40. Конец?
Т/и вбежала во внутренний двор и резко остановилась.
Мир словно оборвался.
Во дворе стояла мёртвая тишина — та самая, что давит на уши сильнее любого крика. Люди жались друг к другу, цепляясь за чужие куртки и руки, будто только так можно было остаться в реальности. Никто не двигался. Никто не дышал полной грудью.
Отец стоял неподвижно, с вытянутой рукой.
В его ладони был пистолет.
Он был направлен на Айзека.
У Т/и перехватило дыхание. Лёгкие отказались работать, в груди разлился холод. Ноги онемели. Она хотела закричать, броситься вперёд, закрыть его собой — но тело предало её, оставив стоять, как каменную.
Айзек стоял напротив — спокойно, слишком спокойно. В его лице не было страха. Только принятие. Будто он уже знал, чем всё закончится.
Глаза Т/и задрожали. Слёзы застилали взгляд.
В стороне — Энид, белая как снег, дрожащая, прижавшаяся к Аяксу.
Ксавье, Кай, Роуэн — застывшие, с расширенными зрачками, словно перед неминуемой катастрофой.
— Я же говорил! — сорвался отец. — Говорил, что не дам вам быть вместе!
— Стой!! Нет!!
Крик Т/и разорвал воздух.
Но было уже поздно.
Щелчок курка прозвучал оглушающе громко.
Выстрел.
Пуля вошла Айзеку в живот. Его тело дёрнулось, словно его ударили изнутри, и он рухнул на холодный снег.
Мир для Т/и рухнул вместе с ним.
Она сорвалась с места, упала рядом, подхватила его голову. Слёзы полились потоком, горячие, неконтролируемые, падая на его лицо.
Айзек с трудом улыбнулся. Уголки губ дрожали. Его дыхание было неровным, тяжёлым. Веки опускались, словно он боролся со сном, который не должен был принять.
— Я… люблю тебя…
Это прозвучало почти шёпотом.
Последним.
Его глаза закрылись.
Т/и прижалась лбом к его лбу, рыдая так, будто её разрывали изнутри. Пальцы судорожно сжимали его волосы, будто она могла удержать его здесь, силой своей боли.
— Н… нет… прошу… не уходи… пожалуйста… нет…
Её крик вырвался внезапно — хриплый, надломленный, нечеловеческий. Он прокатился по двору, отражаясь от стен, врезаясь в сердца всех, кто это слышал.
Энид захлебнулась рыданиями, вцепившись в Аякса.
Парни не смели даже шагнуть.
Отец стоял, выпрямившись, с пустым взглядом — довольный, холодный.
Вокруг них вспыхнул огонь. Резкий, яростный, словно отражение её боли. Пламя взметнулось вверх, освещая двор оранжевыми вспышками.
Руки Т/и дрожали. Губы тряслись так, что она едва могла говорить.
— П… пожалуйста… открой глаза… Айзек… — слёзы капали на его щёки. — Я… я всё вспомнила… слышишь?..
Я люблю тебя… так сильно…
Она взяла его руку — холодную, тяжёлую — и прижала к своей щеке.
— Открой глаза… умоляю…
Но ответа не было.
Огонь внезапно погас, оставив только выжженный круг на снегу и запах гари.
Т/и медленно, почти нежно, опустила его руку на живот.
Поднялась.
В один шаг она оказалась перед отцом. Он не отреагировал.
Пощёчина прозвучала оглушительно.
— Я ненавижу тебя! — сорвалась она. — Слышишь?! Ненавижу!!!
Он лишь холодно посмотрел.
— Я предупреждал.
Т/и выбила пистолет и тут же подняла его. Отступив, вытянула руку.
Энид судорожно сжала Аякса.
Ксавье шагнул вперёд.
— Т/и… не надо… — его голос дрожал, хотя он пытался быть спокойным.
Т/и развернулась. Она засмеялась — пусто, истерично, как будто этот смех был последним щитом от полного безумия.
— Я… я не буду его убивать… — пистолет дрогнул. — Это слишком просто…
Я сделаю так, чтобы он мучился… всю оставшуюся жизнь…
Она подошла к Айзеку.
Встала рядом.
Приставила пистолет к своему животу и подняла взгляд.
— Я… я не смогу… — прошептала она. — Я всё вспомнила… всё…
Ребят…
— Т/и, нет!! — закричал Ксавье.
— Я люблю вас… — её голос был почти нежным. — Очень…
Она улыбнулась сквозь слёзы.
И нажала на курок.
Выстрел.
Кровь выступила на губах.
Т/и рухнула на снег.
Ксавье подхватил её, прижимая к себе. Глаза Т/и медленно закрывались.
— Простите… — прошептала она.
И всё стихло.
Энид упала на колени. Её крик был таким же отчаянным, как и крик Т/и раньше. Аякс пытался удержать её, но сам дрожал.
Кто-то плакал.
Кто-то смотрел в пустоту.
Руки Айзека и Т/и всё ещё были сцеплены — даже в смерти они не отпустили друг друга.
Отец стоял неподвижно. Потом его ноги подкосились. Он упал на колени рядом с телом дочери. Внутри него что-то окончательно сломалось — навсегда.
Ксавье смотрел на Т/и, не в силах поверить, что её больше нет.
***
Их похоронили рядом.
Два надгробия стояли бок о бок, почти касаясь друг друга, словно даже холодный камень не мог разлучить их.
У могил всегда лежали свежие цветы — кто-то приходил каждый день, молча меняя увядшие лепестки на новые. Земля ещё не успела осесть до конца, и тишина вокруг была особенно звенящей, пропитанной скорбью.
Им позволили быть вместе.
Даже после смерти.
Но разве смерть — это конец?
Или лишь граница, за которой начинается нечто большее?