все карты раскрыты
Стерильный покой моей палаты, нарушаемый лишь мерным пиканьем мониторов и шелестом страниц книги, был разорван резким стуком каблуков. Этот звук не принадлежал медсестрам, которые ходили в мягких слипонах, и уж тем более не принадлежал Дмитрию, который в последнее время передвигался по клинике тенью.
Дверь распахнулась, и в облаке тяжелого, удушливого парфюма в палату вплыла Илона. На ней было облегающее алое платье, которое в белых стенах больницы смотрелось как кровавое пятно. Она выглядела безупречно — ни одной лишней волосинки, холодная маска торжества на лице.
Я медленно отложила книгу и посмотрела на неё. Мой живот, в котором бились три крошечных сердца, был прикрыт простыней, но Илона уставилась на него с такой ненавистью, будто хотела прожечь взглядом.
— Надо же, святая мученица в белых одеждах, — протянула она, подходя к кровати и бесцеремонно присаживаясь на край гостевого кресла. — Я смотрю, ты неплохо устроилась, Лиза. Весь город обсуждает твой «подвиг». Немая героиня, спасшая наследников.
Я не шелохнулась. Я просто смотрела на неё, чувствуя, как внутри нарастает холодное спокойствие. После того, что я пережила в ангаре, эта женщина казалась мне не более чем назойливым насекомым.
— Знаешь, почему я здесь? — Илона наклонилась вперед, и её глаза сузились. — Мне стало жаль тебя. Ты лежишь здесь, строишь из себя неприступную крепость, пока Дима сходит по уму. Ты думаешь, его ночные бдения у твоей койки — это любовь?
Она звонко рассмеялась, и этот смех резанул мне уши.
— Очнись, ничтожество. Дима приходит ко мне почти каждую ночь. Он сидит в моей гостиной, пьет виски и жалуется, как сильно ты его раздражаешь. Он говорит, что ты стала «странной», «сломанной». Что твоя вечная тишина и этот пустой взгляд вызывают у него только тошноту.
Я почувствовала, как один из малышей внутри резко толкнулся, будто почувствовав мой гнев. Я положила руку на живот, успокаивая его.
— Он говорит, что ты — просто инкубатор, — продолжала Илона, смакуя каждое слово. — Да, он заберет этих детей. Он даст им фамилию, окружит охраной. Но ты? Ты останешься для него той же калекой, которой была на свадьбе. Хоть десять детей ему роди — он никогда не полюбит женщину, которая не может даже крикнуть от удовольствия в его постели. Он привязан к тебе чувством вины, Лиза. Но вина — это не любовь. Это цепь, которую он мечтает порвать.
Я взяла свой планшет, который лежал на тумбочке, и медленно набрала одну фразу:
«Если он так сильно меня ненавидит, почему ты здесь, а не с ним?»
Лицо Илоны пошло красными пятнами. Она вскочила, её голос сорвался на визг:
— Потому что он вернется ко мне! Как только ты выплюнешь этих детей, он вышвырнет тебя в загородный дом, где ты будешь гнить в одиночестве, а я буду воспитывать его сына и дочерей! Ты — временная помеха, Лиза. Ты — ничто!
— Это всё, что ты хотела сказать?
Голос, раздавшийся от двери, заставил Илону подпрыгнуть на месте. Дмитрий стоял в проеме, прислонившись к косяку. Его лицо было бледным, осунувшимся, но в глазах горело такое ледяное бешенство, что воздух в палате, казалось, застыл.
Илона мгновенно преобразилась. Она прижала руки к груди, её глаза наполнились фальшивыми слезами.
— Дима! Слава богу! Эта... эта женщина... она писала мне такие гадости! Она сказала, что ты меня ненавидишь, что ты никогда не вернешься... Я просто пришла проведать её, а она...
Дмитрий медленно вошел в комнату. Он прошел мимо Илоны, даже не взглянув на неё, и остановился у моей кровати. Его рука легла на мою ладонь, и я почувствовала, как он мелко дрожит от ярости.
— Ты сказала, что я прихожу к тебе «каждую ночь», Илона? — его голос был тихим, вкрадчивым, что было гораздо страшнее крика.
— Дима, я... я просто хотела помочь...
— Помочь? — Дмитрий резко развернулся к ней. — Я не видел тебя три месяца. Я заблокировал все твои счета, я выставил твою охрану и запретил охране клиники даже произносить твое имя. Как ты здесь оказалась? Кого ты подкупила, чтобы излить свой яд на мою жену?
— Но ты же сам говорил... ты жаловался мне на неё! — Илона сделала шаг назад, натыкаясь на столик с лекарствами.
— Я никогда не жаловался на Лизу, — Дмитрий сделал шаг к ней, его лицо превратилось в маску безжалостного хищника.
— Потому что Лиза — это единственное чистое, что осталось в моей гнилой жизни. А ты... ты — грязь, которую я смыл с себя в тот день, когда понял, что могу её потерять.
Он схватил Илону за локоть — не так, как он хватал меня раньше, а с брезгливостью, будто коснулся чего-то липкого.
— Ты сказала, что она «ничтожество»? Посмотри на неё. Она выдержала пытки, она сохранила моих детей, она выносит мою ненависть и мою любовь с достоинством, которого у тебя не будет даже через сто жизней. Она — хозяйка дома Зверевых. Она — мать моих наследников. А ты — просто воспоминание о моих ошибках.
Илона попыталась вырваться, но Дмитрий сжал её руку сильнее.
— Если ты еще раз приблизишься к ней, если ты еще раз откроешь свой рот, чтобы произнести её имя... я не буду вызывать полицию. Я вызову тех людей, которые работали на Олега. И поверь, они будут рады познакомиться с тобой поближе.
Илона побледнела так сильно, что стала прозрачной. Она поняла: это не просто угроза. Это приговор.
— Убирайся, — прошептал он. — Сейчас же.
Она вылетела из палаты, спотыкаясь на своих высоких каблуках, больше не оборачиваясь. Дверь захлопнулась, и в комнате снова воцарилась тишина.
Дмитрий долго стоял, прислонившись лбом к стене.
Его дыхание было тяжелым. Наконец он повернулся ко мне. Он выглядел так, будто только что проиграл важную битву, хотя на самом деле он победил.
— Прости, — он опустился на край моей кровати, закрыв лицо руками. — Прости, Лиза. Я не знал, что она придет. Я... я действительно не хожу к ней. Я вообще никуда не хожу, кроме этого чертова порта и этой палаты.
Я смотрела на него. Илона пыталась убедить меня, что он меня не любит, но её приход доказал обратное. Его ярость была слишком настоящей. Его защита — слишком искренней.
Дмитрий поднял голову. В его глазах стояли слезы.
— Она сказала, что я никогда тебя не полюблю... Лиза, это бред. Я уже люблю тебя так сильно, что мне страшно дышать. Я люблю тебя за твою силу, за твою тишину, за то, что ты оказалась лучше и благороднее всех нас. Пожалуйста, не верь ей. Верь мне.
Я медленно протянула руку и впервые за пять месяцев сама коснулась его щеки. Она была колючей от щетины и мокрой от его слез.
Я не написала ничего на планшете. Я просто позволила ему прижаться лбом к моей ладони. Я всё еще не была готова простить его до конца, но сегодня в моей стене безразличия выпал первый кирпич.
За дверью палаты бушевал мир мафии, интриг и грязи, но здесь, в этой белой комнате, под мерный стук трех сердец, мы впервые за долгое время были просто мужчиной и женщиной. Без пальто, без масок, без лжи.
— Спасибо, что защитил меня, — пронеслось в моих мыслях.
Дмитрий сжал мою руку и поцеловал пальцы. Он понял всё без слов. В его мире это была самая большая победа.