Легенда о белом драконе

Война закончилась в тот же день.

      Люди не сразу признали победу над врагом. После оглушающего предсмертного крика существа, в которое заточила себя Аён, мир будто потерял свои звуки. Виверны, нападавшие на людей во всех уголках столицы, потеряли своего предводителя и больше не следовали его зову; один за другим, они начали рассыпаться прямо в воздухе, и их самоуничтожение стало первым сигналом, означавшим то, к чему все стремились. А когда над городом с победным кличем пролетел белый дракон, жители столицы и маги Круга убедились в своей победе.

      Гибель Аён ознаменовала поражение её войск, которые, словно почуяв смерть главаря, начали отступать. Однако гвардия Хидзэй продолжала преследовать их, а навстречу им шла армия Гласиса. Остатки войск противника разгромили, и если кому-то чудом удалось спасти свою жизнь и избежать смерти, то отныне они были обречены на вечные скитания с клеймом позора.

      Сдавшиеся по собственной воле маги-заговорщики были переданы Неприкосновенному кругу, который определил их на пожизненное заключение в Грозовой башне. Кто-то смиренно принял свою участь, признавая ошибки прошлого и не отрекаясь от них, а кто-то был разгневан подобным решением, рассчитывая на помилование и безмятежную жизнь далее. Но это уже другая история, навеки заточённая посреди Грозового моря.

      По всем странам быстро разошлась весть о победе над сильным врагом, вот только некоторые не восприняли этот слух всерьёз, посчитав, что это снова людские разговоры: война, начавшаяся и закончившаяся в один день? Абсолютный вздор. Но жители так или иначе участвовавших в битве стран: Аамоса, Гласиса, Каная и Васантерии, — с замиранием сердца ожидали исхода этого боя и в тайне надеялись, что война задержится только в пределах одной Хидзэй, как, впрочем, и случилось.

      Временно исполняющая обязанности императрицы Хидзэй Ха Ёнсу объявила траур по всем погибшим в этот злополучный день, но, несмотря на разруху и последующие несколько лет восстановления одной только столицы, следом за трауром по стране было объявлено торжество в честь победы над врагом. Вместе с сыном она оплакивала своего покойного мужа на его могиле в имперском склепе даже в дни торжества, пока жители её страны старались хотя бы на секунду отвлечься и позволить себе забыться.

      Однако после траурных и праздничных дней на престол ступил новый император, которым стал единственный сын умершего императора — Ха Сонун. Он долго обговаривал это решение с матерью и советником и пришёл к выводу, что лучше кандидатуры не будет. Сонуна готовили к этому с рождения, а он, выросший в этой стране и прекрасно знавший её и её жителей, был готов затолкать своё нежелание править подальше ради нуждающегося в нём народа; к тому же, Ёнсу не могла долго занимать временный трон, и Сонун снял с матери тяжкий груз, заняв это место.

      И дела Хидзэй постепенно начали подниматься в гору. Вместе с Хосоком, которого Сонун назначил своим главным советником, он организовал восстановление империи после войны, а также с лёгкой руки наладил отношения с Аамосом, благодаря его новой императрице — дочери ныне покойного императора, так и не оправившегося после отравляющих разум отваров Аён. Императрица оказывала Хидзэй посильную помощь, предоставляя материалы для строительства, рабочую силу, но так и не решилась отправлять на территорию магов своей страны, боясь возмездия со стороны хидзэйцев.

      Однако с выходом официального императорского указа, удивившим всех жителей, в страну постепенно возвращались некогда бежавшие, но теперь легальные маги, и их появление в стране, одно их присутствие дало понять, что в Хидзэй наступали серьёзные изменения и что новый император их не страшился. Вернулись, как и ожидалось, не все: некоторые маги нашли своё призвание в Аамосе, удачно устроились в Саксаре и не желали покидать полюбившуюся страну, и императрица приняла их, однако обязала помочь своей родной стране, что, в общем-то, не все приняли спокойно.

      Вскоре между Хидзэй и Аамосом наладилась и торговля, позволившая восстановить экономический баланс обеих стран, а когда вернулись беженцы из Хидзэй, нашедшие временное пристанище в Неприкосновенном круге, дела и вовсе наладились. Маги всё ещё боялись открыто проявлять свои способности на глазах у гвардейцев, но это оставалось лишь вопросом времени.

      Императрица Аамоса, такая же юная и «зелёная», как и Сонун, но ведомая амбициями, поставила перед собой непосильную задачу помочь всем пострадавшим от её империи странам, однако ущерб, нанесённый действиями Аён и завербованными ею аамосианскими магами, казался бесконечным. Так или иначе, императрица свято верила в успех своих планов, поэтому начала с помощи Хидзэй, а затем обратилась к Канаю. В распоряжении Аамоса не было столько драконов, сколько удалось похитить заговорщикам, а о вивернах не могло быть и речи, но казна Аамоса могла позволить себе возместить часть того, что забрали у драконоборцев, и король Каная согласился закрыть на это глаза, если Аамос передаст им всевозможных оставшихся заговорщиков на территории Аамоса. Что стало с выловленными магами — неизвестно даже Неприкосновенному кругу, однако Канай и драконоборцы простили Аамосу урон, нанесённый им.

      Что касалось отношений между Канаем и Васантерией, то они объявили временное перемирие, поскольку обе страны понесли убытки в этой битве, и сейчас все их силы направлены на помощь самим себе. Однако, как известно, мир не может быть вечным, и их религиозные перипетии ещё дадут о себе знать.

      Гласис вместе с Неприкосновенным кругом также оказывал всевозможную помощь в восстановлении стран, а когда наступила пора, маги вместе с бессмертными отметили победу, только на своей территории — в Бессонной башне, с которой всё началось и которую ни один из старожилов не помнил такой оживлённой и счастливой. Что уж говорить, даже сам Юнги, позже осматривавший пиршество у холмов с высоты своей комнаты, спрашивал самого себя, почему его башня всегда была такой мрачной и так редко позволяла себе подобные радостные моменты.

      Праздник преследовали и улыбки, и слёзы, и скорбь по погибшим, и вновь счастливый смех. Маги воодушевлённо делились своими впечатлениями и наблюдениями, с раздутой от гордости грудью рассказывали о своих подвигах в тот день, а некоторые со скромными смешками вспоминали свой страх, подливая друг другу эля и медовухи. Никому ещё до конца не верилось, что всё закончилось так быстро, однако потери в тот день были реальны и ощущались даже спустя несколько месяцев.

      Празднество прошло на «ура» для всех. Были песни, пляски, торжественные речи от самих бессмертных, которые вели всех присутствующих в бой. Сильно охмелевший Ханён нашёл лучшего собеседника в лице Минхёка, которому, к слову, всё-таки неплохо влетело от Юнги, когда он узнал о его выходке, а не менее пьяный Сокджин, сидящий между ними, мог только недовольно ворчать и цокать, когда прямо перед его носом врезались друг в друга деревянные кружки, расплёскивая кругом пену. Когда его друзья дошли до нужной кондиции, Сокджину пришлось сдерживать их от шальной идеи сбросить вечно собранного Сана в фонтан, а потом краснеть под общий смех, когда они это всё-таки осуществили.

      Смеялись и бессмертные, наблюдающие за своими подопечными, и этот день можно было назвать поистине самым счастливым для всего Неприкосновенного круга. Отдыхали как в последний раз, ведь ни один из бессмертных не смог вспомнить, когда они так праздновали ранее. Столько войн за их спинами, которые не застал ни один из присутствующих, но прежде на душе никогда не было так легко и свободно.

      Юнги, впервые за всё время правления, был многословен и выразил благодарность не только служителям своей башни, но и остальным магам, которые присоединились к Неприкосновенному кругу и верно служили ему. Он попросил их никогда не забывать о тёмных временах, когда Круг нужен как никогда, а также просил всегда помнить такие дни, как этот, когда все маги пяти башен сидели вместе, за одним столом, без разделения на Бессонную башню, Усопшую, Неистовую и так далее... Расчувствовавшийся Сан, всё ещё не обсохший после незапланированного купания, почти расплакался от таких трогательных слов под смех Сокджина и улюлюканье Минхёка, который поднял свою никогда не пустеющую кружку вверх и радостно поддержал слова того, кому служил верой и правдой и готов служить далее на протяжении долгих-долгих лет.

      В ту шумную ночь никто не заметил, как пять тихих бессмертных почти бесшумно перебрались с улицы в укромную комнатку Юнги, где прежде он прятался ото всех. Там они поудобнее устроились в старой-доброй компании, навели душистого чая, поговорили по душам, как не делали уже давно, и уснули. А наутро их нашли Ханён и Сокджин, вот только бессмертные больше не проснулись. Хвисен сдержал своё слово: с последним ударом по врагу он покинул этот мир и снял проклятие, дав первым магам время насладиться тем, что они построили, и теми, кого вырастили, после чего и их уставшие от вечной жизни души наконец-таки обрели покой.

      Несмотря на невосполнимую утрату, которую понёс весь магический мир, никто не скорбел по ним, потому что все знали, что они заслужили этого вечного безмятежного сна. Их нетленные тела переместили в Аншал, в главную усыпальницу Гласиса, стоящую бок о бок со Светлым храмом. В этой же усыпальнице отстроили Величественную залу, в которой почитались все погибшие в той роковой битве. В стойках выставили посохи и оружие неизвестных, найденных в разных уголках Эраклиона, на стенах и потолках выгравировали имя каждого мага Неприкосновенного круга, а полы всегда оставались застеленными цветами, которые приносили родственники погибших и простые паломники, наслышанные о короткой, но жестокой войне.

      Самый светлый угол в Зале выделили тем, кто никогда не давал клятву Кругу, но сделал для него неоценимую жертву; там скромно стоял восстановленный посох одной сильной магессы, а рядом в ножнах висел меч одного храброго парня — неизвестные никому, кроме самых близких. Цветы возле них никогда не иссякали и не увядали, как и в усыпальнице тех, кто прожил долгую жизнь.

      Эпоха бессмертных магов подошла к концу.

      Перед Кругом встала новая задача: выбрать новых глав башен. Главой Бессонной башни единогласно был выбран Сан, который принял новый титул достойно, осознавая, какая ответственность опустилась на его плечи. Своим помощником он хотел назначить Минхёка, что стало удивительным не только для выбранного, но и для всей башни. Сан же решил, что пока во всех странах происходили перемены, их родная башня заслуживала того же, а маг, лишённый магии, стоящий по правую руку от самого главы башни, был чем-то новым и неизведанными. Минхёка приняли радушно, подбадривали и поддерживали, но тот отказался от такого титула, и Сан передал его Айрин, с радостью принявшей такую честь.

      Минхёк решил, что долго томился в стенах Бессонной башни, а поскольку с недавних пор он потерял возможность полноценно помогать там, решил стать одним из бродячих магов и посвятить жизнь путешествиям. В качестве спутника выбрал Ханёна, который встретил его стремление с безграничным одобрением. Он уже многого насмотрелся за свою длительную драконью жизнь, поэтому с радостью решил поделиться познаниями о других странах с добрым другом. В первой же стране, которую они посетили в статусе гостей, оба надрались фирменной выпивки в одной из таверн, и распалившийся воспоминаниями Минхёк написал «Легенду о Белом драконе», которая в одночасье, из уст в уста, облетела весь свет, и уже каждый знал, что именно произошло в решающий для Хидзэй день.

      Легенда полюбилась многим, и её рассказывали все, кому не лень. Она читалась на праздниках, о ней говорили в трактирах за кружкой хмельного, её пересказывали детям на ночь, а сами дети на улицах раз за разом изображали победу белого дракона над злобным чудовищем. Особенно легенда пришлась по душе торговцам, которые всегда были падкими на геройские рассказы и повести. Так, по деревушкам и дорогам легенда добралась до Бинзайского тракта, и один артистичный торговец в красках поведал одной женщине эту историю, по секрету признаваясь, что он лично знаком с главным героем легенды и с его семьёй: красавицей-жёнушкой и двумя очаровательными ребятишками, которые ласково называли его «дядюшкой», и жили они в столице близ дворца императора.

      Вот только женщина слышала эту историю уже не в первый раз, но она, как никто другой, знала, что у героя легенды нет ни жёнушки, ни ребятишек, ни особняка у имперского дворца; у него есть любимый юноша, скромный домик в самом лесу и непомерный груз ответственности за свою известность, который ему придали такие россказни. Но Чанми не спешила никого переубеждать и каждый раз улыбалась на такую болтовню, вспоминая двух отважных мальчиков, которым однажды понадобилась её помощь и которым она будет помогать до конца своих дней.

      Чанми и Джихун всё также жили в своём небольшом доме, как жили и прежде. В общем-то, у них ничего и не поменялось с тех дней. Разве что башня помогла им расширить территорию дома для разведения полноценного хозяйства, и вернувшийся сын с радостью припал к родной земле, на которой вырос. Вместе они так и обитали, разводя скот, спрятанный за высоким забором, выращивая овощи и фрукты на продажу и для себя, но Чанми не переставала грезить, как однажды её Джихун переселился бы в какой-нибудь город или деревню, завёл бы семью и жил в своё удовольствие. Самого Джихуна всё устраивало, и после долгой ссылки в башню он и не думал куда-то переезжать.

      Чанми поддерживала связь со своими братьями и единственной оставшейся сестрой, которые, к счастью, никак не пострадали в этой войне, но больше всех она общалась с Сокджином. Она сильно удивилась, когда он сообщил ей, что поселился в императорском дворце и занял должность личного целителя семьи императора. Ещё больше она удивилась, когда узнала, что вместе с Сокджином во дворце оказался и маленький Чансон, которого Сонуну пришлось усыновить, когда слух о ребёнке у императора очутился за пределами стен дворца, и народ начал выдумывать небылицы. Тем не менее, растил мальчика всё равно Сокджин при помощи женских рук Ёнсу, которая поначалу отнеслась к малышу крайне настороженно, зная, что это ребёнок Чимина, но затем прониклась к нему нежными чувствами, хотя и старалась не показывать этого на людях.

      Узнав, что у императора появился ребёнок, все сразу восприняли его как будущего преемника. Сонун испугался подобных выводов, но отказываться от малыша и не подумал. В душе он желал подарить ему всё, что бы ему хотел дать его отец, однако всегда признавал, что ни за что не будет претендовать на титул родителя Чансона. Для всех он объявлял его своим возможным наследником и помогал Сокджину растить его, как будущего императора, но решил для себя, что ни при каких условиях не станет на него давить, как это делал Сонхёк.

      И Сонун, и Сокджин хотели воспитать Чансона таким, каким был его отец.

***

      — Господин Ким, — шёпотом зовёт Хосок, подкравшийся сзади, и тут же улыбается мальчику, который, заприметив его, радостно показывает сжатый в руках букетик из цветов, сорванных с клумбы (садовник будет в ужасе, когда узнает).

      Сокджин оборачивается, чтобы взглянуть на советника, и поднимается на ноги, стряхивая чёрную землю с брюк. Он ерошит чистой рукой белокурые волосы ребёнка и тихо смеётся, когда тот недовольно сбрасывает его ладонь со своей головы, злобно надув губы. Хосок сдерживает улыбку, пока наблюдает за этой картиной, но дела не ждут отлагательств, поэтому подходит к Сокджину поближе и тихо шепчет на ухо о том, что прибыл гость. Кто именно прибыл, Сокджин знает и без лишних пояснений.

      Прежде чем уйти, он целует Чансона в макушку и оставляет Хосока присмотреть за ним. Он-то знает, что Хосок только в присутствии других спокойный и аккуратный, но Чансон часто лепечет о том, как советник играет с ним в разные игры, пока никто не видит. Даже сейчас мужчина вежливо кланяется и становится за спиной у мальчика, вырывающего один за другим жёлтые цветы. Сокджина умиляет его стремление показать себя как невозмутимого человека.

      Взглянув на них напоследок, Сокджин быстрым шагом уходит с дворика, поднимается по блестящим каменным ступенькам на террасу и торопливо перебегает ко дворцу. По пути он приветливо улыбается проходящим по своим делам слугам и гвардейцам, которые встречают его такой же добродушной улыбкой. За эти годы, прожитые во дворце, он успел если не подружиться, то познакомиться со всеми обитателями дворца, которым старался помогать то отваром, то заклинанием, то простым разговором.

      Первое время на него косо смотрели, когда узнали, что он маг. В тот момент такие взгляды преследовали любого мага в стране. Иногда доходило до абсурда — боялись заговорить. Но видя, что император и его мать свободно общались с новым целителем, обитатели дворца также приняли в свой скромный круг и посвятили во все подробности дворцовой жизни. А когда такое радушное отношение к Сокджину заметили и другие жители столицы, к магам начали относится терпимее и дружелюбнее.

      Тем не менее, мало кто во дворце знал, чьим ребёнком оставался Чансон, и Сокджин постоянно увиливал от прямого ответа, говоря, что он сын покойного родственника их императора, но то, что Чансон, по сути, приходился Сонуну племянником, никогда не обговаривалось вслух. Ни он сам, ни Сонун не хотели, чтобы люди догадались о внебрачном сыне императора и косо взглянули на мальчика, поэтому скрывали эту правду. Но, когда заходил разговор о матери мальчика, Сокджин честно признавался, что приходился ей дядей, а на деле был, скорее, как отец, поэтому ребёнок ласково звал его «дедушкой», проглатывая половину звуков в этом слове.

      В общем, все относятся к Сокджину благосклонно, а к Чансону питают самые тёплые чувства, особенно пожилая бездетная кухарка, которая не может сдержать восторгов при виде «очаровательного ребёнка». Благодаря ей, Чансон первым пробует печенья с кухни, пироги, каждый день ест фрукты, а ему для счастья много и не надо.

      Сокджин отходит в сторону, позволяя рабочим пронести в дверной проём длинное витражное окно, которое установят в главном зале, и, прежде чем убежать, раскланивается перед ними. Сейчас во дворце ведётся много работ по восстановлению, и теперь он выглядит гораздо лучше, чем ранее. Сонун, конечно, временно принимает подданных в другом помещении, но с таким успехом, с каким отстраивается дворец, уже в следующем году он сможет вернуться в тронный зал.

      Что касается башни, на которой происходила битва, там всё не так плачевно, как может показаться изначально. Проблему представляют лишь верхние этажи и сама смотровая площадка, но Сонун откладывает её восстановление, пока рабочие не покончат с дворцом. Сокджин так и не может понять: дело в желании поскорее вернуть дворец в первоначальный вид, или же в чувствах Сонуна, которые он испытывает к этому месту?

      Поднявшись на второй этаж, на просторный балкон, Сокджин видит мечущихся вокруг непонятных сундуков и ящиков слуг, а также того самого гостя, укутанного в чёрный плащ и прячущего босые ноги под лавочкой. Сколько раз он уже бывал в этом месте, а всё равно ведёт себя так, словно знать не знает, где он.

      — Боюсь спросить, что ты принёс нам на этот раз, — весело спрашивает Сокджин, косясь на ящики, и подходит к парню, чтобы по-родному обнять его и похлопать по спине. — Удачно добрался?

      — Да, вполне, — с улыбкой отвечает Чонгук, поднимаясь с лавки и обнимая в ответ Сокджина. — А это... Я по пути вернулся в наш город, чтобы навестить бабушку Нури, и встретил Донхо. Он сказал, что это вещи из подпола, которые они достали, разбирая наш сгоревший амбар. Когда Тэхён и Минджи сбегали, она рисковала жизнью, чтобы запрятать их туда. Тэхён попросил Донхо вытащить их.

      Сокджин удивлённо обходит доставленные вещи, узнавая в них старые сундуки, один из которых всегда стоял под его кроватью. Но, что хранится внутри, он уже и не помнит, а о заколоченных гвоздями ящиках ему и вовсе неизвестно. В амбаре они хранили старый ненужный хлам, и, быть может, нечто такое достали и из погреба. Тем не менее, Сокджину очень интересно, что же это такое, и он чувствует некий трепет, понимая, что это что-то принесли прямо из их сгоревшего дома.

      — И как обычно, — Чонгук наклоняется к одному небольшому отставленному в сторону ящичку и берёт его в руки, слегка встряхивая. — Игрушки Чансону.

      На них Сокджин смотрит с грустной улыбкой. Он уже видит, как мальчик радостно достаёт деревянную игрушку за игрушкой, но понимает, что их даритель в очередной раз не смог явиться лично, чтобы вручить их малышу. Всё же это уже не впервые, и Сокджин быстро ободряется и передаёт ящик одному из слуг, прося отнести его в комнату Чансона. Ничего, у них ещё есть время.

      Чонгук словно улавливает возникшее настроение и виновато поджимает губы, не зная, что ему сказать. Сокджин же берёт ситуацию в свои руки: он просит перенести все доставленные сундуки и ящики к себе в комнату, чтобы вечером он без суеты смог ознакомиться с ними, а сам предлагает Чонгуку задержаться на чай, но тот скромно отказывается, согласившись лишь немного погулять с дядей, как они привыкли это делать, когда Чонгук прилетает к ним.

      На Чонгука во дворце реагируют уже спокойнее, чем раньше: если на мага Сокджина дико озирались, то к дракону Чонгуку и вовсе страшились подойти, боясь его баснословного гнева. Но потом Сонун лично встретился с ним и разрешил посещать дворец в любое для него время, намекнув, что ему всегда здесь будут рады. Однако поначалу Чонгук этой радости не видит, замечая лишь косые взгляды и слыша таинственные шепотки. Всё образовывается само собой, как произошло с Сокджином: обитатели дворца увидели, как полюбившийся им целитель заботится о Чонгуке, как Сонун с улыбкой встречает его, с каким уважением к нему относится Хосок и как радостно к нему на неокрепших ногах бежит Чансон. И в какой-то момент Чонгука принимают во дворце как своего.

      А когда до них доходит «Легенда о Белом драконе», они быстро догадываются, кто к ним прилетает. Первое время Сокджина мучают вопросами о том, кем он приходится Чонгуку, но маг теряется и не знает, стоит ли рассказывать это. Чонгук же, узнав о его метаниях, велит рассказывать Сокджину всё, что он считает нужным: его имя всё равно бежит впереди него, и один короткий рассказ о прошлом не изменит тех сказок, которые рассказывают о нём.

      Жители столицы всё ещё восторженно разевают рты, когда белый дракон пролетает над ними прямиком ко дворцу, но постепенно все привыкают к его появлению, как вскоре привыкают и к появлению парочки других драконов в городе. Однажды на рынке Сокджина находит совсем молодой начинающий маг и возбуждённо говорит о том, что он нашёл драконье яйцо, которое хочет вырастить. Действительно ли то было драконье яйцо, или маг напутал, но Сокджин, рассказывая о тонкостях выращивания драконов, понимает, что всё возвращается на круги своя.

      Тем не менее, разрешив и магов, и драконов на территории империи, Сонун не торопится строить храмы Хвисена или Моги. Впрочем, его можно понять: их страна долгое время жила без какой-либо веры, и людям будет сложно принять такое нововведение. Возможно, позже он обязательно займётся этим вопросом, но не сейчас. Людям всё ещё нужно привыкнуть к появлению драконов и магии рядом с ними.

      — Надо тебе всё-таки завести здесь отдельный комплект одежды и обуви, — качает головой Сокджин, смотря на голые ступни Чонгука, когда они неспешно идут вдоль перил балкона, наслаждаясь тёплым воздухом и запахом душистых розовых кустов, посаженных прямо под ними.

      — Не утруждайтесь, я всегда ненадолго, — смеётся Чонгук. — Как идут дела?

      — Всё своим чередом. Принимаю в свободное время слуг во дворце, занимаюсь с Чансоном, по вечерам беседую с Сонуном. Всё-таки он ещё ребёнок, — тоскливо вздыхает Сокджин и тут же торопится добавить. — Но ответственный ребёнок. Понимает, за что взялся, и не жалуясь несёт свой груз.

      — Жалко его, — хмыкает Чонгук, опустив взгляд в пол. — Он ведь не хотел власти, а теперь вынужден править империей и восстанавливать её после войны. Я действительно надеюсь, что у него всё получится. А как госпожа Ха?

      — О, Ёнсу всё такая же, — Сокджин кивает головой во дворик, где в клумбах играется Чансон, которому Хосок помогает плести венки.

      К ним подбегает машущая руками женщина и в ужасе ахает, когда видит чумазого мальчика, торопящегося к ней навстречу, чтобы подарить лохматый венок. Не боясь испачкать платье, Ёнсу подхватывает его на руки и грозит пальцем тут же замершему, как статуя, Хосоку, веля быстро отыскать садовника, который разберётся с этим безобразием на клумбе. Чансон, воспользовавшись моментом, торжественно водружает венок ей на голову, и тонкие стебельки тут же цепляются за красиво уложенные пряди, а пыльные пальцы оставляют тёмные отпечатки на открытом лбу женщины. В этом вся Ёнсу: строгая с виду, но испытывающая слабость к маленькому Чансону и позволяющая ему практически всё (в пределах разумного, конечно).

      По правде сказать, первое время Чонгук боялся навещать Сокджина по большей части не из-за недружелюбных взглядов со стороны, а из-за Ёнсу. Её мрачный вид довольно пугал его, и Чонгук боялся, что Ёнсу будет винить его во всём, что происходило в Хидзэй. Он старался списывать её хмурость на скорбь по мужу, но всё равно опасался поймать на себе её тяжёлый взгляд. Сонун, заметив его скованность, когда в поле зрения появлялась его мать, попросил Чонгука дать ей время пережить этот период. Так и произошло. Совсем скоро Чонгук стал замечать её более оживлённой и постепенно перестал робеть.

      — Сокджин, я же просила не давать Чансону ворошить клумбы! Садовники уже плачут, а мы кое-как вымываем землю из-под его ногтей! — возмущённо жалуется Ёнсу, завидев на балконе Сокджина, и замечает их гостя. — Здравствуй, Чонгук!

      — Здравствуйте! — сквозь смех отвечает Чонгук, наблюдая, как Чансон, заметив пыльное пятно на лбу Ёнсу, пытается стереть его пальцами, но лишь больше пачкает её.

      — Простите, запамятовал! — Сокджин поднимает ладони в извиняющемся жесте и, когда Ёнсу вместе с Чансоном уходят со двора, шёпотом признаётся Чонгуку: — Ну что я могу поделать, если ему нравятся эти цветы? Зато у садовников всегда есть работа, и они больше не просиживают свободное время в ближайшем трактире.

      Чонгук тихо хихикает: что Ёнсу, что Сокджин потакают Чансону во многом, но надо отдать им должное — они стараются научить его понимать слово «нет», когда это требуется. Чонгук же искренне верит, что у них это получится. По крайней мере, у Сокджина точно. Уж кому-кому, а Чонгуку это известно лучше кого бы то ни было.

      С шутками и смешками они ещё немного прогуливаются по балкону, и Сокджин пару раз испытывает удачу, пытаясь затащить Чонгука внутрь и накормить, но тот лишь отнекивается, выслушивая порцию очередных упрёков его худобе. Чтобы отвлечь дядю от его суеты, он спрашивает об обстановке во дворце и столице.

      — О, это ты по адресу, — тут же воодушевляется Сокджин. — Я тут подружился со всеми обитателями дворца и узнал столько, что теперь смело могу называть себя главным сплетником! Наконец-то я дожил до возраста, когда без зазрения совести можно перемывать косточки каждому проходимцу. Жизнь при дворе всегда полна сплетен и слухов, аж дух захватывает. Хосока, к примеру, никогда не видели в компании женщин, поэтому многие считают его любителем мужчин. Чушь, как по мне. У него всегда так много работы, что я порой удивляюсь, когда вижу его сонным по утрам. Иногда я забываю, что он временами тоже спит.

      Чонгук не слушает и половины того, что рассказывает преисполненный энтузиазма Сокджин, и едва сдерживает смех, наблюдая за ним. Они оба понимают, что слухи — опасная вещь, но, если не воспринимать их всерьёз, они неплохо расслабляют, а Сокджину это порой очень нужно. Тем более, как он упоминал, компания, в которой и обсуждаются все сплетни, импонирует ему своей живостью и открытостью.

      — Но новых историй пока что мало накопилось, сам понимаешь, — с важным видом изрекает Сокджин, — поэтому долгожители при дворе рассказывают много о предыдущих обитателях. Не знаю, захочешь ли ты знать...

      Неожиданно голос Сокджина меняется, и былой запал пропадает. Чонгук взволнованно смотрит на него, беспокоясь такой внезапной перемене настроения. Мужчина больше не выглядит таким возбуждённым, скорее, помрачневшим. Он немного мнётся, словно не уверен, стоит ли вообще начинать этот разговор, но, набравшись смелости, всё-таки продолжает:

      — Ходили слухи, что, когда Сонхёк был ещё простым преемником, у него уже были отношения с Ёнсу, но параллельно с этим он позволил себе интрижку с Миной. Для нас это не новость. Но помимо Мины виды на него имела и Аён, — Чонгук, услышав её имя, отводит взгляд в сторону, но не перебивает Сокджина. — Вероятно, Сонхёк отверг Аён, и её это сильно задело.

      — Настолько, что даже спустя десятилетия она развела против обидчика целую войну? — спрашивает Чонгук, тут же недовольно сжимая губы.

      — Да, Чонгук, настолько. Её отверг тот, которому она была готова отдать своё сердце и который выбрал её сестру. И она... Я не оправдываю её поступки, потому что они непростительны. Но Аён считала себя слабой даже при том, что единственная в семье владела магией. Её отец был правителем целой империи, а младшая сестра понесла от следующего наследника ребёнка, тем самым задав себе определённый вес. А она? Кроме магии у неё не было ничего.

      — Но ведь она перебралась в страну, где её способности почитались! — ненароком повышая голос, вскрикивает Чонгук и тут же прикусывает язык. — Она могла бы спокойно жить там, где...

      — Она не хотела признания где-то там, — перебивает Сокджин, — она хотела признания в Хидзэй, от человека, который ей нравился. Но он выбрал другую, потом бросил и её ради единственной возлюбленной, а затем и вовсе убил их отца. Аён была вне себя. Она искала силы настолько, что пошла в Усопшую башню. Готов поспорить, у неё была мысль остаться там, но тогда бы она стала рядовым магом, никак не выделяющимся из толпы таких же. А ей хотелось бы показать, на что она способна, чтобы Мина и Сонхёк заметили это. К тому же, она увидела, какой властью и силой обладал глава Усопшей башни, и не смогла с этим смириться. Поэтому она и украла оттуда книгу с магией крови, изучила предание о Хвисене и Моги, перевернула его с ног на голову, а потом узнала о воскрешающем ритуале, и...

      Сокджин неопределённо машет перед собой рукой, не зная, какие слова стоит подобрать, но Чонгук понимает, к чему он ведёт. Он также понимает, что это по большей части уже догадки, которые просто убедительно звучат. Вряд ли они когда-то узнают, что на самом деле творилось в голове Аён. И в головах тех, кто пошёл за ней.

      — Знаешь, зависть и ненависть — самые разрушительные силы, — Сокджин тяжело вздыхает. — К сожалению, у Аён были обе.

      Так они и стоят на балконе, пока солнце не поднимается высоко в небе и не начинает напекать. Чонгук начинает собираться обратно, но Сокджин не теряет надежды напоить его чаем, обещая, что украдёт с кухни ягодный пирог по новому рецепту. В этот раз у него снова не получается, но, провожая Чонгука, он не перестаёт грозно твердить ему, что в следующий раз он не сможет так открутиться. Чонгук же со смехом соглашается на всё, когда крепко обнимает Сокджина на прощание и уходит прочь, чтобы обратиться вдали от чужих глаз.

      Ёнсу выводит умытого Чансона на балкон к Сокджину в тот момент, когда белый дракон поднимается в небо. Мальчик радостно визжит, показывая на него пальцем, и Сокджин поднимает его над собой, чтобы дать ребёнку помахать рукой Чонгуку, который специально делает круг над двориком под звонкий детский смех и улетает. Сокджин с улыбкой провожает его взглядом, прижимая Чансона к груди, и давит в себе тоску по тем временам, когда по ночам, проверив сон матушки, мог замереть немой тенью в дверях детской комнаты и наблюдать за спящими в одной кровати ребятами.

      Его мальчики выросли. И теперь они свободны.

      Ночью, когда Сокджин, закончив рассказывать сонному Чансону так полюбившуюся ему легенду о белом драконе, готовится затушить свечу, мальчик задаёт внезапный и до боли знакомый вопрос:

      — Деда, а дядя Чонгук ведь не совсем человек?

      И смотрит широко раскрытыми глазами, словно не уснёт, пока не услышит ответа. Сокджин замолкает, не вовремя поддавшись воспоминаниям, и отводит взгляд в сторону, натыкаясь на раскрытый ящик с новыми игрушками. Один из деревянных мечей с узорчатой рукоятью Чансон не выпускает из своих рук даже в кровати, сказав, что так он будет готов в любой момент прибежать и защитить Сокджина, если это понадобится.

      Тихо вздохнув, он поворачивается к мальчику, поправляет одеяло и вкрадчивым голосом рассказывает:

      — Наш мир очень необычный, Чансон. Он очень чарующий и опасный. И когда ты повзрослеешь, ты увидишь много разных вещей, будоражащих твоё сознание, встретишь много людей, которые станут либо твоими друзьями, либо врагами. В мире существует много магических существ, существование которых не поддаётся никакому объяснению. Пока что ты не понимаешь этого, и мои слова кажутся тебе странными и неинтересными. Поэтому давай подождём ещё немного, а потом мы с дядей Чонгуком вместе расскажем тебе всё, что ты захочешь узнать. Договорились?

      Чансон, заинтригованный словами дедушки, с готовностью кивает и ложится набок, убирая ладони под подушку, куда спрятал своё игрушечное оружие. Сокджин целует его в макушку и, затушив свечи на столе, покидает комнату.

      Когда Чонгук впервые спросил про свою сущность, он был вдвое старше Чансона, и прежде его не посещали подобные вопросы. Но Чансон очень сообразительный для своего возраста и порой ставит Сокджина в тупик своими невинными расспросами. Он уже интересуется своими родителях, желая знать, кто его мама и папа и где они, и пока что ребёнка легко отвлечь на другие темы. Но мальчик растёт, и совсем скоро он будет настойчивее интересоваться, требуя ответа. Когда придёт время, Сокджин всё ему расскажет.

      Мальчик развивается не по дням, а по часам, и вместе с тем Сокджин с нетерпением ждёт, когда он проявит свои магические способности. К этому готовы и наслышанные Хосок, Ёнсу и Сонун.

      Припомнив молодого императора, Сокджин останавливается посреди коридора и разворачивается, направляясь в комнату Сонуна. Он совсем не видел его весь день, поэтому немного беспокоится за его состояние. Мальчишка сдерживает себя от разговоров и ни за что сам не пойдёт жаловаться на проблемы, а Сокджин всегда готов выслушать его и подсказать. В конце концов, на парня выпала тяжёлая участь.

      После стука по ту сторону двери слышится приглушённый голос Сонуна, и Сокджин смело входит в комнату, не боясь разбудить его. Сонун, в общем-то, далёк ото сна: он сидит в кресле у раскрытого окна и вертит в руках хрустальный бокал с красным вином, по всей видимости, не решаясь ни пригубить, ни вылить. Когда он узнаёт в ночном госте Сокджина, бокал отставляется на подоконник, а всё внимание обращается на посетившего его мага.

      — Трудный день? — интересуется Сокджин, присаживаясь в кресло напротив.

      — Как и вчера, и позавчера, — с уставшей улыбкой отвечает Сонун. — Чансон спит?

      — Еле уложил, — Сокджин закатывает глаза под его смех. — Я уже сбился со счёта, сколько раз рассказал ему сказки. Готов поспорить, кухарка снова втихую дала ему перед сном печенье. Надо мне с ней серьёзно поговорить по поводу сладостей перед сном.

      Сонун с улыбкой слушает его и задумывается. Помимо дел в империи его сильно гнетёт будущее, которое он готовит для Чансона. Все считают его будущим преемником, готовятся называть молодым господином и обращаться, как с императором, но Сонун чувствует вину перед ещё маленьким Чансоном. Об этом он и говорит Сокджину, решив поделиться тем, что так долго волнует его.

      — И Вы, и я прекрасно понимаем, что это лишь формальности для людей, но я боюсь, что однажды Чансон возненавидит меня за то, что я ращу его как будущего императора, не спросив о его желаниях. Я ненавидел отца за то, что он не равнялся на мои интересы, но не мог перечить ему. Чансон же... Я ему никто, а уже распоряжаюсь его жизнью.

      — Ты не распоряжаешься. Пусть все и уверены в том, что этот ребёнок будущий правитель страны, мы оба знаем, что это может быть и не так, — произносит Сокджин. — Мы воспитываем его, как воспитывали бы императора, но мы, в отличие от твоего отца, прислушаемся к его выбору. Если Чансон скажет, что не желает править и что власть для него ничего не значит, мы примем его решение, так ведь? Ты найдёшь нового преемника для страны, а может, успеешь за это время обзавестись своим сыном. Но если Чансон захочет занять трон, мы будем вкладывать все силы, чтобы воспитать достойного правителя и помочь ему заставить страну расцветать. В Хидзэй ещё никогда не было правителей-магов, и это будет прорыв.

      Сонун не выглядит убеждённым полностью, но согласно кивает и вздыхает. Ему нужно время, чтобы окончательно принять эту мысль. Он понимает, что на Чансона никто не будет давить, как это делали с ним, но до ужаса боится вызвать в мальчике ненависть к себе. Рано или поздно он узнает о судьбе своего отца и поймёт, что Сонун является кровным родственником того, кто заставил Чимина страдать всю жизнь. Вряд ли это вызовет в нём одобрение.

      Уловив настроение молодого правителя, Сокджин молча подхватывает бокал с подоконника и выливает вино на улицу. Забываться в алкоголе не всегда хорошее решение, но на то он и маг, чтобы помогать справляться с тяжёлыми моментами. Он подходит к передвижному столику и наливает в бокал воды, а из кармана достаёт маленький пузырёк, который всегда носит на случай того, если Ёнсу снова чрезмерно переволнуется. Он выливает в воду несколько капель и подносит стакан к Сонуну, который безропотно выпивает всё до дна.

      Иногда, по мнению Сокджина, Сонун доверяет ему настолько, что готов выпить и яд из его рук.

      — Я не хочу, чтобы он ненавидел меня, — бормочет Сонун, уже лёжа в постели. Сокджин вновь наполняет стакан водой и ставит на прикроватный столик, обещая себе завтра же заняться приготовлением зелья с лавандой и настоятельно порекомендовать Сонуну пить его перед сном.

      — Ты дал возможность его сыну расти, ни в чём не нуждаясь, — объясняет Сокджин, наблюдая, как закрываются чужие глаза. — Чимин мечтал, чтобы его ребёнок не знал забот. Ему не за что тебя ненавидеть.

      Вряд ли Сонун слышит его последние слова, потому что проваливается в глубокий сон, но Сокджин уверен, что основную мысль он понял. Закрыв окно, он тихо уходит из его комнаты и возвращается к себе. По пути он думает о том, что понимает переживания Сонуна, ведь и сам какое-то время не мог справиться с ними. Так или иначе, всё это невозможно решить сейчас, и они не могут утверждать, какое будущее Чансон выберет для себя. Сокджин лишь уверен в том, что будет поддерживать любые его начинания.

      Уже в комнате Сокджин замечает доставленные Чонгуком ящики и сундуки и, несмотря на поздний час, всё равно принимается вскрывать их, чтобы узнать, что же такое Тэхён просил достать из их сгоревшего амбара. К его удивлению, там оказываются только книги и пергаменты, но какие... Книги отца Сокджина по магии и взращиванию драконов мало удивляют Сокджина, но книги по некромантии, начиная с её основ, заканчивая посещением мира мёртвых, вводят его в недоумение.

      Минджи поставила на кон жизнь, чтобы спрятать их и не дать им пострадать. Более того, держа в руках одну из книг по некромантии, Сокджин узнаёт почерк самой Минджи. И в этот момент он задаётся одним единственным вопросом: а может, Минджи знала наперёд о своём будущем? Прорицатели уже давно не рождались в этом мире, но вдруг она...

      Сокджин убирает книги обратно, обещая вернуться к ним в нужное время.

      Теперь это не имеет значения, ведь правды они так и не узнают.

***

      Две серые каменные плиты совершенно одинаковые и по оттенку, и по размеру, и по форме, но отличаются лишь надписями на них: Тэхён своими руками выгравировал их и подкрасил чёрной краской, чтобы ярче выделить. Схватившись руками за края одной плиты, он с силой пытается раскачать её для проверки, крепко ли она стоит, но камень плотно устроился в земле, как и в случае со второй плитой. Тэхён выпрямляется и разминает уставшие плечи. Достав из кармана кусок ткани, он бережно обтирает каждую плиту от пыли, в которой они успели запачкаться, пока Тэхён их устанавливал.

      Особенно тщательно он протирает вырезанные имена и, когда пыли больше не остаётся, убирает тряпку обратно. Тэхён наклоняется к кусту позади него и достаёт из-под его опущенных ветвей два букета цветов: небольшие, не совсем раскрывшиеся бутоны, совсем тонкие листки, неодинаковой длины стебельки. Положив их у каждой плиты, он устало вздыхает и обводит взглядом результат работы. Серые надгробия на неровной земле, постепенно обрастающей мелкой травой; яркие бутоны разноцветных цветов особенно выделяют имена над ними.

      «Пак Чимин» и «Ким Минджи».

      Недолго постояв над могилами, Тэхён молча уходит, пролезая через кусты, и спускается к реке. Там, на берегу, стоит лодка с вёслами, и он выталкивает её на воду, тут же запрыгивая внутрь, гремя пустым железным ведром, стоящим на дне. Его грохот спугивает птиц с деревьев поблизости, и даже сам Тэхён морщится от шума, который нарушает приятную тишину леса. Он напоследок смотрит на возвышение у берега, заросшее кустами, где в тени тяжёлых ветвей находятся две скромные могилы, о которых знают всего несколько человек, и неспешно гребёт вёслами в сторону противоположного берега. Река сегодня спокойна, поэтому Тэхён достаточно быстро переплывает её.

      После того, как он снова оттаскивает лодку и вёсла на берег и на всякий случай подвязывает их верёвкой к деревянному столбику, вбитому в землю, Тэхён набирает в ведро воды и неторопливо семенит к дому, вытягивая руку в сторону, чтобы держать равновесие. По дороге он напевает себе под нос прилипчивую мелодию и не может вспомнить, откуда она в его голове вообще взялась. За этим глупым вопросом он и не замечает, как перед ним возникает их с Чонгуком дом.

      Вспомнив о парне, Тэхён старается как можно тише пробраться в прихожую, чтобы случайно не разбудить его после долгих полётов до столицы и обратно. Он ставит ведро на пол возле умывальника и по менее скрипучим половицам перебегает к двери, ведущей во внутренний двор, чтобы забежать в сарай за рыболовной сетью и захватить с собой ещё одно ведро для рыбы. У Тэхёна есть другие дела в доме, но он не хочет мешать Чонгуку отдыхать, поэтому даст ему мирно выспаться, а сам проведёт это время с пользой, за рыбалкой. Перед уходом он проверяет, плотно ли закрыты двери, после чего снова идёт к берегу, где они обычно ловят рыбу.

      Они с Чонгуком обитают в той же лесной хижине, в которой жили после побега от драконоборцев, и, честно говоря, Тэхён бы раньше не допустил мысли, что вернулся бы в это место в будущем. Но им двоим здесь более чем комфортно и уютно, а жизнь вдали от чужих глаз и спокойствии подходит им обоим.

      Такой выбор был отчасти спонтанным. Когда всё закончилось, перед Тэхёном и Чонгуком встал вопрос о том, куда им податься. Пускай после ритуала, проведённого Юнги на поле битвы, клятва Чонгука с Неприкосновенным кругом оборвалась, Сан всё равно предлагал остаться в башне, и ему было неважно, являлся ли Чонгук частью Круга. Сокджин же настаивал перебраться с ним и Чансоном во дворец, но ни Чонгука, ни Тэхёна не привлекали оба варианта. Они думали над идеей основательно расчистить сгоревший участок в их родном городе и заново построить дом, но быстро поняли, что жить как прежде в том месте они уже не смогут.

      Внезапное предложение поступило от Джихуна, который в тот момент готовился со дня на день вернуться к Чанми. Он напомнил им о старом домике в лесу, и, обоюдно подумав, Чонгук и Тэхён решили перебраться туда.

      Их решение вызвало недоумение, но только не у Сокджина, который, по непонятной ему причине, догадывался о подобном выборе. Скорее всего, он слишком хорошо знал своих мальчиков, чтобы предугадать их планы. Сан проявил инициативу и с готовностью вызвался помочь им обустроить жилище так, чтобы у них не было ни в чём нужды, но всё проходило в строжайшем секрете, и до этого момента ребят не пускали в лес. А потом он вместе с ними лично долетел до Чанми и отвёл к некогда старой крохотной хижине. Её немного расширили, пристроив маленькую комнату, внутри заменили всю старую мебель на более пригодную и добавили кое-что новое, а на улице разбили скромный внутренний дворик с сараем и отгородили всё крепким забором. По словам Сана, это меньшее, что их башня могла дать им в качестве благодарности. Тем не менее, он не единожды повторил, что готов помогать им и давать всё, что только понадобится. Такое внимание очень тронуло парней.

      Тэхён и Чонгук быстро обустроились, прижились и вновь стали называть это место «домом», только теперь основательно. Они всё так же помогали Чанми и Джихуну, получали от них овощи, фрукты, яйца и мясо, а иногда Тэхён вместе с тётей отправлялся на торговлю, чтобы выставить на продажу поделки из дерева: посуду, инструменты, луки. На полученные деньги разживался одеждой для него и Чонгука, бытовыми приспособлениями для дома и всякой полезной (а иногда и бесполезной) мелочёвкой. Иногда Чонгук, время от времени навещавший Сокджина и Чансона во дворце, прилетал из столицы с какими-нибудь незатейливыми покупками или угощениями, но с каждым разом это становилось всё реже и реже: прогулки по торговым улицам в окружении десятков людей не нравились Чонгуку, и ему казалось, будто все до единого узнавали его, тыкали в него пальцем и перешёптывались за спиной. Вскоре такие посылки стал кропотливо собирать неугомонный Сокджин.

      Который год их жизнь идёт размеренно и спокойно, и любой другой уже устал бы от подобной однотипности и повседневности, но только не Чонгук и Тэхён. Такая жизнь их более чем устраивает: они живы, здоровы, знают, что их родные в порядке, и сами всегда друг у друга под боком. Большее им не требуется.

      Растянув сети под водой, Тэхён укладывается на берег и, пожёвывая тонкий стебелёк какой-то травинки, попавшейся под руку, наконец-то позволяет себе немного передохнуть за сегодня. Яркое солнце слепит и греет кожу, и он прикрывает глаза, растянувшись на земле. Журчание реки, тихие всплески прыгающих у кромки воды лягушек, пение птиц в лесу — всё это расслабляет Тэхёна до дремоты. Сколько проходит времени, он даже не знает, а про сеть в реке и вовсе забывает.

      Вырывает его из дрёмы тихий шорох шагов над головой, но Тэхён не спешит открывать глаза, притворяясь спящим. Он точно знает, кто именно идёт к нему, и опасения ни к чему. Шаги всё ближе и ближе, и вскоре на Тэхёна беспардонно валятся сверху, вырывая из него стон боли.

      — Ты не умеешь притворяться спящим, — со смешком говорит Чонгук, не торопясь слезать с него, и лёгким движением вырывает травинку из чужого рта, выкидывая её куда-то.

      — А ты тяжёлый, — пыхтит Тэхён и елозит под Чонгуком, чтобы устроиться поудобнее, но всё безрезультатно.

      — Враньё! Дядя Сокджин постоянно отмечает, какой я худой, — Чонгук, насмотревшись на его страдания, чуть приподнимается, чтобы Тэхён наконец улёгся, и снова приземляется на него сверху. — Привет.

      — Привет, — улыбается Тэхён, кладя одну руку ему на спину. — Отдохнул?

      — Немного, но нельзя же мне проспать весь день, а потом шататься без дела ночью, — со вздохом отвечает Чонгук, бездумно откидывая чёлку Тэхёна назад и наблюдая, как дрожат его веки от такой лёгкой щекотки, когда завязки уже потрёпанного браслета едва касаются кожи лба. — Я забегал к твоей тёте, когда вернулся, и она сказала, что нам стоит поскорее доделать забор, потому что лисицы опять утащили двух куриц. И что ты не приходил сегодня к ним. Чем занимался?

      Тэхён всё-таки закрывает глаза, наслаждаясь незатейливой лаской, и к нему снова возвращается былая сонливость. Он что-то невнятно бормочет в ответ, но Чонгук не разбирает его бубнёжа и щиплет за шею, заставляя его проснуться.

      — Спал бы и спал. Свалился на мою голову, — бухтит Тэхён, хмуря брови. — Сходил на охоту, почистил мясо... поставил надгробия. И, как видишь, сейчас пытаюсь ловить рыбу, но кое-кто мне упорно мешает.

      Чонгук на это только сдавленно смеётся и кладёт голову на его плечо, замолкая. Он ощущает мягкие поглаживания по спине, прислушивается к чужому дыханию и чувствует покой. Сегодняшнее посещение Эраклиона закончилось для него немного на тревожной ноте, но он не может винить в этом Сокджина, который первым затронул больную тему. Он лучше всех знает, как Чонгука и Тэхёна порой волнуют причины и последствия войны, которые они остро переживают до сих пор. Особенно Тэхён.

      То, что произошло с Чимином и Минджи, подкосило его сильнее, чем кого-либо. Для окружающих он пришёл в себя довольно быстро, но только Чонгук и Сокджин видели, как ему плохо от одной мысли о том, что Чимина и Минджи больше нет рядом и никогда не будет. Первое время он вздрагивал от одного только упоминания их имени, а потом надолго погружался в свои мысли. Чонгук старался всегда быть рядом с ним, чтобы он не чувствовал себя одиноким, хотя Тэхён раз за разом пытался уверить его, что он в порядке и он справлялся. Скорбел по ним не только он; Сокджин также долгое время оплакивал свою племянницу и её возлюбленного, но он смог взять себя в руки гораздо раньше, чем его сын, чтобы всецело посвятить себя Чансону. Тэхён же справлялся не так легко, но со временем... со временем всё проходит.

      Поначалу их хотели похоронить как героев, в усыпальнице Аншала, которая хоть и предназначена только для магов, но была готова принять к себе тело Чимина. Тэхён же, понимая, что усыпальницу будут посещать множество зевак, глазеющих на них и тревожащих их посмертный покой, настоял на более приземлённом варианте развития событий. Он хотел для Чимина и Минджи того спокойствия, которое они искали на протяжении всей жизни, и предложил навеки оставить их тела в лесах Бессонной башни, вдали от чужих глаз и излишнего любопытства. Кто-то счёл его предложение слишком эгоистичным, ведь люди должны знать своих героев, а кто-то принял во внимание желание человека, который был покойным ближе всего, и в какой-то степени понял его.

      Башня помогла устроить тайные похороны, и о месторасположении могил знали совсем немногие. Тэхён вместе с Сокджином нашёл подходящее место, на противоположном берегу реки и не так далеко для парней. Даже спустя несколько лет Тэхён не посчитал, что поступил неправильно, настояв на этом решении. Он всего лишь хотел тишины для своих близких, но и оставить их могилы безмолвными не мог: это казалось ему крайним неуважением к их памяти.

      Быть может, их никто никогда не найдёт, а Тэхён так и останется единственных гостем, приносящим цветы в дань памяти, а может, спустя несколько лет в этом месте таки устроят святыню, но в этом случае Тэхён уже не сможет сопротивляться. Для него самое главное, что Чимин и Минджи больше не мучаются.

      Чонгук всё-таки решает не рассказывать о том, что узнал сегодня от Сокджина. По крайней мере, не сейчас. Если однажды Тэхён захочет узнать об Аён и её мотивах, Чонгук поведает ему догадки отца, а пока что не стоит снова ворошить прошлое. Он не уверен, что Тэхён уже готов к этому.

      — Нет, давай просто признаем, что ты отвратительный рыбак, — с улыбкой отвечает Чонгук, выгоняя из головы мрачные мысли; грудь Тэхёна раздувается от возмущения. — Не вздумай спорить со мной! Какой рыболов ставит сети на мелководье? Ты одну мелочь домой приносишь. То ли дело я...

      — Я сейчас выкину тебя в воду, ты запутаешься в сети, и я оставлю тебя одного барахтаться в ней, — ворчит Тэхён и всё-таки сталкивает Чонгука с себя, сваливая его набок.

      Только тот сразу же ловит его за плечо и привлекает к себе, чтобы игриво клюнуть в губы, но промахивается и попадает в подбородок. Оба смеются над этой нелепостью, но Чонгук не упускает возможности и всё-таки целует Тэхёна так, как хотел сделать ещё с самого утра. Они снова валятся на траву, только теперь мириться с тяжестью на себе приходится Чонгуку, но он, в отличие от Тэхёна, никогда на это не жалуется. Чонгук прекрасно знает, что потом Тэхён будет ворчать из-за песка в его волосах и пригрозит тем, что не пустит его в постель, пока он не промоет голову на ночь глядя, а потом начнёт причитать из-за того, что он плохо сушит волосы и что всё бельё после него неприятно влажное. Но Чонгук готов вечно слушать его недовольные возмущения, которые всегда бывают только для вида: не такой уж Тэхён брюзга.

      Этот берег и их перестроенный дом всегда будут нести в себе особую ценность для Чонгука. Здесь начались их неуклюжие отношения, здесь же они и продолжаются, только в этот раз они оба уверены в своих чувствах и желаниях, а прошлая неловкость осталась там же — в прошлом. Их совместная жизнь наполнена теплотой, которую Чонгук помнит ещё с детства: также тепло и уютно было в их доме рядом, где Нури по вечерам звала их из шалаша домой, где Сокджин каждую ночь заглядывал в их комнату перед сном, где Тэхён сразу после этого быстро перебирался к Чонгуку в кровать и грел об него свои ледяные ступни.

      Только теперь они уже взрослые и живут без кого-либо ещё, однако Чонгук всё равно чувствует себя как никогда живым в этом маленьком лесном домике рядом с тем, кого любил, наверное, всю сознательную жизнь.

      — Если я не умею притворяться спящим, то ты не умеешь переводить темы, — говорит Тэхён и шустро поднимается, прежде чем Чонгук повалит его обратно. — Сейчас я тебе покажу, какой я «отвратительный рыбак»!

      — Лучше подождём ещё полчаса: я хочу дать тебе фору, — смеётся Чонгук и садится на траву, наблюдая, как Тэхён заворачивает штаны до колен. — Брось, я серьёзно! Угомонись и посиди со мной. Сжалься, я же так долго летел, а ты ведь знаешь, как мне тяжело это даётся...

      Тэхён не выглядит убеждённым, но всё равно присаживается рядом с Чонгуком, который тут же кладёт голову на его бёдра. «Так и знал», — думает Тэхён, ругая себя, что в очередной раз повёлся на эту попрошайку, но на деле путается пальцами в его волосах, мягко перебирая пряди. Жмурящийся от удовольствия Чонгук вновь напоминает ему, почему же он каждый раз ведётся.

      Какое-то время они сидят в такой комфортной для них тишине, пока Тэхён, устав находиться в одном положении, не ложится с кряхтением на спину. Чонгук посмеивается над ним, но тут же замолкает, когда тот угрожает убрать свои руки с его головы. Уж чем-чем, а этим Чонгук не готов рисковать. Однако мысли его довольно быстро возвращаются к их внутреннему дворику, а именно к столу Тэхёна в сарае, на котором он всегда работает с деревом в свободное время, и Чонгук прикусывает губу, не зная, как снова завести этот разговор.

      — Тэхён? — неуверенно зовёт он, тут же слыша в ответ ленивое «м-м-м». — Я... я думаю, что дядя Сокджин соскучился по тебе. Он, конечно, не говорит об этом вслух, но, знаешь, его эмоции довольно легко читаются, да? Ты бы не хотел как-нибудь отправиться в столицу вместе со мной, чтобы... встретиться с ним? И, возможно, Чансоном?..

      Рука Тэхёна тут же замирает, и Чонгук закрывает глаза, боясь его ответа. Ответ, в общем-то, каждый раз всегда один и тот же и абсолютно беззлобный, но отчего-то Чонгуку всегда боязно поднимать эту тему. В глубине души он понимает, почему ему так страшно, но не всегда признаёт.

      Если по-простому, то Тэхёну очень сложно находиться рядом с Чансоном, потому что, смотря на него, он непременно видит в нём его родителей. Он вспоминает день, когда мальчик родился, и то, как Чимин и Минджи бережно обнимали его. И эти воспоминания невыносимы для него. Тэхён ещё не может видеть Чансона и относиться к нему с той же лёгкостью, что и Чонгук, который время от времени играет с мальчиком и рассказывает разные истории. Он рассказывает и о «дядюшке Тэхёне», который очень занят, но очень любит его, поэтому присылает столько игрушек. В такие моменты Чансон всегда просит передавать «дядюшке», что тоже любит его, хотя даже не знает, кому обращены эти признания и получает ли их кто-нибудь.

      И, разумеется, Тэхён дорожит ребёнком Минджи и Чимина; Чонгук видит проявления его любви в этих незатейливых деревянных игрушках, которые Тэхён всегда мастерит с большой ответственностью, выводит каждый узор с точностью оружейника. Он делает их только для Чансона и никогда не берёт их с собой на продажу. Через них он безмолвно просит у ребёнка прощения за то, что не находится рядом с ним, и... Тэхёну до сих пор кажется, что смерть Чимина и Минджи лежит на его плечах и что это по его вине Чансон остался без родителей. Он знает, что в действительности это не так, но не всегда понимает.

      Иногда Чонгуку кажется, что своими посылками он просит прощения не только у Чансона, но и у его родителей; за то, что позволяет себе быть таким слабым и не помогает растить их сына. Сокджин всегда говорит, что Тэхёну нужно время, и Чонгук старается не давить на него, но каждый раз, когда он решает поинтересоваться, не хочет ли Тэхён встретиться с мальчиком, он начинает слишком волноваться: не спросил ли чего-то лишнего?

      В ответ ему следует лишь молчание, и Чонгук уже готовится перевести разговор на другую тему, лишь бы убрать это неприятное стеснение, как внезапно Тэхён неуверенно заявляет:

      — Я... д-думаю, что скоро буду готов к этому, — Чонгук задерживает дыхание, боясь, что это всё ему снится. — Не в ближайшие дни! Но я, кажется, хочу встретиться с ними. Наверное, Чансон уже совсем большой...

      — Нет, — с улыбкой шепчет Чонгук, стискивая внутри радость, которой хочется поделиться с Сокджином. — Совсем нет...

      — Знаешь, я... — Тэхён рвано выдыхает, словно не знает, с чего начать. — На самом деле, я довольно часто размышляю обо всём, что произошло тогда. Не только в день сражения, но и раньше. И порой я думаю: имела ли смысл вся эта война? Ведь по сути... ничего, кроме потерь, ни одна из сторон не понесла. Аён не добилась своего, Сонхёк не добился своего. Круг победил, да, но... такой ценой?

      Он на секунду замолкает, мусоля эту мысль в своей голове, и снова бездумно начинает гладить Чонгука по голове, словно давая понять, что он здесь, всё ещё с ним.

      — Разумеется, некоторые получили с этой войны гораздо больше, ведь давай взглянем на Хидзэй сейчас, и мы поймём, что страна снова расцветает, — торопится добавить он. — Но всё равно как-то... Наверное, я никогда не смогу избавиться от этих вопросов. Почему это всё произошло? Почему столько людей погибло? Почему умерли именно те, у кого впереди было светлое будущее с семьёй, спокойной жизнью без побегов и преследований, без угрызений совести века подряд? — Тэхён переводит дыхание, когда ощущает ком в горле. — Папа мне тогда сказал: «Ты должен помнить, что всё не зря». Он говорил, что рано или поздно это останется одним лишь воспоминанием, но это плохое воспоминание. Я не хочу о нём думать, но всё равно думаю, чтобы никогда не забыть. Странно, да?

      — Нет, — отвечает Чонгук и поднимает взгляд в небо. — Я не считаю это странным, потому что сам так делаю. И мы не должны забывать тот день. Никто не должен его забывать, чтобы не повторить эти же ошибки в будущем. Но иногда всё же стоит немного отодвинуть его на задний план, чтобы продолжать жить дальше.

      — Но если я так сделаю, разве это не будет неуважением к тем, кто отдал жизни на той войне?

      — Ты не забываешь их жертву. Ты просто живёшь дальше, ведь эти люди отдали свои жизни, чтобы у тебя была такая возможность. Так живи, — Чонгук дёргает плечом, словно говорит абсолютно очевидную и простую вещь, но на деле пытается убедить в этом и себя тоже, потому что... — Кому и должно быть стыдно перед погибшими, так это мне.

      Тэхён хмурится и наклоняет голову вбок, чтобы скосить на Чонгука глаза, но не может выхватить взглядом его лицо: Чонгук отворачивает голову к реке и всматривается в солнечные блики на воде.

      — О чём ты говоришь?

      — Обо мне ходит целая легенда, Тэхён, — уставшим голосом говорит он. — Ты сам её слышал, и не один раз. Будь проклят тот, кто её придумал, ведь иногда мне кажется, что её знает весь мир. Люди в столице рукоплещут при виде меня, а я просто лечу в дворец, чтобы навестить дядю и Чансона. И они даже не знают, что было в тот день на самом деле. Хвисен убил ту тварь в одиночку, а я лишь наблюдал. Я ничего не сделал, чтобы зваться героем. Сделала Минджи. Сделал Чимин. Хвисен. Бессмертные. Но не я. А почитают именно меня.

      Чонгук трёт ладонями лицо. Эти мысли уже долгое время не дают ему покоя, и он впервые говорит об этом с Тэхёном в открытую. Ему кажется, что он не имеет права на что-либо жаловаться при таком-то раскладе, когда его любят и уважают не в одной стране, но он не чувствует себя хорошо при виде восторженных горожан, которые никогда не перестают восхищаться его появлению. Он не заслужил этого. Точно не он.

      — Вся эта «Легенда о Белом драконе» — приукрашенный обман, в который люди почему-то свято верят, — заключает он. Эту фразу он часто крутит у себя в голове, но произносить её вслух довольно странно и... легко.

      Тэхён ничего не отвечает, да и не находит нужных слов. Что бы Чонгук ни говорил, по мнению Тэхёна, он внёс огромный вклад в эту победу наравне с Чимином, Минджи и бессмертными. Хотя бы потому, что смог выдержать в себе постороннюю душу сильнейшего бога; ведь именно это позволило Хвисену и Неприкосновенному кругу победить в этой войне. Но Тэхён не станет ему об этом говорить, чтобы не давить на Чонгука ещё больше, ибо внезапно присвоенный ему титул спасителя и так упал на его плечи тяжёлым грузом.

      Как он и сказал, всеобщее внимание к одному полёту белого дракона высоко в небе несоизмеримо ни с чем. Порой Тэхёну казалось, что Чонгука почитали больше богов. Слухов о том, что сам Хвисен спустился к ним в тот роковой день, чтобы спасти народ, избежать не получилось, однако после появления на свет «Легенды о Белом драконе» люди узнали об истинной личности их избавителя, узнали о Чонгуке. Он бы и рад знать, что в этом злосчастном сказании упоминалось хотя бы присутствие Хвисена, чтобы люди поклонялись ему, но... там только Чонгук.

      Чонгук, которому приходится мириться со всеми небылицами о нём.

      Это действительно тяжкое бремя, и пусть Тэхён не понимает его в той мере, в которой его испытывает герой легенды, он не хочет, чтобы Чонгук нёс его в одиночку. Тэхён желает всегда быть рядом с ним в такие моменты, когда кажется, что никто не понимает твоих душевных терзаний, однако вот появляется кто-то другой, и он остаётся рядом. Тэхён хочет остаться этим кем-то навеки.

      Им обоим ещё нескоро удастся смириться с тем, что произошло несколько лет назад на башне у имперского дворца, но у них есть много времени на это и на то, чтобы однажды избавиться от чувства вины перед покойными друзьями.

      — Пойдём, — Тэхён хлопает Чонгука по груди и поднимается на ноги, пока сам Чонгук лениво потягивается, сидя на траве. Он сразу забирается в воду, забывая подвернуть вторую штанину, и достаёт пустую сеть, тут же шипя на готовящегося захохотать от его «улова» Чонгука. Выбравшись из реки под подбадривающие причитания о том, что охотиться у него получается лучше, Тэхён бросает сеть в ведро и ждёт, когда Чонгук соизволит подняться.

      — Ну куда-а? — капризно тянет он, не желая уходить, однако всё равно следом поднимается на ноги.

      Тэхён задерживает на нём — растрёпанном, сонном и раскрасневшимся на солнце — взгляд, стараясь выхватить каждую маленькую деталь, хотя каждая из них, вплоть до самых крохотных родинок, уже давно изучена. Но Тэхёну важно смотреть на него и понимать, что он всё ещё с ним, всё ещё хочет быть рядом и оставаться тем самым человеком, готовым пережить с ним даже самые тёмные времена. И он уверен, что Чонгук видит в нём то же самое.

      Поэтому, ласково улыбнувшись ему, Тэхён протягивает свою ладонь и говорит:

      — Домой, Чонгук. Пойдём домой.

      Взявшись за руки, с берега молча уходят два парня: один дракон и его возлюбленный. О первом слагают ложные легенды, а второй терзается чувством вины. Душевные раны будут тревожить их ещё некоторое время, но рано или поздно настанет пора, когда оба освободятся от своих переживаний — в народе появятся новые герои, а вину отпустит белокурый мальчик.

      Они продолжат жить дальше, освободившись от мук совести, и наконец-то вдохнут полной грудью, ведь впереди у них ещё очень много времени вместе.

      С берега молча уходят два парня: один особенный дракон, влюбившийся в своего друга детства, и его возлюбленный, готовый посвятить ему всю свою жизнь.
Примечание к части

Спасибо всем, кто читал эту работу с самого её начала, кто присоединился в процессе и кто прочтёт её в будущем. Не знаю, как можно выразить свою благодарность за то, что вы уделили ей внимание.
Прошу прощение у тех, кого я заставила так долго ждать концовку. Мне всё ещё стыдно, и я надеюсь, что конец истории не разочаровал вас окончательно.
Ещё раз огромное вам **спасибо**.

P. S. Ну и Dragon Age, потому что без неё я до этого всего вряд ли додумалась бы. Сходства между игрой и работой есть, и очень много (если вы будете выпивать каждый раз при появлении похожего момента из игры, то в конце фанфика вам придётся лечить печень), но это в любом случае разные вселенные.