жалкая
- Завьялова, на ребро переходи! - От стен катка отражается крик тренера, эхом разносясь по всей ледовой арене.
Полина уже второй час билась над тройным флипом, стабильно прикладываясь об лед. Колено уже раздулось от отека и гематомы, на руках ссадины в тех местах, где рукава кофты задирались, мышцы забились и каждая новая попытка хуже предыдущей.
Контроль над собственным телом уже потерян, она заходит на каждый прыжок молясь, чтобы не разбить голову, уже даже не надеется на чистые выезды. Легкие сдавливает, кислорода не хватает и хочется просто остановиться, чтобы отдышаться, но после каждого падения слышит крик тренера, и приходится снова подниматься на ноги, делать свой сложный заход и вновь больно падать об лед.
Машина для заливки льда издает громкий сигнал, оповещающий, что через две минуты все должны покинуть каток.
- Полина, быстро заходи, еще успеешь, - Она не успела порадоваться окончанию тренировки, как женщина снова обращается к ней, словно не замечая убитое состояние своей спортсменки.
И она заходит, перечить тренеру нельзя. Пальцы на левой ноге уже саднят от длительных попыток этого сложного прыжка. И вот она опять резко врезается зубцами в лед, мах ногой, группировка, три оборота и неудачное приземление. Звук глухого удара раздается на всю арену, после чего следует грохот от резкого соприкосновения тела с бортом.
- Ты раскрываешься с прыжке, бестолковая! - Слышится где-то сверху, пока Завьялова пытается встать на ноги после особенно болезненного падения.
- Извините, - Голова опущена в пол, пока она выходит со льда, тут же натягивая на лезвия чехлы.
В голове белый шум, пока над ухом тренер кричит все свои замечания, активно жестикулирует и периодически грубо хватает за локоть.
- Я буду разговаривать с твоей бабушкой, мне категорически не нравится как ты сейчас работаешь.
- Простите, Марина Юрьевна, - Сил выдать что-либо еще не было, хотелось как можно скорее уйти в раздевалку.
Родители другой спортсменки отвлекают тренера и Полина как можно скорее ретируется, встречаясь уже возле двери в раздевалку с знакомой фигурой. Колени подкашиваются и в мыслях одно единственное желание - дойти до скамейки.
- Опа, смотри, фигуристочка, - В спину прилетает насмешка от хоккеистки, что стояла рядом с Кульгавой, - Снова плакать бежишь?
Завьялова лишь сильнее сжимает челюсть, ускоряя шаг. Желание поскорее выработать иммунитет к этим непрекращающимся издевкам бьется о слабый, как она сама думала, характер девушки.
Хрупкая фигуристка устало падает на свое место, не в силах расшнуровать коньки и снять уже промокшую насквозь форму. Впереди еще долгая дорога домой, домашнее задание, неспокойный сон и потом все по кругу.
- Жалкое зрелище, - Дверь раскрывается и внутрь помещения заходит русая девушка, отбрасывая на пол большую тренировочную сумку и клюшку
- Оставь меня в покое, - Устало вздыхает, стараясь не смотреть на девушку, чтобы сердце не сжималось от боли из-за родных черт лица.
- Нужна ты мне, - Соня усмехается и следом ее подхватывают девочки из команды, отпуская неуместные шутки в сторону Завьяловой.
Она уже давно стала предметом их насмешек, человеком, в которого можно запустить тяжелым камнем и быть уверенным, что она точно не даст сдачи. Не сможет, ни физически, ни морально.
Они уничтожили ее еще месяц назад, когда под веселые смешки рассказали о том, что ее отношения с Кульгавой были не больше, чем простым спором. И заложили этот фундамент полгода назад, когда Соня впервые помогла ей расшнуровать коньки, шнурки которых, казалось, безнадежно запутались после тяжелой тренировки.
- А че, правда, что фигуристкам трахаться нельзя? Ну, типа чтобы пубертат не начинался? - Брови сводятся на переносице от неприятных слов, что потоком лились от группы хоккеисток.
- А хуй знает, вот она под Кадета легла без базара, - По раздевалке разлетаются мерзкие шутки и постоянный смех, который выжигает внутренности Завьяловой, а чемодан с формой и коньками, как назло, не поддается и молния не сдвигается даже на сантиметр.
- Смотрите там, а то она бабушке пожалуется, - Полина молчит. Она знает, что не сможет защитить себя, знает, что какие бы слова не были направлены в ее адрес, она примет их все. Как пули стрелков на расстреле, а она с поднятыми руками и без бронежилета.
- Давай уже съебывай отсюда, ваше время закончилось, - Кульгавая пинает розовый чемодан, брезгливо осматривая девушку. Пять пар глаз провожают ее хрупкий силуэт, смеются над абсолютно дурацкой шапкой с помпоном и следом забывают о ней, как о каком-то прохожем.
Завьялова утирает слезы с раскрасневшихся на морозе щек, тащит за собой этот старенький чемодан, колеса которых уже несколько раз ремонтировал дедушка. Обида за саму себя сжирает ее изнутри, она не понимала, за что с ней поступили так, когда всей командой унизили в той темной раздевалке, казалось бы, обычным ноябрьским вечером. Но время шло, а место, которое раньше было для нее спасением, превратилось в ее личный ад. И им управляла Кульгавая. Лично пуская ей пули в лоб, после того, как спасала ее только своим присутствием, своей нежностью, поцелуями и летними ночами, бесчисленное количество которых они провели вместе.
Дорога от ледовой арены до дома занимала обычно пятнадцать минут, но сегодня она не могла прийти в себя, чтобы зайти в квартиру и делать вид, что все хорошо. Она не могла показать свое состояние, опухшие покрасневшие глаза и абсолютно потухший взгляд.
Завьялова потеряла три килограмма, что для ее и так небольшого веса было критично. Сил на прыжки не оставалось, но нельзя было показать, что что-то не так. Два дополнительных слоя одежды и никто ничего не мог понять. Для тренера и семьи она была все той же девочкой, влюбленной в фигурное катание. Принцессой, с кучей мягких игрушек, светлыми волосами и милым голоском. В душе она давно погибла.
Полина шла самой долгой дорогой до дома, наворачивала круги, в попытках успокоиться, перевести дыхание и натянуть на себя маску счастья. Дома ждала еще одна война и давать лишних причин для нападок она не хотела. Просто не могла.
Чемодан казался в несколько раз тяжелее, когда она тащила его на пятый этаж, по давно развалившимся ступеням. Лампочки на третьем и четвертом этаже перегорели еще месяц назад, поэтому там приходилось идти наощупь. Поля всегда давала себе около двадцати секунд, прежде чем позвонить в собственную дверь, чтобы подготовиться защищаться и там.
- Ну что, пришла? - Бабушка встречает ее в старом фартуке и с недовольным прищуром, - Мне тренер звонила, ничего рассказать не хочешь?
- У меня сегодня не шел флип, - Полина говорит тихо, сбрасывая с себя колючий вязаный шарф, - Я надеюсь, завтра все будет хорошо.
- Надеется она, - Старушка презрительно фыркает, выжигая дыру в спине внучки, - Мы с дедом уже на пенсии, а оба пашем на работе, чтобы тебе твои коньки, да тренировки оплатить, а ты, - Она вздыхает, брезгливо махнув рукой, - Неблагодарная.
- Прости, - Опущенная голова уже стала привычкой. Она могла бы рассказать о боли в ноге, о том, что ей не хватает сил, чтобы отрабатывать каждую тренировку на максимуме своих возможностей, но это приведет лишь к очередной порции нотаций, поэтому Завьялова молча соглашается со всем, желая как можно скорее проскользнуть к себе в комнату, а после этого потратить еще час на то, чтобы обработать все свои раны и ушибы.
О них тоже нельзя было рассказывать, по мнению бабушки, каждый ушиб - это ее лень и нежелание кататься хорошо. За каждое падение били сильнее, чем она сама ударялась об лёд. Проще было молчать и не подавать виду.