18
Никитин не просто закрыл дверь — он прислонился к ней спиной с той стороны, пытаясь переварить услышанное. Через секунду из-за двери послышался его приглушенный, но восторженный крик: «Я буду крестным! Слышишь, Ляхов? Я первый в очереди!»
В гримерке воцарилась уютная, почти сакральная тишина. Гриша всё еще сидел на полу у ног Рады, положив голову ей на колени. Его ладонь неподвижно лежала на её животе, словно он пытался уловить там движение жизни.
— Рад… — он поднял голову, и его глаза светились такой нежностью, от которой у неё защемило в груди. — Ты понимаешь, что сейчас начнется? Мой отец, твой отец… Это же будет международный симпозиум по воспитанию наследника.
— Твой папа захочет отдать его в бизнес-школу с пеленок, — засмеялась Рада, вытирая слезы, — а мой… мой папа наверняка уже сейчас составляет график прививок и план физической подготовки.
Гриша усмехнулся, но тут же посерьезнел.
— Я не дам им давить на него. Или на неё. У нашего ребенка будет то, чего не было у меня — право выбирать самого себя. И у него будет лучшая мать в мире.
*
Домой они возвращались глубокой ночью. Огромный «Гелендваген» Гриши медленно плыл по пустым московским улицам. Обычно он водил агрессивно, но сегодня ехал так осторожно, будто вез в салоне хрустальную вазу.
— Гриш, ты едешь со скоростью сорок километров в час, — подколола его Рада. — Нас даже самокатчики обгоняют.
— Пусть обгоняют, — буркнул он, не отрывая взгляда от дороги. — У меня в машине всё самое ценное. Теперь я — самый дисциплинированный водитель в этой стране.
Когда они вошли в квартиру, ту самую, где когда-то шесть лет назад всё началось, Рада почувствовала, как круг замкнулся.
— Нам нужно позвонить твоим, — сказал Гриша, снимая куртку. — Прямо сейчас. Я не усну, пока не узнаю, что твой батя меня не застрелит при следующей встрече.
Ровно в 01:00 на экране ноутбука появилось заспанное, но мгновенно мобилизовавшееся лицо Николая Петровича. Шесть лет службы в суровых условиях сделали его еще более строгим, но в глазах затаилась теплота. Рядом тут же появилась Елена Сергеевна в домашнем халате.
— Что случилось? Концерт прошел? — быстро спросил отец. — Почему глаза красные? Григорий, ты её обидел?
Гриша, который стоял за плечом Рады, глубоко вздохнул и посмотрел прямо в камеру.
— Николай Петрович, я сегодня сделал Раде предложение на сцене. Она согласилась.
Мама Рады всплеснула руками, начиная плакать от радости. Николай Петрович скупо улыбнулся и кивнул:
— Ну, это было ожидаемо. Шесть лет проверял парня, Рада. Документы на него чистые, репутация… ну, специфическая, но мужская. Поздравляю.
— Это еще не всё, пап, — тихо сказала Рада, глядя на Гришу.
Гриша перехватил инициативу. Он выпрямился, и его голос зазвучал твердо, как на стадионе:
— Николай Петрович, Елена Сергеевна… Готовьтесь. Через семь месяцев вам придется сменить посты. Вы станете дедушкой и бабушкой.
Тишина на той стороне экрана была такой долгой, что Рада испугалась, не пропал ли интернет. Лицо полковника медицинской службы Трусовича застыло. Он медленно снял очки, протер их и снова надел.
— Григорий, — голос отца стал неестественно спокойным. — Ты понимаешь ответственность? Медицинское сопровождение, витамины, отсутствие стрессов у Рады… Если я узнаю, что она хоть раз расстроилась из-за твоих гастролей…
— Я сокращаю тур, — тут же ответил Гриша. — Буду работать в студии в Москве. Я не пропущу ни одного дня, Николай Петрович. Клянусь.
Отец Рады долго смотрел на него через экран, а потом вдруг улыбнулся — открыто и широко, чего Рада не видела годами.
— Ладно, Ляхов. Добро пожаловать в семью окончательно. Внук — это серьезно. Будем тренировать.
*
Эпилог. Спустя восемь месяцев.
Частная клиника в Москве. В коридоре, прислонившись к стене, сидел OG Buda. Он выглядел так, будто сам только что отработал три концерта подряд без перерыва: волосы взъерошены, глаза красные от бессонной ночи. Рядом с ним, нервно притопывая ногой, стоял Майот.
— Гринь, ну сядь ты, — Артём протянул другу стакан воды. — Врачи сказали, всё идет по плану.
— Ты не понимаешь, Тёма, — хрипло отозвался Гриша. — Я там за дверью слышал, как она кричала… Я бы всё отдал, чтобы забрать эту боль себе. Я никогда так не боялся. Даже когда на меня в школе батя орал, даже когда на стадионе микрофон отключился…
В этот момент дверь палаты открылась. Вышел Николай Петрович. Он был в стерильном халате, и его лицо светилось гордостью.
— Ну что, отец, — сказал он, хлопая Гришу по плечу. — Иди знакомься. Пятьдесят два сантиметра. Голос — как у тебя на концерте, орет на весь этаж.
Гриша вошел в палату на ватных ногах. Рада лежала на кровати — бледная, уставшая, но такая красивая, что у него снова перехватило дыхание. В её руках был маленький сверток, из которого доносилось тихое сопение.
— Привет, папа, — прошептала она, улыбаясь одними губами.
Гриша подошел ближе и замер, глядя на крошечное личико. Малыш был удивительно похож на него: те же темные волосики, тот же упрямый разлет бровей.
— Привет, маленький Буда, — прошептал Гриша, осторожно касаясь мизинцем крошечной ладошки, которая тут же крепко обхватила его палец. — Ты даже не представляешь, как сильно мы тебя ждали.
Рада смотрела на них — на своего мужа, самого популярного рэпера страны, который сейчас плакал, глядя на сына, и на их общее продолжение. Шесть лет назад она пришла в новую школу, готовая воевать со всем миром. Она нашла врага, который стал её защитником, задиру, который стал её смыслом, и музыку, которая превратилась в колыбельную.
История «Новенькой» и «Задиры» закончилась. Начиналась история большой и счастливой семьи Ляховых. И эта песня обещала быть самой долгой и прекрасной.
Продолжение следует...