезд. Её взгляд скользнул по улице, но не нашёл его в тени. Потом она села. Машина тронулась, проехала мимо его остановки, свернула за угол и исчезла.
Дима так и остался стоять. Он стоял, пока не замёрз насквозь, пока не понял, что больше ждать нечего. Потом вытащил из кармана ту самую, так и не переданную плитку шоколада. Развернул, отломил дольку, положил в рот. Он был горьким. Совсем горьким. Он развернулся и побрёл домой, в свою пустую, холодную комнату, где теперь не будет никакого света из окна напротив, никаких сообщений, никакого завтра. Осталась только память о розовом пуховике в зимней ночи и тихий вкус шоколада, который навсегда останется для него вкусом прощания...
---
Заключение
Москва оказалась не чудовищем, а большим, шумным организмом, в котором можно было затеряться и стать кем-то новым. Прошло всего две недели, но для Леры это был другой мир. Новая школа-студия при колледже, где все были чужими, а значит — равными. Она нашла там свою, такую же тихую, компанию: девочку Дашу, увлекавшуюся скрипкой, и парня Ваню, который рисовал комиксы. Они ходили в Третьяковку, пили капучино в переходе метро и говорили о будущем так, будто оно было бесконечным и полным возможностей. С ними было легко. С ними она по вечерам почти не думала о посёлке. Почти. А если думала, то образ был уже не таким острым, а чуть размытым, как старая фотография. Она начинала дышать полной грудью. Она была почти счастлива. Так ей казалось.
В одну из таких суббот, когда за окном лил московский дождь, а не шёл снег, она разбирала книжные полки в своей новой комнате. Из кухни донёсся голос мамы, перекрывающий шум телевизора.
– Лерка!
– Да, мам!
– Ты с Димкой Ицковым была знакома, да? Из твоего класса?
Лёд тронулся где-то глубоко внутри, в самом нутре, где хранилось всё невысказанное. Лера медленно опустила книгу, которую держала в руках.
– Да… да, была. А что?
Голос её звучал ровно, только она сама слышала в нём мелкую дрожь.
Из кухни наступила пауза, заполненная только бормотанием диктора. Потом мама сказала уже ближе, стоя в дверном проёме, вытирая руки полотенцем. Её лицо было обычным, озабоченным бытовыми новостями.
– Говорят… мёртвым его нашли. В лесу. Представляешь?
Мир не остановился. Он затрещал по всем швам, как тонкий лёд под ногой. Звук был таким громким, что она ждала, что мама его услышит.
– Как… мёртвым? – её собственный голос прозвучал из какой-то пустоты, плоский и неживой.
– Вот так, Лерка, – мама вздохнула, уже отворачиваясь к плите. – Печально, конечно. Мальчик молодой был. Говорят, нашёл его лесник. Неделю назад, что ли… Все в шоке там.
Лера стояла посреди комнаты, с книгой в оцепеневших пальцах. Дождь стучал в стекло.. Москва жила своей жизнью — яркой, стремительной, неостановимой.
А где-то далеко, в лесу, который она помнила до каждого дерева, где снег сейчас должен быть чистым и немым, его нашли. Нашли мёртвым. Диму. Её Диму. Который целовал её под звёздами и говорил, что она — его единственный свет.
Слово «почти» в её новом, почти счастливом мире внезапно выросло до размеров чёрной, бездонной дыры. И всё, что было построено за эти две недели — новые улыбки, новые планы, новое «я» — рухнуло в неё беззвучно, в одно мгновение, рассыпавшись в прах под равнодушный стук дождя и запах готовящегося с кухни ужина...
И тут, как лезвие, вошло в сознание и осталось там, холодное и неоспоримое: она была его смыслом. Единственным хрупким мостиком через всю ту боль, грязь и безысходность, что были его жизнью. Она была тем розовым огоньком в темноте, на который он смотрел из своего окна. Тем «завтра», ради которого стоило терпеть «сегодня». Она стала его воздухом, когда весь его мир был отравлен.
А потом она исчезла. Уехала. Выключила свет. Отозвала то «завтра».
И мост рухнул. И воздух закончился. И в той кромешной, беспросветной тьме, которая осталась после неё, не осталось ни одной причины сопротивляться лесу, холоду, тоске. Ни одной причины — жить.
И теперь она стояла в центре уютной московской комнаты, а внутри у неё навсегда поселился тот самый зимний лес. И тишина в нём была теперь абсолютной, вечной, и в ней не было даже эхо её имени. Только холод. И вина. Которой не было, но которая теперь будет всегда...
конец.
___________________
спасибо всем, кто прочел эту сторку. спасибо каждому... сама чуть-чуть всплакнула, пока писала, и персы мне эти полюбились. я попыталась максимально вложить все чувства в этот фф, чтобы он получился эмоциональным и индивидуальным, не похожим на другие!!