8.
от автора: вот это да, я жива. вроде бы. это не точно. я бы пошутила «и года не прошло», но прошло два, так что шутка не получилась.
держите не то что бы стекло, но очередную фантазию на тему разбитого Соукоку с Дазаем, реакция которого — немного «никанон», но все ради стекла, не так ли?
***
Он смотрит на него — молча. Дазай ничего не говорит — смотрит точно так же. Изучает. Оценивает. Прикидывает, насколько Чуя вырос с последней их встречи много-много лет тому назад — во всех смыслах.
— Дазай...
В лесу возле домишки, где Гильдия припрятала одаренного с одной из самых ебанутых, по мнению Чуи, способностей, тихо и сумрачно. Ночной ветер продувает легкий плащ эспера насквозь. От этого паршивее.
— Да, Чуя? — невозмутимо отвечает Осаму равнодушно, поднимая голову. Рыжему становится до одури мерзко смотреть на него, на этот отвратительный светлый непрактичный плащ (в Мафии никто не носит светлое — слишком хорошо заметна кровь), на руки в бинтах — но тошнее всего смотреть в чужие глаза.
Морская синь и кофе. Ликер Блю Кюрасао и виски. А хотя нет, аналогия получше — синий абсент и хороший коньяк; так хотя бы понятно, почему отношения херня херней.
— «Да, Чуя»? — повторяет Накахара медленно сквозь зубы, почти передразнивает. — Это, блять, все, что ты можешь мне сказать? — кулаки сжимаются сами. — Даже не так — это все, что ты хочешь мне сказать после всей херни, которую вытворил?
— Все может быть. — односложно отвечает Осаму, чуть наклоняя голову. — Я подумаю.
И у Чуи от этого «все может быть» слова застревают в горле. Соукоку, Осаму, совместная работа, одна служебная квартира на двоих, статус «самый разрушительный дуэт одаренных в истории» — все это... было. Давно. Это было ужасно давно, Чуе кажется, что где-то в прошлой жизни, потому что сейчас он стоит, как конченный придурок, в этом дебильном лесу, смотрит на несчастного суицидника, с которым когда-то работал — и понимает, что совсем не знает стоящего перед ним человека.
— Чуя, — небрежно говорит шатен. — у тебя такое лицо, будто ты...
— Знаешь, кто ты после этого? — перебивает его Накахара, и его губы складываются в гримасу, похожую не то на оскал, не то не готовый вырваться из глотки крик. — Знаешь?
Шаг навстречу, второй, быстрее, третий (он с трудом удерживает себя от того, чтобы замахнуться и ударить) — рука в черной перчатке быстро сгребает чужие грудки в кулак, дергает вниз, заставляя нагнуться. Дазай не противится — на удивление.
— Осаму, ты... Ты уебок, мразь и предатель, ты...! — и Чуя неожиданно не находит больше слов даже у себя в голове, встречаясь с ним взглядом.
«...ты пидорас, потому что пропал без предупреждения, я тебя обыскался, поставил город и Мафию на уши, мне было на тебя не плевать, а теперь все, что ты можешь мне сказать — "да, Чуя?"!»
«...ты пидорас, потому что заставил меня пережить все стадии принятия неизбежного и беспомощности, а теперь ведешь себя так, будто ничего не произошло!»
«...ты пидорас, потому что...»
— ...а, толку с тобой говорить, — с разочарованием фыркает Чуя, отпуская чужой плащ. Говорить и правда ни к чему: ходят слухи, что Дазай едва ли не всевидящ и всезнающ (что в общем-то правда), так что если ему правда не плевать — наверняка прочитал все по глазам, а этого хватит с лихвой. Нет у Накахары настроения и желания перед мудаками сантиментами разбрасываться. Вот еще.
«Сумрачно, прохладно, тихо, стремно — хорошая такая обстановка, чтобы погонять свое, раз случай подвернулся...»
Когда Чуя отворачивается, чтобы уйти (хотя какое, у них еще совместное задание впереди, и от этого тошно), за спиной вздыхают — длинно, растянуто, почти печально.
— Чуя, — его окликают.
— Чего тебе, — огрызается эспер неохотно.
— Мне... жаль. Прости.
...И это все, что Накахара хотел услышать от Дазая все эти годы.