44. Ловушка
– Поразительно, – как всегда, бесстрастным тоном произнес Северус, пытливо вглядываясь в черты Гиневры. – Но ведь с тобой никогда такого не бывало, – он не спрашивал, а утверждал.
– Не бывало, – согласилась Гиневра. – Всегда чувствовала эту силу в себе. Даже когда долго носила амулеты. Она... теплилась у меня в груди. Искра была всегда.
Гермиона недоумевала. Что произошло? То есть, она догадывалась, почему проклятие, судя по всему, спало, однако... это было бы слишком просто. И как-то стыдно. «Хотя вполне в традициях язычества», – подумала она. Пока Гиневра приходила в чувство, она успела десять раз передумать все возможные причины этого происшествия и, кажется, прозреть. Все было элементарно. Теперь ей казалось смешным, что она в первую очередь подумала о такой дикости, как жертвоприношения. Под «невинной кровью» имелось в виду совсем другое.
– У меня осталось зелье, чтобы проверить... – начал Северус, но умолк.
Гиневра посмотрела на него больным взглядом, словно умоляющим не давать ей ложных надежд.
– Ты, в самом деле, думаешь, что она могла исчезнуть? – глухо прошептала она.
Северус мгновение помолчал.
– Тебе лучше знать, – подумав, ответил он. – Но я считаю, стоит проверить.
Гиневра отвела взгляд и некоторое время разглаживала складочки на одеяле.
– Да, конечно, – после продолжительной паузы кивнула она.
Северус поднялся и поспешно вышел, напоследок бросив на Гермиону подозрительный взгляд. Она сохранила совершенно невинную мину – все равно уличить ее он бы не смог, потому что не знает, в чем именно обвинять и подозревать. Мысль, что Северус Снейп не знает чего-то, что знает она, несказанно тешила ее самолюбие.
Щенок спаниеля засеменил следом за Снейпом – он теперь повсюду следовал за ним, – и едва успел прошмыгнуть в закрывающуюся дверь.
– Никогда не думала, что смогу испытать это ощущение в отсутствие Темного Лорда, – внезапно произнесла Гиневра.
Гермиона непонимающе уставилась на нее.
– Мечтала, но всерьез никогда не верила, – Гиневра уселась в постели и взяла с тумбочки амулет, принявшись вертеть его в руках. – Когда ношу амулет, то просто чувствую упадок сил. Это другое. Я будто потихоньку превращаюсь в сквиба. И это невыносимо, – она смотрела прямо перед собой. – А вблизи Темного Лорда у меня появлялась возможность чувствовать себя волшебницей, но не проклятой. Здоровой, – она встрепенулась и с неловким видом поспешила пояснить: – В нашей семье запрещалось говорить о проклятии, они это называли «болезнью». Они и я, конечно. Правильно бы сказать «мы», но язык не поворачивается. Они... слишком много горя мне принесла именно семья моих родителей.
Гермиона смотрела на нее во все глаза, ловя каждое слово и напряженно замерев.
– Все же, как я ни боялась Темного Лорда – а я боялась его с самого начала, – говорила Гиневра, – но это ощущение, когда моей силы словно нет... поначалу оно мне очень нравилось, – она криво усмехнулась. – Я себе в этом никогда не отдавала отчет, но мне кажется, что именно из-за этого краткого мига ощущения своей нормальности я поначалу уважала его. Представляешь?
Гермиона ничего на это не ответила, но и не почувствовала отвращения, какого, кажется, боялась и ожидала с ее стороны Гиневра. Горько усмехнувшись и потерев лоб, ее мать продолжила:
– Не будь я так восхищена Северусом и его друзьями и, возможно, я стала бы фанатичкой. Я была бы благодарна Темному Лорду безгранично, я бы его боготворила. Но, к счастью, Северуса я встретила раньше, – она опустила глаза и отложила амулет, затем подытожила: – Вот такая я жалкая.
Гермиона отрицательно помотала головой.
– Не жалкая, – с укоризной ответила она.
Гиневра опять горько усмехнулась, но Гермиона не позволила ей заговорить:
– Ты не должна постоянно заниматься самоедством. Это сводит с ума. И не имеет значения, когда твои близкие воспринимают тебя такой, какая ты есть.
Гиневра посмотрела на нее.
– Ты должна быть счастливой, – требовательно добавила Гермиона. – Ради Северуса.
Гиневра отвела взгляд, хмыкнула, продолжая чему-то грустно улыбаться.
– Я все упустила, – наконец, вымолвила она глухим надломленным голосом. – Родить ребенка и не видеть его первых шагов, не слышать его первых слов, не провожать впервые в Хогвартс...
Гермиона бы покривила душой, если бы сказала, что ей тоже жаль, что у них всего этого не было. Все-таки Джин Грейнджер была для нее лучшей мамой, любимой мамой. Она не была сиротой и никогда, ни разу в жизни не чувствовала себя чужим ребенком. Поэтому она сказала другие, но честные слова:
– Если проклятье разрушено, ты могла бы еще родить ребенка. Жизнь волшебницы длиннее, чем у маглов, и молодость тоже. Ты могла бы родить мальчика.
Гиневра вскинула на нее глаза – она казалась изумленной и даже застигнутой врасплох. Должно быть, она ни о чем таком и не помышляла.
В этот миг дверь приоткрылась, и в комнату вошел Северус с флаконом зелья и мисочкой в руках. Гермиона с трудом сдержала смех: щенок скользил за ним по полу, уцепившись зубами за полу длинной черной мантии. Северус при этом оставался непоколебимо суров.
Сделав все необходимые приготовления, он уколол Гиневре палец и стряхнул капельку в зелье. Все трое напряженно уставились в миску, ожидая, когда зелье поменяет цвет. И действительно – оно из почти черного окрасилось в тот же грязно-белый оттенок, что и у Гермионы когда-то. Гиневра испустила взволнованный вздох, вскочив в постели и не отрывая глаз от зелья, словно ожидая, что сейчас оно снова станет черным. Гермиона тоже испытала облегчение, хотя и была практически уверена в результате. Ее накрыла волна торжества. Проклятье снято! И теперь еще есть надежда, что род ее отца не прервется!
– Это точно? Зелье... оно не испортилось? – дрожащим голосом произнесла Гиневра.
– Сомнений быть не может, – задумчиво протянул Северус и, наконец, оторвал взгляд от зелья. Через мгновение он повернулся к Гермионе и, впившись в нее черными глазами, бросил: – Любопытно.
– Да! Это прекрасно! – живо отозвалась она, ничуть не смутившись под его взглядом. Ее вдруг развеселила своим бесстыдством мысль, что способ разрушить проклятье оказался таким приятным. Точнее, ее развеселило знание того, что для Северуса эта мысль останется тайной. Такое предположить он бы не смог. Да и вообще, ее мысли теперь всегда под надежным замком – его нельзя открыть, только взломать. Это обстоятельство переполнило ее радостью нашкодившего котенка, и Гермиона в избытке чувств крепко обняла Гиневру.
– Вот все и закончилось, – прошептала она.
Гиневра крепко сжала ее в ответ, и они почти одновременно посмотрели на Северуса. Он сидел на краю кровати с напряженным и несколько скованным видом. Гермиона и Гиневра заговорщически переглянулись и расплылись в улыбках.
– Что? – спросил Северус, явно почуяв недоброе.
– Ну-ка иди сюда, – потребовала Гиневра, и, не успел суровый зельевар понять, в чем дело, как они с Гермионой схватили его за плечи и втянули в общее объятие.
– Что за выдумки, – пропыхтел Северус, страшно смутившись, стараясь скрыть свое смущение и злясь на то, что это ему не удается, отчего Гермионе и Гиневре становилось только веселее. Они и не думали отпускать отчаянно сражающегося с ними Снейпа, хохоча над его попытками сохранить свою степенность и напыщенность. Малыш-спаниель, наконец, каким-то образом взобрался на постель и с воодушевлением принялся лизаться.
– Ну, все, – Северус вывернулся из женских объятий и, схватив щенка за шкирку, поднес к лицу и сурово процедил: – Нельзя залезать на кровать.
Примерно таким же тоном он разговаривал с первокурсниками в Хогвартсе. Щенок радостно тявкнул в ответ и лизнул его в нос, быстро-быстро махая обрубком хвоста.
Гермиона с Гиневрой вновь расхохотались.
***
Блейз не знал, чем закончится для него эта встреча, но, по правде говоря, он об этом и не думал. Он просто двигался вперед, как во сне, целеустремленным шагом, но без четкой цели. Он затруднялся сказать, на чем основана его уверенность, но знал точно – он должен отправиться в поместье отца, он должен его увидеть... или что-то с ним сделать? Об этом задумываться нельзя, иначе вся решимость пропадет: в своем превосходстве он не только не был убежден, но очень даже наоборот. И он не хотел думать, как подставит всех, если попадется в лапы отца и его друзей со своей далеко не самой блестящей ментальной защитой. Эгоистично, конечно, но Блейз не мог себя пересилить.
Поэтому выбрав ночь, когда на крепостной стене дежурил кто-то из Уизли, – о том, чтобы ему удалось прошмыгнуть мимо лордов или Люпина, и речи быть не могло, – Блейз успешно выбрался из поместья и аппарировал.
Поместье Забини спало, такое же самодовольное и уверенное в своей полной безопасности, как и его хозяин. Блейз сглотнул, глядя на темные окна особняка. Он никогда не был здесь счастлив, а сейчас к привычному для него чувству отвращения примешивался страх. Зачем он здесь? Вопрос, ответ на который был слишком страшен, чтобы быть произнесенным даже мысленно, хотя он уже однажды выкрикивал его в исступлении. И уйти Блейз не мог – поместье притягивало его, как магнитом.
И он вошел. Странно, но ничто не препятствовало его продвижению вперед – так, будто он все еще был нелюбимым, но все же хозяйским сыном, «мастером» Забини. Интересно, почему? Отец настолько пренебрегал им, что напрочь забыл о его существовании? Или (что более вероятно) он рассчитывал, что после гибели матери Блейз все же придет к нему мстить, и тогда Даниэль сможет поймать его и узнать все, о чем известно ему самому? Блейз на мгновение замер в нерешительности. Если его намерения пойдут прахом...
Тряхнув головой, он отогнал сомнения и угрызения совести и толкнул дверь отцовской комнаты. Он даже не удивился, обнаружив его сидящим в полутьме у догорающего камина – будто именно так все и должно быть.
Даниэль медленно повернулся. Одно бесконечное мгновение они смотрели друг другу в глаза, а затем губы отца искривила его неизменная презрительная усмешка. И сознание Блейза словно отключилось.
– Авада Кедавра! – вскричал он, выбрасывая вперед руку с зажатой в ней палочкой.
Даниэль плавным движением выскользнул из кресла, и проклятье пролетело мимо. Еще одно неуловимое скользящее движение – и в руке отца оказалась волшебная палочка. Только теперь Блейз по-настоящему поразился собственной самонадеянности – ведь он прекрасно знал, что Даниэль блестящий дуэлянт, и ему до него далеко. Понимание этого только сильней вывело Блейза из себя, и он принялся беспорядочно метать проклятья – все подряд, какие приходили ему на ум. У него была неплохая скорость в дуэли, но все же недостаточная, чтобы тягаться с Даниэлем Забини. Отец почти не колдовал – он забавлялся, легко уклоняясь от сумбурных атак Блейза и время от времени выставляя щит. Движения его были точно выверены – он не тратил лишних шагов или взмахов палочкой, и, в принципе, уже имел с десяток возможностей одним ловким заклятьем обезвредить противника. Все это Блейз отмечал краем сознания, злясь еще больше оттого, что Даниэль просто играет с ним. Мерлин, отец был единственным, с кем хладнокровному, в общем-то, Блейзу не удавалось сдерживаться. Совсем. Кровь стучала в голове, и ярость застилала глаза – верный признак того, что он непременно проиграет, однако ничего с собой поделать он не мог. Он только ярился и становился еще уязвимее.
– Слабак! – выплюнул Даниэль и издевательски захохотал.
Блейз крепче стиснул зубы. Ничего ответить он не мог – все силы уходили на этот бессмысленный поток заклятий, не достигающих цели, а только изматывающих его. Изумительно: способность анализировать происходящее по-прежнему не изменяла ему, однако взять себя в руки он все равно не мог. Он словно наблюдал себя со стороны. И вывод из этих наблюдений был только один: ты проиграешь.
– Ты мне надоел, – вдруг скучающим тоном объявил Даниэль, и таки воспользовался подходящим моментом, чтобы ударить Блейза черным лучом в живот.
Блейз согнулся пополам, а потом и вовсе рухнул на пол: казалось, внутренности накручивает на огромную вилку. Он глухо застонал, до крови прикусив губу. Только бы не завопить вслух – такого подарка делать отцу он не хотел, не мог себе позволить. Он прижал руки к животу, скрючившись на полу, извиваясь и поскуливая. Секунды растянулись в годы. Живот превратился в один жуткий комок боли, его словно рвали на части когти каких-то тварей.
Когда все закончилось, Блейз хватил воздух ртом, поперхнулся, и его стошнило на пол. Попытавшись подняться на колени, он ощутил, как живот свело болью, не такой сильной, как под действием проклятья, однако он без сил рухнул обратно на пол, скорчившись и обливаясь потом. Боль и слабость были настолько сильны, что он уже без злости, как-то лениво отметил про себя, что это очень унизительно – валяться вот так у ног этого подонка. Худшее, что могло произойти.
Даниэль предусмотрительно призвал волшебную палочку Блейза, прежде чем приблизиться к нему – при всей уверенности в своих силах этот гад всегда был предусмотрителен и чрезвычайно осторожен.
– Я знал, что ты придешь, – уведомил отец, и издевательским тоном добавил: – Мое самое большое разочарование, – он остановился над Блейзом и перекатился с носков на пятки и обратно, заложив руки за спину. – Должно быть, все потому, что мать слишком много носилась с тобой в детстве, – веселым тоном подытожил он и осклабился. – Но сегодня ты в кои-то веки оправдал мои ожидания своим приходом. Поздравляю, сын.
Блейзу очень хотелось послать его, однако боль в животе все еще была слишком сильна – он едва мог дышать. Постояв над ним, отец двинулся дальше по комнате, поскрипывая подошвами своих начищенных до блеска туфель и мурлыча себе под нос легкомысленный мотивчик из какой-то оперетты. Настроение у Даниэля было превосходное. Блейз перевернулся на спину и вдохнул поглубже. Стало легче. Он продолжал лежать, собираясь с силами, пока Даниэль расхаживал по комнате, явно придумывая, как с ним лучше поступить. Должно быть, знай он о последнем козыре Блейза, то не был бы так спокоен. Но Даниэль при всей своей предусмотрительности никогда даже не рассматривал возможности того, что Блейз унаследует его талант. «Ты весь в этих никчемных Морроу, – любил повторять лорд Забини, брезгливо кривясь и брызгая слюной при каждом слове, отчего его точеное красивое лицо искажалось до неузнаваемости. – Твоя мать – нищенка, и вы двое обязаны мне всем! Запомни это!» В его глазах Блейз всегда был слабовольным неудачником, и поэтому Даниэль предпочитал считать его целиком и полностью сыном рода Морроу.
Сделав над собой усилие, Блейз сел. Даниэль остановился поодаль, разглядывая его, как какую-то невиданную, но любопытную форму жизни – с чисто исследовательским, холодным интересом. Этот человек был неспособен на какие-либо положительные чувства. Ему были знакомы только презрение и ненависть.
– Почему ты такое ничтожество? – произнес Даниэль, прищурив глаза. Казалось, ему в самом деле хотелось найти ответ на свой вопрос. Для него любой, кто не мог поднять руку на другого человека или даже просто на другое живое существо, был «ничтожеством». В его глазах желание убивать было истинной храбростью, даже доблестью. И единственным понятным ему «достоинством».
Этот вопрос Даниэля вызвал новую вспышку ненависти в душе Блейза. Он усмехнулся: отец сам давал ему возможность быть сильнее.
– Всегда хотел задать тебе тот же вопрос, – глухо произнес Блейз.
Даниэль презрительно фыркнул и скривился, всем своим видом выражая удивление наглостью «ничтожества».
– Думаешь, ты один способен на ненависть? – добавил Блейз.
Даниэль закатил глаза, все еще не воспринимая его всерьез.
– На ненависть, которая убивает, – закончил Блейз.
На короткое мгновение на лице отца отразилось недоумение, затем – недоверие и изумление, и тогда Блейз, наконец, до конца убедился, что источник этой силы действительно всегда – ненависть.
И Даниэль Забини почувствовал действие собственной силы на себе.
***
Регулус с чрезвычайно сосредоточенным видом распределял фотографии в свадебном альбоме Нарциссы – сама леди Макнейр временно потеряла интерес ко всему, кроме своего мужа. Воспользовавшись редкой минутой уединения, Гермиона примостилась в одном кресле с Регулусом, перекинув ноги через подлокотник и опершись спиной о его бок, и рассматривала старые семейные альбомы Блэков. Сидеть вот так вот, прижавшись к боку Регулуса, было в высшей степени приятно и уютно.
– Чудеса! – вдруг воскликнул Регулус, вскинув голову от альбома.
– Ты о чем? – лениво поинтересовалась Гермиона, продолжая изучать приглянувшуюся ей фотографию. На ней был изображен Регулус лет восьми, в костюме для охоты, точно повторяющем взрослые фасоны. От этого мистер Блэк смотрелся особенно мило и чуточку заносчиво. Или не чуточку: Регулус стоял, высоко вздернув подбородок и плутовато усмехаясь в камеру, со скрещенными на груди руками. У его ног вертелся блестящий представитель породы хортов, то и дело принимаясь обнюхивать почву и нетерпеливо метаться из стороны в сторону. Когда хорт становился чересчур навязчивым, Регулус с возмущенным видом отгонял его и опять принимал полную достоинства позу, явно подражая кому-то из взрослых. Гермиона улыбнулась и решила, что ей очень хочется, чтобы их будущий сын был таким же очаровательным мальчишкой.
– Я все думаю, каким же образом было разрушено проклятье? – вопросил Регулус, выпрямившись в кресле и обняв Гермиону вокруг талии.
Она откинула назад голову, устраиваясь у него на груди.
– Ну, возможно, этому посодействовали мы, – уклончиво ответила она и ткнула ногтем в хорта. – Это была твоя собака?
– Да, ее звали Тарт, – ответил Регулус и недоуменно полюбопытствовал: – Как мы могли посодействовать?
Гермиона усмехнулась и вкратце пересказала свою оригинальную гипотезу. Блэк некоторое время сохранял философское молчание, наконец выдал:
– Ага.
Гермиона, которая не могла видеть его лица, лукаво поинтересовалась:
– Ты там не смутился случаем?
Регулус насмешливо фыркнул.
– Нет, просто я вдруг представил, как ты объясняешь это Северусу и... – он как-то злорадно хохотнул.
– Ему я ничего такого говорить не стала, разумеется, – ворчливо отозвалась Гермиона, стукнув Блэка по колену.
Он опять засмеялся, а потом крепче обнял принявшуюся мстительно щипаться Гермиону.
– Ладно-ладно, молчу.
Гермиона вернулась к созерцанию фотографии.
– Странное имя – «Тарт», – сказала она.
Регулус кашлянул.
– Ну, мне ее подарили на шестилетие, – ответил он. – И... Тарт – это сокращение от «тарталетка».
– Тарталетка? – Гермиона извернулась, чтобы заглянуть ему в лицо. – Серьезно? Регулус Блэк назвал собаку в честь пирожного?
– Мы с Циссой обожали их, – сказал Регулус с таким видом, будто поражался, как можно не знать таких священных истин.
Гермиона мгновение всматривалась в его лицо. Он тоже смотрел на нее из-под опущенных ресниц, отчего пушистые тени падали ему на щеки. Она протянула руку и провела кончиком пальца по его губам, зачарованно глядя на его лицо. Такой красивый, иногда даже не верится, что он настоящий, а не плод ее фантазии.
– Мне иногда кажется, будто я тебя выдумала, – прошептала она.
Регулус перехватил ее руку и едва ощутимо коснулся губами ее запястья там, где бился пульс, затем по своей любимой привычке переплел их пальцы вместе.
– Не идеализируй меня, – тихо и немного недовольно сказал он. – Я человек, а выдумать можно только героя, – он чуть нахмурился. – Я – потомственный Темный маг и не могу создать Патронус, как бы сильно тебя не любил. Помни об этом.
– Я тебя не идеализирую, – возразила Гермиона. – Просто люблю, – она криво усмехнулась, видя сомнение в глазах Регулуса. – Мы это уже проходили: помнишь, ты спрашивал о том, понимаю ли я, что тебе случалось убивать. Я сказала, что для меня это не имеет значения.
Регулус поморщился.
– Сейчас мне кажется, что это только доказывает...
– Ладно, – перебила Гермиона, – тогда так: я прекрасно понимаю, что ты борешься сейчас не за идеалы, близкие мне и Гарри, как и все вы, слизеринцы. Просто вы поставлены в такие условия – или вы, или вас. Естественно, вы намного лучше тех, кто остался предан Лорду, но чуть ли не главный мотив для борьбы у вас – это желание самим стоять у руля. Я знаю, что для тебя очень важно – вернуть влияние своей семье. И знаю, что после нашей победы в этой стране все будет так, как захочешь ты и мой отец с его друзьями. И Сириус, конечно, тоже, ведь он больший Блэк и чистокровка, чем способен признать. И я знаю, что делиться властью с маглорожденными вы не намерены.
Регулус слушал ее, сосредоточенно нахмурившись. Когда она закончила, его губы дрогнули в намеке на улыбку. И тут Гермиона все-таки ляпнула то, о чем постоянно думала:
– Не могу только понять: если ты стремишься вернуть былую славу дому Блэков, зачем тебе жена, воспитанная маглами? Мне далеко до Вальпурги, Нарциссы, Андромеды, Талии. Они все такие красивые, такие...
– О, да, теперь я уверен, что ты меня вовсе не идеализируешь, – засмеялся Регулус, потом серьезно посмотрел на нее. – Гермиона, я же не все делаю по расчету. Просто противоположности притягиваются – даже без помощи магии, – он ухмыльнулся. – Мы, ползучие гады, периодически нуждаемся в том, чтобы греться на солнышке. Мы же хладнокровные. Вот поэтому ты – самая подходящая для меня девушка, – он откинул голову на спинку кресла, лукаво глядя на нее из-под опущенных ресниц. – Если уж совсем высокопарно: драконам нравится охранять сокровища.
– И все считают их злобными злюками, – сделала скорбное лицо Гермиона. – Трагедия непонятого гения. Ты, случайно, себя не идеализируешь?
Регулус засмеялся.
– Ты думала, Блэки носят сквозные зеркала для связи? – изогнул бровь он. – Это всего лишь прикрытие нашему нарциссизму.
Гермиона прыснула со смеху.
***
Кэти сидела у туалетного столика, расчесывая волосы перед сном, когда из коридора донесся грохот – будто упало что-то тяжелое. Она вздрогнула от неожиданности и бросила взгляд на часы. Стрелки показывали без четверти три. Кто это поднял шум так поздно? На одно мгновение она представила, что все – началось, и на всякий случай крепко сжала в руке волшебную палочку, прежде чем выглянуть в коридор. Она даже не почувствовала облегчения – настолько неожиданное зрелище предстало ее взору. В конце коридора на полу валялись сбитые с постамента рыцарские доспехи, рядом склонился Рей Мальсибер, стараясь поднять кого-то на ноги.
– Давай, дружище, – кряхтел он. – Где же ты так набрался-то? Позвал бы, что ли, в компанию.
– Что произошло? – растерянно спросила Кэти.
Приблизившись, она с изумлением обнаружила пьяного в дрязг Блейза, цеплявшегося за Мальсибера в попытке подняться на ноги.
– Что случилось? – изумленно повторила Кэти.
Мальсибер, наконец, кое-как поднял Блейза с пола и закинул его руку себе на плечи.
– Полный порядок, – заплетающимся языком пробормотал тот.
– Эту находку в мои руки передал Артур Уизли, – пропыхтел Мальсибер, практически волоча Блейза на себе. – Потому что все нормальные люди по ночам спят, а я – нет.
Кэти подхватила Блейза под локоть с другой стороны, помогая дотащить его до комнаты, где Мальсибер с мученическим стоном сбросил свою ношу на кровать. Блейз хлопнулся лицом в подушки, как мешок с картошкой.
– Завтра тебя ждут большие неприятности, парень, – с неизменной бодростью уведомил Мальсибер, взмахом палочки снимая с Блейза обувь.
Блейз с трудом перевернулся на спину и блаженно ухмыльнулся. Кэти наблюдала за ним с чувством жалости, к которому примешивалось что-то неприятное. Больше всего это «что-то» напоминало обиду. Блейз вообще теперь был будто другим человеком. Конечно, у него погибла мама, Кэти это понимала, но все же ей казалось теперь, что он был не таким, каким она его себе воображала. Да и вообще, она все острее понимала, что мир чистокровных магов, какими бы дружелюбными они ни казались в этом замке, чужд ей. И это навсегда.
– По хрену, – прохрипел Блейз в ответ.
Мальсибер ухмыльнулся.
– Где набрался-то? – полюбопытствовал он.
– У... ик... у папаши своего, – и Блейз жутковато расхохотался.
Кэти стало не по себе. О чем это он? Мальсибер, в отличие от нее, не придал его словам значения.
– Ладно, – хмыкнул он и хлопнул Блейза по плечу. – Завтра поговорим, – он кивнул Кэти на дверь. – Оставим его.
Кэти послушно последовала за Реем. Если честно, она терпеть не могла пьяных людей. Они вызывали у нее брезгливость вперемешку с некоторым опасением.
– Я его убил! – вдруг сипло крикнул Блейз им вдогонку.
Кэти с Мальсибером дружно обернулись. Блейз смотрел на них, приподнявшись на локтях, и по его лицу блуждала какая-то полубезумная улыбка.
– Убил, – он странно махнул рукой. – Он сдох... от своей дерьмовой силы и сдох... – он откинулся на подушку, тихо посмеиваясь. – Вот такой я. А он еще говорил... что... что же он говорил? – Блейз наморщил лоб, болезненно стараясь припомнить.
Кэти смотрела на него во все глаза, и по спине бежал холодок. «Он, должно быть, бредит», – попыталась убедить себя она, но поведение Блейза было так странно... так страшно.
– А! – Блейз поднял палец. – Он говорил, что я не его сын... в Морроу весь... А я его убил... – он уронил руку и, глядя в потолок, едва слышно выдохнул: – И счастлив.
Он прикрыл глаза и то ли лежал, то ли задремал. Кэти какое-то время в полной растерянности смотрела на него.
– Ладно, – Мальсибер опомнился первым. – Идем, – он деликатно подтолкнул ее к выходу.
Она послушно вышла. В ушах у нее звенело. Рей начал что-то говорить, но она не слышала его.
– Это правда? – выдохнула она. – То, что он сказал?
Мальсибер секунду смотрел на нее так, будто она редкостная идиотка. Потом небрежно передернул плечами.
– Думаешь, это нормально? – поразилась Кэти. – Он... – слова застряли в горле.
Лицо Мальсибера помрачнело еще больше.
– Его отец, не задумываясь, сделал бы с ним то же самое, – сказал он и добавил, перекривляя ее: – Думаешь, это нормально?
Кэти задохнулась от возмущения.
– Слушай, не всем людям везет с родителями, – с ноткой презрения сказал Рей. – Для некоторых они вообще становятся проклятием.
Кэти онемела и только смотрела на Мальсибера – на этого красивого и совершенно бесчувственного мальчишку. Ей почему-то казалось, что он просто ни о чем никогда не задумывается. Или ей хотелось так думать.
Рей облизал губы.
– Мы иногда должны делать ужасные вещи, – глухо произнес он, и его лицо вдруг стало выглядеть лет на десять старше. – Иногда, чтобы спасти кого-то близкого, – кажется, он говорил скорее сам с собой. – Может, выбирая меньшее из двух зол. Впрочем, не знаю, оправдывает ли это нас, – он тяжело вздохнул и взглянул на Кэти с какой-то надеждой. – Как ты думаешь, оправдывает?
По спине у Кэти побежал мороз, и ощущение было такое, будто она находится в каком-то фантасмагорическом кошмаре, где все произнесенные слова звучат как полный бред умалишенных. Она целую минуту неотрывно смотрела на Мальсибера, и, кажется, волосы на затылке начали шевелиться от внезапно охватившего ее необъяснимого ужаса. Она хотела спросить «Что ты имеешь в виду», но у нее просто не хватило смелости. Ей уже не казалось, что Рей ни о чем не задумывается – ее охватила уверенность, что то, о чем он НЕ думает, слишком страшно, чтобы быть упомянутым. И она не хотела об этом ничего знать. На нее накатил гнев на этого слизеринца, на всех их. Нет, она не хотела знать ничего о том кошмарном мире, в котором они живут, о той грязи, что их окружает.
– Я не пастор, чтобы отпускать грехи, – сипло произнесла она и поспешила в свою комнату, чувствуя, как ее со всех сторон обступает мрак, в который лучше не всматриваться. Лучше закрыть глаза.
***
– Мам, кто из нас аврор – я или ты? – возмущенно вопросила Дора: в присутствии Люпина она становилась еще несноснее, стараясь выглядеть недосягаемо взрослой. Это выводило Андромеду из себя – ее дочь и так не желала прислушиваться к ее словам, а из-за Люпина... и, как ни крути, он был оборотнем. Ни одна мать не смогла бы смириться с таким выбором дочери. Поэтому Андромеда старалась просто игнорировать его существование. Ведь женщина, которая убежала из дому, чтобы выйти замуж за кого хотела, просто не могла сказать дочери слово упрека о ее выборе.
– Дора, будь серьезнее, – процедила Андромеда. – Ты слишком беспечна.
Дочка принялась с самым равнодушным видом натягивать куртку. В такие моменты Андромеду посещало стойкое желание связать ее по рукам и ногам и запереть в чулане. Хотя бы для того, чтобы напомнить, что она, Андромеда, все еще ее мать. Хотя считаться с ней Дора перестала, кажется, еще в пятилетнем возрасте.
– Я не беспечная, у меня просто хорошее настроение, – изрекла свое излюбленное возражение Дора. – Не всем же ходить угрюмыми.
Андромеда скрестила руки на груди и поджала губы. Вот откуда в ней эта беспардонность? Она ведь воспитывала ее, как приличную девочку. Дора тем временем прошагала к столу, запихнула в рот столько печенья, сколько поместилось, и растянула губы в улыбке. «Снять ремень – и выпороть», – подумала Андромеда.
– Дорогая, в самом деле, Эндрю мой старинный знакомый, – примирительным тоном произнес Тед. – Все десять раз проверено. Не думаю, что нам что-то угрожает.
Андромеда опалила его гневным взглядом.
– Ну да, – фыркнула она. – На улице ведь всего только война!
Разумеется, смиренное выражение лица Теда тут же разбудило в ней муки совести. Вот так всегда: она не может сдержать свой вспыльчивый нрав, а он все терпеливо и с пониманием сносит. А ей понимания никогда не хватает. Следующим выводом в этой логической цепочке должно было быть то, что Дора такая же несносная, как ее мать, поэтому Андромеда переключилась на очередной инструктаж по безопасности. Пф! Да ее дочь непонятно в кого такая, у них ничего общего!
– Ладно, мам, мы пойдем уже, – застонала Дора, проглотив печенье.
– Не забывайте все же про осторожность, – пришла на помощь Андромеде Нарцисса, которая потягивала чай в компании сына и новоиспеченного супруга.
– Если я стану такой же, когда заведу детей – просто убейте меня! – закатила глаза Дора, затем сгребла оставшееся на тарелке печенье, конфисковав его прямо из-под руки кузена, и беззаботно щелкнула Драко по носу. – Только без обид, окей? Добби организует еще, а я спешу.
Драко посмотрел на нее исподлобья и яростно потер нос. Проходя мимо Андромеды, Дора ослепительно ухмыльнулась и подмигнула ей.
– До встречи, – Тед коротко поцеловал ее в щеку и направился за дочерью и Люпином.
Андромеда вздохнула, глядя им вслед.
***
– Все в порядке? – полувопросительно протянула Тонкс.
Она проверила все, как учил Аластор, но беспокойство не отпускало ее. Жаль, ее учителя больше нет в живых. Без его присмотра она нередко чувствовала себя практически беззащитной: было сложно привыкнуть к мысли, что Аластор больше не прикроет ее со спины. И не даст подзатыльник за очевидные и не очень промахи.
– Мне здесь не нравится, – припечатал Ремус.
Тонкс повернулась к отцу и увидела на его лице мольбу – мистер Хоакин был его старинным приятелем, и Тед просто не мог не помочь ему.
– Ладно, – вздохнула Тонкс, хотя все ее существо кричало, что они должны убираться отсюда. – Туда – и обратно. Буквально за пару минут, – она никогда не умела противостоять вот такому умоляющему лицу папы. Тем более что он редко чего-либо просил, и всегда безмолвно. Более безобидного и ласкового человека во всем мире не сыскать.
Они направились вдоль улицы к дому под номером сорок. Вопреки расхожему мнению о пользе темноты, они выбрали для своей вылазки утро – как-то так складывалось, что Пожиратели любили «охотиться» в сумерках, а по утрам многое могло пройти незамеченным для них. Тонкс шагала по тротуару тихого магловского городка и пыталась унять растущее беспокойство. Ведь они не раз уже совершали такие вылазки. Да и сегодняшним утром Сириус и Кингсли тоже отправились к парочке маглорожденных. Все как всегда. Ничего необычного. Чтобы убедиться в этом, она настороженно оглядывалась по сторонам. Вот ребенок строит на газоне перед домом снеговика, вон машина молочника, вон мальчишка разносит утреннюю газету. И дом номер сорок ничем не отличался от других домов – такой же опрятный, увешанный рождественскими гирляндами, с присыпанными снегом фигурками садовых гномов на газоне. Они прошли по расчищенной от снега дорожке к дому, еще раз внимательно осмотрелись, и Тонкс позвонила. Прошло несколько минут, оглашаемых гулким стуком сердца в груди. Когда по ту сторону двери послышалось бряцанье отпираемого замка, она судорожно сжала волшебную палочку взмокшей рукой.
– Дора, побудь здесь, – внезапно произнес Ремус напряженным голосом.
– Что? – она удивленно обернулась.
Люпин выглядел хмурым и настороженным.
– Мы вдвоем войдем, – сказал он.
Дверь со скрипом отворилась, и в проеме показалась миссис Хоакин. У Тонкс отлегло от сердца.
– Вот еще! – бросила она Ремусу.
Почему все вечно ее опекают? Да, Грозного Глаза ей не хватало, но все остальные относятся к ней, как к малому дитяти. Она раздраженно тряхнула длинной челкой и первой шагнула внутрь. Ремус рванул за ней с такой поспешностью, будто сразу за дверью разворачивалась пропасть. Он вцепился ей в локоть, с поистине волчьим выражением оглядывая уютную гостиную. Папа вошел последним, приветствуя миссис Хоакин.
– Ремус, – прорычала Тонкс. – Видишь, все нормально!
Дверь за ними захлопнулась.
– Я бы не была так уверена, – откуда донесся голос, Тонкс не поняла, но точно знала, кому он принадлежит.
В следующее мгновение Ремус толкнул ее в сторону, и сам едва успел отклониться от алого луча, взявшегося непонятно откуда. Тонкс упала на колени и в следующий миг была уже за массивной старинной вешалкой, втянув за собой и папу. В тот короткий миг, пока она сосредоточилась и попыталась разобраться в происходящем, Ремус умудрился отбить несколько прилетевших из ниоткуда лучей и отправить парочку заклятий. Откуда берутся проклятья? Казалось, они вылетают прямо из стены. И куда исчезла миссис Хоакин?
– Руди, так неинтересно! – опять донесся до нее голос Беллатрисы Лестрейндж, и в следующий миг одна из стен гостиной исчезла.
Перед ними предстали чета Лестрейнджей в компании оборотня Фенрира Сивого и Алекто Кэрроу. «Это была иллюзия», – догадалась Тонкс и тут же поняла, что им отсюда не выбраться: наверняка вместе с дверью захлопнулась одна из ловушек Кэрроу.
Беллатриса склонила голову на бок.
– Нюх тебя не подвел, оборотень, – с досадой протянула она и надула губки. – Мы думали, с иллюзиями получится веселее. Вы нас расстроили.
– Врассыпную! – крикнул Ремус.
Тонкс как раз подумывала о том же, и, схватив за ворот папу, бросилась в ближайшую дверь. Люпин метнулся в другую сторону. Вслед им понеслись проклятья, однако Доре удалось заблокировать дверь, чтобы задержать их хоть на полминуты. Если бы только папы не было с ней.
– Мы должны разделиться, – прошептала она. Но как его оставить? Она наколдовала Дезиллюминационное заклятье, маскируя отца, затем развернула его и подтолкнула в спину: – Прислонись к стене и сделай все, чтобы тебя не заметили!
Тед выглядел совершенно потерянным, она знала это, даже не видя толком его лица. Однако размышлять времени не было – дверь разнесло в щепки. Она метнулась в следующую комнату, а оттуда по кругу – в гостиную, сбив по пути заклятьем посуду, видневшуюся в приоткрытую дверь кухни. Беллатриса понеслась на звук, давая ей еще одну фору, чтобы сосредоточиться как следует и принять облик Кэрроу. Взмах палочкой – и оставалось только надеяться, что детали наряда Алекто она запомнила лучше, чем ее тетушка.
– Нашла кого-нибудь? – спросила она первой, когда Белла вошла в комнату.
Однако в тот же момент в другом проеме появилась сама Кэрроу и с порога метнула в нее проклятьем. Тонкс выставила щит и заняла позицию так, чтобы видеть обеих противниц.
– Очень умно! – прошипела Алекто и запустила в нее сгустком молний.
Тонкс схоронилась за диваном. Страх пробирался под кожу: оба выхода из комнаты оказались перекрыты. Она крепко стиснула зубы. Ладно, если погибать, так постараться хоть одну из них забрать с собой! Она выглянула из-за дивана, метнув проклятье туда, где должна была находиться Беллатриса, однако Лестрейндж времени не теряла. Она была уже в двух шагах, и ее проклятье задело Тонкс, распоров рукав куртки и плечо. Она зашипела от боли, одновременно выставляя щит. Несколько проклятий врезались в него, заставляя щит прогнуться – еще чуть-чуть, и он бы лопнул. Где-то внизу что-то загрохотало, и, одновременно, Кэрроу рухнула на пол от папиного проклятья. Теперь Беллатрисе пришлось отскочить на безопасное расстояние, чтобы держать в поле зрения обоих противников. Однако особого превосходства Тонкс не ощутила: напротив, теперь она сполна оценила, насколько блестящим дуэлянтом была Беллатриса Лестрейндж. Им с отцом и вдвоем не удавалось с ней справиться: она крутилась вихрем, разбрасывая проклятья с поразительной скоростью, мебель в комнате в считанные секунды превратилась в щепки, и Тонкс по-прежнему приходилось скорее стоять в обороне, чем нападать. А Беллатриса скалилась, словно все это было азартной игрой, упивалась своим могуществом и не выказывала и намека на усталость. Вокруг нее почти зримо сгустилась плотная завеса магии, заклятья, перед тем, как разбиться о ее щит, казалось, замедлялись в этой густой энергии. А потом появился Рудольфус, и Тонкс уже не могла ничего разобрать, только ослепительные вспышки проклятий, с шипением летящие в нее. Она только и успевала, что укреплять щит, и слишком тесное помещение, заваленное обломками мебели, быстро затянуло дымом.
– Бомбарда! – в отчаянии выкрикнула Тонкс, чтобы хоть как-то прервать шквал летящих в нее лучей.
Ее заклятье пронеслось мимо с хохотом уклонившейся Беллатрисы и попало прямо в пылающий камин. Взрыв – и все вокруг поглотила тьма.
***
Когда Ремус бросился по коридору, его почти сразу настиг Сивый, больно вцепившись своими длинными желтыми когтями в его руку. Ремус рванулся, ударившись спиной о стену и стараясь вырваться из хватки Фенрира. Тот зарычал, обдав Люпина зловонным дыханием, и одной рукой схватил его за грудки, намереваясь потянуть куда-то. Ремус принялся яростно отбиваться – руку с палочкой все еще фиксировала лапа Сивого. Сцепившись, они попеременно стукали друг друга о стены. В какой-то момент Ремус попытался подставить Фенриру подножку, но тот, споткнувшись, потянул его за собой, и они кубарем скатились в подвал.
Ремус приложился головой о последнюю ступеньку и на короткое время провалился во тьму.
Проснулся он от пульсирующей боли в левой ладони – он неудачно упал на свою руку и сломал мизинец. Приподнявшись на локтях, Ремус стиснул зубы и вправил палец. Боль прошила руку и пробежалась по позвонкам. Он резко выдохнул.
– Мог бы не стараться, Люпин, все равно сейчас сдохнешь, – Сивый стоял чуть поодаль, направляя на него его собственную палочку: своей у Фенрира отродясь не было.
Ремус перевернулся на спину. Никакого страха он не чувствовал, полное безразличие. Он никогда не ценил свою жизнь, чтобы бояться смерти. И все-таки нужно придумать, как остаться в живых, чтобы еще помочь Тонкс. И, кстати, было бы неплохо поквитаться с Сивым за испорченную жизнь.
– Не блуждай глазками, Люпин, – осклабился тот. – На этот раз тебе ловить нечего. Ты мне так осточертел, наконец-то я от тебя избавлюсь, домашняя шавка.
Ремус хрипло засмеялся. Выражение лица Сивого стало еще тупее от появившегося на нем замешательства.
– Это я шавка? – произнес Ремус. – А не ты ли лижешь ботинки Лорда и ползаешь перед ним на пузе?
– Закрой свою пасть! – заорал Сивый, брызжа слюной, и в этот миг наверху громыхнуло.
Фенрир по-звериному пригнулся, словно и вправду припав на пузо, и порывисто вскинул голову вверх. Этого Ремусу вполне хватило. Он толкнул ногой нагроможденные друг на друга ящики, и они с грохотом повалились на Фенрира. Оборотень издал полный возмущения хрип-рык, закрыв голову руками. Ящики сыпались на него один за другим, Фенрир попятился, обронив палочку, но через мгновение сгруппировался, вильнул в сторону и прыгнул прямо на Ремуса. Они повалились в груду ящиков, Ремус почувствовал острую боль от упершихся в спину деревянных углов, дернулся и прикрыл лицо руками, прикрываясь от лап Сивого, принявшегося с яростным воплем полосовать его когтями. Однако, несмотря на равнодушие к собственной жизни, Ремус всегда был хорошим бойцом – именно в схватках его волчья суть брала верх, и извечный инстинкт просто вопил о том, что он должен бороться. Он вывернулся так, что коробка наполовину прикрыла его голову, лишив Сивого возможности бить когтями с размаху. Под спиной что-то хрустнуло. Одной рукой перехватив лапу Фенрира, Ремус вытянул из-под себя битую бутылку и воткнул ему в предплечье. Сивый взвыл, откинувшись назад, и Ремус столкнул его с себя. Тот практически сразу ринулся в атаку, но Люпин с размаху огрел его одной из коробок по голове. Коробка разлетелась в щепки, ноги Фенрира подкосились. Ремус схватил его за загривок и приложил мордой о свое колено, затем оттолкнул залившегося кровью противника от себя. «Дора!» – Ремус бросился было наверх, но вовремя вспомнил, что ему необходима волшебная палочка.
***
Беллатриса, шипя и морщась от боли, выбралась из-под завала. Помещение с обрушившимся потолком заволакивал густой дым, щипая глаза. Ее волшебная палочка куда-то запропастилась и, сколько она не рылась в обломках, не могла ее найти.
– Проклятье! – в ярости выкрикнула она, вскакивая на ноги.
Где-то рядом послышался глухой стон. Белла метнулась в ту сторону и под завалом из досок обнаружила едва пришедшую в себя девчонку. Девчонка отбросила в сторону несколько досок, выкарабкиваясь на поверхность. Ее всегдашняя маска еще не вернулась на ее лицо после обморока, и она была как две капли воды похожа на Андромеду. Беллу словно током прошило.
– А! Вот и ты! – она схватила девчонку за волосы, вытягивая из-под досок.
Та издала тонкий, гневный вскрик, впившись ногтями в руку Беллы.
– Ах, ты тварь! – Белла отдернула руку, отчего по ней протянулись три глубокие красные царапины. – Нельзя так делать! – она опять схватила девчонку за волосы, запрокидывая ее голову, и отпустила ей гулкую пощечину.
***
– Шшш, ау, – Андромеда порезала палец и поспешно отдернула руку.
Капельки крови оросили корешки, которые она нарезала для зелья. Порез оказался из тех, которые не представляют опасности и даже не очень глубоки, но кровоточат неимоверно. Обилие крови всегда заставляло ее растеряться, и она, вместо того, чтобы залечить порез, подставила руку под холодную воду. Вода окрасилась в красный, и алая струйка, завихрившись, устремилась в слив. Андромеда закусила нижнюю губу, заворожено глядя на эту красную воду.
***
Девчонка перехватила ее руку и впилась в запястье зубами. Белла испустила вопль боли и ярости. Девчонка оттолкнула ее и, подхватившись, бросилась прочь, но Белла схватила ее за ногу. Нимфадора упала вперед, но тут же обернулась и неожиданно ударила Беллу пяткой в лицо. Боль оглушила Беллу, она опрокинулась на спину, чувствуя, как рот наполнился металлическим привкусом крови. Несколько мгновений все ходило ходуном, однако она была слишком упряма, чтобы так просто отпустить свою добычу. Сплюнув кровь, она выхватила из рукава кинжал и наудачу метнула вслед девчонке. Лезвие почти по самую рукоятку вошло в бедро этой маленькой дряни. Она, тонко пискнув, рухнула на заваленный обломками пол.
– Есть! – захохотала Белла.
Красная пелена застилала глаза. Так бывало всякий раз, когда жертва оказывалась беспомощна – начиналось самое интересное. Белла, позабыв о боли, в один миг оказалась рядом с девчонкой, уселась ей на ноги и, тихонько хихикая и покусывая кончик языка, начала медленно проворачивать лезвие кинжала в ране полукровки. Ее поганая кровь залила руки.
Истошный вопль защекотал нервы.
***
К глазам почему-то подступили слезы. Андромеда сглотнула ком в горле и принялась часто моргать, чтобы прогнать нежданную влагу. Что это с ней творится? Из-за простого пореза вздумала реветь? Андромеда раздраженно шмыгнула носом, убрала руку из-под воды и зажала порез полотенцем. Вода продолжала с журчанием стекать в слив.
***
Сивый с воем налетел на него, впечатавшись головой ему в живот. Ремус попятился под его напором, и они завалились обратно в коробки. Однако на сей раз Сивому не посчастливилось занять удобную позицию – Ремус живо сбросил его с себя и выдернул какой-то пыльный мешок из-под еще одной стопки коробок, посыпавшихся на голову Фенриру. Вскочив на ноги, Ремус перевел дыхание и чуть нервно хохотнул – он представлял Сивого куда более сильным противником, а на деле оборотень оказался чертовски нерасторопным. И это его имя столько лет приводило Ремуса в невольный ужас? «Тот, кто превратил его в оборотня». На деле «вожак» – полное ничтожество. Ремус был быстрее и ловчее.
Пока Сивый выкарабкивался из-под завала, Ремус отыскал свою палочку среди коробок.
– Остолбеней! – воскликнул он как раз в тот момент, когда Сивый вновь бросился на него.
Вот и все.
«Я победил».
Ремус устало привалился спиной к столбу и тут же зашипел от боли – в спину глубже вошел осколок раздавленной бутылки, который он не почувствовал сразу. Все царапины на руках будто по команде начали немыслимо саднить. Ремус задрал легкую курточку и футболку – оборотням холодно практически не бывает, – и, поморщившись, выдернул осколок. Да, будь он одет потеплее, обошлось бы без лишних ран, пусть и неглубоких, но доставляющих неудобства. «Ничего, полчаса – и буду как новенький», – отмахнулся он и сделал шаг в сторону лестницы.
И замер.
Скольких еще может заразить Сивый? Ремус медленно повернулся к обездвиженному телу на полу. Он мог бы все это прекратить. Сириус на его месте, должно быть, и не стал бы задумываться. Ремус крепче сжал волшебную палочку. Его волчья суть успокоилась, и к нему вернулась его обычная нерешительность. Неизвестно, сколько он простоял бы вот так в раздумьях, но тут вдруг сверху донесся отчаянный крик Доры. Он вздрогнул, метнулся к лестнице и...
– Авада Кедавра, – развернувшись, выдохнул Люпин.
***
Белла, как в трансе, проворачивала лезвие в ране, заворожено глядя на текущую кровь. Ее охватило странное чувство. Все смешалось в голове, а вместо крика девчонки в ушах звучал смех Андромеды, ее презрение, ее пренебрежительные слова. По рукам Беллы текла кровь, кровь Андромеды и, одновременно, грязная кровь, оскверненная. Белла брезгливо скривилась. Эта кровь должна вытечь вся, по капле.
– Авада Кедавра! – произнес где-то рядом голос ее мужа.
– НЕЕЕТ! – еще громче и тоньше завопила девчонка.
Белла не сразу поняла, что произошло. Сначала что-то теплое потекло по ее боку, и она непонимающе уставилась на вонзившийся в плоть острый кусок древесины. И только когда девчонка убрала руку с деревяшки, Беллу пронзила острая боль.
– Белла! – рядом откуда-то взялся Рудольфус с бесчувственной Алекто на плече.
Он попытался подхватить ее под руку. Белла, испустив дикий вопль, выдернула острую деревяшку из своего бока и занесла над девчонкой. Та даже не заметила этого, отчаянно стараясь выбраться из-под веса Беллы. Маленький мутант, осквернительница рода, пятно на фамилии...
Рука Рудольфуса легла ей на плечо, и ее сжало в узком туннеле аппарации за секунду до того, как ее настигла Авада оборотня.
***
Андромеда с ожесточением терла ладонь, а кровь все выступала и выступала, пачкая белое полотенце. Но остановиться она не могла. Ее руки отказывались слушаться голоса разума. Слезы текли по лицу, но она не отдавала себе в этом отчета.
– Мерлин! – всхлипнула она, отшвырнув полотенце и опять подставляя ладонь под ледяную воду.
***
Ремус огорошено уставился на распростертое на полу тело. Уши будто заложило – вой магловских полицейской и пожарной машин стал далеким, почти неслышимым.
Глаза Теда Тонкса были широко распахнуты. И безжизненны.
Тонкс упала на пол рядом со своим отцом. На нем было только несколько царапин, не было видно никаких других повреждений – явный признак Смертельного проклятия.
– Нет, папочка, нет, – пролепетала Тонкс. Она протянула руки к бездыханному телу, но так и не решилась прикоснуться к нему. – Нет, пожалуйста.
Ремус сглотнул. В нос ему ударил запах крови, и каким-то образом именно это вывело его из ступора. Вой машин магловских спецслужб был уже совсем близко. До острого слуха оборотня донесся визг тормозов.
– Дора, – сипло произнес он. Но сказать ей, что они должны немедленно убраться, язык не поворачивался.
Она отрицательно помотала головой, заливаясь слезами и размазывая по щекам кровь с пальцев. Ремус сглотнул, присел рядом и положил руки на плечо ей и ее отцу. Они аппарировали.
***
Андромеда осела на пол. Ее охватила апатия. Она запрокинула голову, глядя через окно на чистое голубое зимнее небо. Что-то произошло. Что-то, чего не исправят все ее знания. И, самое смешное, что она знала, что все так сложится. Просто... знала.
***
– Нет! Пусти! – вопила Тонкс осипшим голосом, пока Ремус тащил ее прочь, обхватив вокруг пояса. – Папа! Мой папа! Пусти-и-и!
Сириус стоял над Тедом, крепко сжав губы и глядя исподлобья. Нарцисса медленно опустилась на корточки и вытянула волшебную палочку, действуя, будто во сне.
– Что ты делаешь? – резко спросил Сириус.
– Я... – Нарцисса растерянно огляделась. – Помочь...
– Ему уже не поможешь! – Блэк был в бешенстве. – Почему Дора не взяла с собой перстень Блэков?! Я бы мог помочь!
Нарцисса внезапно всхлипнула, будто это именно к ней обращался Сириус, и она была во всем виновата.
– Какой ужас, – сдавленно пролепетала она. – Что... что мы скажем Меде?