47. Сознание хрупкая вещь
Молчание затянулось.
Тёплое, но хрупкое — словно его можно было разрушить одним словом.
И это слово всё равно прозвучало.
— Мам… — тихо сказала Т/и.
Мама отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть дочери в глаза.
— Да, солнышко?
Т/и сглотнула. Взгляд стал другим — не растерянным, не слабым. Твёрдым. Слишком взрослым.
— Где он?
Айзек напрягся мгновенно. Его пальцы сжали край кровати.
— Т/и…
— Нет, — она покачала головой. — Я должна знать.
Мама опустила взгляд.
— Он жив. Под следствием. Его сознание… нестабильно после всего, что произошло.
Т/и закрыла глаза. Вдох. Выдох.
Когда она снова посмотрела вперёд — в глазах больше не было слёз.
— Этого недостаточно.
В комнате стало холоднее. Даже прабабушка, стоявшая у двери, подняла голову.
— Я умерла, — спокойно сказала Т/и. — Я умерла, потому что он решил, что имеет на это право.
Она перевела взгляд на Айзека.
— Он убил его. А потом… сломал меня.
Айзек тихо выдохнул её имя, почти умоляюще.
— Я не хочу, чтобы он просто жил дальше, — продолжила Т/и. — Не хочу, чтобы он помнил, что сделал, и при этом оставался собой.
Мама побледнела.
— Т/и… что ты имеешь в виду?
Т/и медленно села, несмотря на слабость.
— Я хочу уничтожить его сознание. Всё, что делает его им.
Пустота вместо мыслей. Вместо контроля. Вместо власти.
Энид ахнула.
— Это… это опасно.
— Я знаю, — Т/и кивнула. — Но я чувствую это. После того, где я была… я могу.
Прабабушка подошла ближе.
— Ты была между мирами, — сказала она медленно. — Такие, как ты, возвращаются… изменёнными.
— Я не хочу быть жертвой, — твёрдо сказала Т/и. — Ни сейчас. Ни потом.
Айзек встал. Его голос был низким, сдержанным, но дрожал.
— Если ты пойдёшь этим путём… я буду рядом.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Но я не позволю тебе потерять себя.
Т/и посмотрела на него долго. Потом кивнула.
— Поэтому я и говорю об этом сейчас. Не в одиночку.
Мама Т/и закрыла лицо руками, плечи дрогнули.
— Я ненавидела его за то, что он сделал… — прошептала она. — Но я боялась, что месть заберёт тебя.
Т/и мягко коснулась её руки.
— Это не месть. Это — конец.
Прабабушка тяжело вздохнула.
— Уничтожить сознание — значит стереть человека, оставив тело.
Она посмотрела на Т/и.
— Ты уверена?
Ответ был без колебаний.
— Да.
За окном поднялся ветер.
И где-то глубоко внутри дома что-то словно щёлкнуло —
будто история действительно подошла к точке, после которой назад дороги нет.
Т/и медленно подняла взгляд. На губах не было улыбки — только холодное, выверенное спокойствие.
— Он же думает, что я мертва… — сказала она тихо. — Я буду являться неожиданно… чтобы он тихо сходил с ума.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым.
Энид вздрогнула.
— Т/и…
— Нет, — перебила она мягко, но твёрдо. — Он жил, будучи уверенным, что управляет всем. Что решает, кто имеет право дышать.
Она чуть наклонила голову.
— Теперь пусть живёт с мыслью, что мёртвые смотрят на него.
Айзек шагнул ближе. Его лицо было напряжённым, но он не отвёл взгляд.
— Ты говоришь не как человек, — тихо сказал он. — Ты говоришь как тень.
Т/и посмотрела на него.
— Я была тенью. Там… между.
Она положила ладонь ему на грудь, чувствуя сердцебиение. — Но я вернулась. И я знаю, как он боится.
Прабабушка медленно кивнула.
— Являться — не значит касаться. Иногда достаточно присутствия. Шагов. Отражений. Голоса во сне.
Мама Т/и побледнела.
— Ты хочешь сломать его изнутри…
— Я хочу, чтобы он сам разрушился, — ответила Т/и. — Без крови. Без выстрелов.
Её голос стал ниже. — Чтобы каждую ночь он задавался вопросом:
если она здесь… то что ещё вернулось?
Айзек сжал её руку.
— И когда ты почувствуешь, что зашла слишком далеко?
Т/и посмотрела на их сцепленные пальцы.
— Тогда ты остановишь меня.
Он кивнул.
— Всегда.
В комнате снова стало тихо. Но это была уже не тишина страха —
это была тишина перед неизбежным.
Прабабушка повернулась к окну.
— Он начнёт чувствовать тебя, — сказала она. — Раньше, чем увидит. Сознание — хрупкая вещь.
Т/и медленно откинулась на подушки, прикрывая глаза.
— Пусть, — прошептала она. — Я слишком долго была мёртвой.
Теперь его очередь бояться жизни.
Айзек остался рядом, не выпуская её руки.
И где-то далеко, в мире, где один человек был уверен, что прошлое похоронено,
что-то уже начало шевелиться.
Т/и выдохнула и вдруг чуть усмехнулась — устало, но уже без той ледяной тяжести.
— Ладно… — сказала она тише. — Не сегодня. Сегодня я просто хочу… чай. И одеяло. И чтобы никто больше не стрелял.
Энид моргнула, а потом нервно рассмеялась.
— О, слава всем возможным силам, ты снова нормальная.
Айзек тоже выдохнул, будто только сейчас позволил себе расслабиться.
— Я уже думал, что мне придётся следить за тобой двадцать четыре на семь.
— А ты и так будешь, — фыркнула Т/и. — Добровольно.
Мама мягко улыбнулась сквозь слёзы и осторожно погладила дочь по волосам.
— Ты всегда была страшной… но в хорошем смысле.
Прабабушка хмыкнула, опираясь на трость.
— Страшная с чувством меры — редкий дар.
Роуэн, всё это время молчавший, наконец подал голос:
— С медицинской точки зрения… ей сейчас реально нужен чай. И сон. И никакой экзистенциальной мести до утра.
— Скучный ты, — протянула Т/и, но уголки губ дёрнулись вверх.
Айзек наклонился ближе.
— Сахар? Мёд?
— Мёд, — ответила она, не задумываясь. — И если ты опять исчезнешь больше чем на пять минут, я устрою сцену.
— Принято, — улыбнулся он. — Я никуда.
Энид уже шла к двери.
— Я принесу плед. Тот самый. И не спорь.
Т/и закрыла глаза, позволяя себе просто быть.
Живой. В безопасности. Не одной.
А месть…
Пусть подождёт.
Энид вернулась почти сразу — с пледом и слишком довольным выражением лица, словно выполняла важнейшую миссию в своей жизни.
— Так, — сказала она, аккуратно укрывая Т/и. — Это официальный плед восстановления после смерти. Пользуйся с умом.
— Обязательно, — пробормотала Т/и, зевая. — Буду носить как корону.
Айзек протянул ей кружку с чаем. От неё поднимался пар с запахом мёда и трав.
— Осторожно, горячий.
Она сделала маленький глоток и тихо вздохнула.
— Вот теперь… я точно жива.
Мама улыбнулась и села на край кровати.
— Ты всех нас напугала до полусмерти. В следующий раз — предупреждай.
— В следующий раз я просто просплюсь, — серьёзно ответила Т/и, а потом не выдержала и усмехнулась.
В комнате стало легко. По-домашнему.
Роуэн посмотрел на часы.
— Если что, официально заявляю: сегодня никаких ритуалов, откровений и разговоров о загробном.
— Поддерживаю, — кивнул Люцион. — Максимум — печенье.
— Я за, — тут же отозвалась Т/и. — После возвращения с того света мне положено печенье.
Айзек наклонился ближе и тихо сказал:
— Завтра будет тяжело. Вопросы. Люди.
Она посмотрела на него спокойно.
— Завтра мы справимся. Сегодня — просто здесь.
Он кивнул и остался рядом, их плечи соприкоснулись.
За окном мягко шумел вечерний ветер.
Дом снова жил обычной жизнью — без выстрелов, без тьмы, без прощаний.
И этого было достаточно.