48 часть
Утро после гаража было неловким. Мы проснулись в его постели, не обнимаясь, но и не отвернувшись друг от друга. Лежали на спине, плечом к плечу, глядя в потолок, как два солдата после перемирия, не уверенные, можно ли расслабиться. Воздух был густым от всего несказанного, что все еще висело между нами, но теперь это был не лед, а тяжелый, теплый пар.
Первым нарушил тишину он.
«Кофе?»
«Да. Черный.»
Он кивнул, поднялся и пошел на кухню. Я осталась лежать, слушая привычные звуки: скрип шкафчика, шипение кофемашины, звон ложки о фарфор. Обыденные звуки нашей прошлой жизни, которые теперь казались и знакомыми, и чужими одновременно.
Когда он вернулся с двумя чашками, я уже сидела, подтянув колени к груди. Он сел на край кровати, спиной ко мне, и протянул чашку через плечо. Я взяла. Его пальцы не коснулись моих.
«Что теперь?» — спросила я, делая глоток. Голос был хриплым от ночи без сна.
«Не знаю. Жить, наверное,» — он отпил из своей чашки. — «Как договаривались. Просто.»
««Просто» — это как?»
Он вздохнул, поставил чашку на тумбочку. «Для начала... позавтракать. Не обсуждая при этом геополитику или наши травмы.»
«Договорились.»
Завтрак прошел в почти полном молчании. Мы ели йогурт с мюсли. Я заметила, что он купил мой любимый, с лесными ягодами, хотя сам терпеть не мог эту «сладкую труху». Мелкая деталь. Она что-то значила. Или не значила ничего. Я решила не анализировать.
День протекал вязко, как мед. Он ушел на симулятор — у него были планы. Я осталась. Не работала. Просто ходила по квартире, прикасаясь к вещам: к его книгам, к коллекции шлемов, к холодному стеклу панорамных окон. Я пыталась заново ощутить это пространство как «наше», но пока оно было просто «его», куда я временно вернулась.
Вечером он вернулся уставшим, но не разбитым. Мы снова поели молча. Потом он сел на диван, включил телевизор — какой-то документальный фильм про космос. Я села в другом конце, поджав под себя ноги. Между нами лежала целая подушка пустого пространства.
Через двадцать минут он выключил звук.
«Не могу. Это невыносимо,» — сказал он, глядя на черный экран.
«Что?»
«Эта тишина. Мы пытаемся быть «простыми», а получается, что мы просто хороним себя заживо. Так нельзя.»
«А как можно?»
«Не знаю. Но нужно что-то сказать. Даже если это глупо.»
«Хорошо. Начинай,» — сказала я, поворачиваясь к нему.
Он долго молчал, собираясь с мыслями.
«Сегодня на симуляторе... я побил свой же рекорд на Сильверстоуне. На три сотых.»
«Поздравляю.»
«Спасибо. Но я не об этом. Я... я думал о тебе. На прямой. Когда нужно было выжать максимум. Обычно я думаю только о трассе. А сегодня думал: «Вот бы ей показать этот график телеметрии. Она бы оценила». Это... странно.»
«Не странно. Это... мило,» — сказала я, и слово «мило» прозвучало натянуто и непривычно из моих уст.
Он фыркнул. «Да уж. «Мило». Ладно, твоя очередь. Скажи что-нибудь. Не из отчета. Просто что-нибудь.»
Я задумалась. Что я могу сказать «просто»?
«Я сегодня... полила цветок на кухне. Тот, что ты забываешь поливать. Он еще жив, кстати.»
Он обернулся, посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то вроде удивления. «Серьезно? Я думал, он уже труп.»
«Нет. Просто ему не хватало внимания.»
Наша тишина снова натянулась, но теперь в ней был диалог. Глупый, бытовой, но диалог.
На следующий день случился первый сбой. Мой телефон завибрировал во время ужина. Я посмотрела на экран — неизвестный номер. Я отклонила вызов. Через минуту пришло сообщение: «Привет, это Артем. Ты в Монако? Хотел бы обсудить ту идею по биотеху. Удобно сейчас?»
Я почувствовала, как воздух в комнате изменился. Шарль не сказал ни слова, но его вилка замерла на полпути ко рту. Он смотрел на свой салат.
Я положила телефон экраном вниз.
«Это тот самый?» — спросил он, не поднимая головы.
«Да. По работе.»
«Я знаю.»
Он продолжал есть, но каждый его жест теперь был напряженным. Ревность, эта черная, примитивная тень, снова подняла голову. Я могла бы проигнорировать. Сделать вид, что ничего не происходит. Но наш новый, хрупкий договор...
«Я отвечу ему завтра, — сказала я четко. — В рабочее время. Коротко и по делу. И скажу, что личные встречи сейчас невозможны. Если ты... если ты против.»
Он поднял на меня взгляд. «Я не имею права быть «против».»
«Но ты есть. И мы договорились говорить. Вот я и говорю: мне неприятно, что это тебя задевает. И я готова установить границы, чтобы тебе было спокойнее. Это не твоя прихоть. Это наша общая договоренность о комфорте.»
Он отодвинул тарелку, тяжело вздохнув. «Ты права. Я... задело. Спасибо, что сказала. И... да. Я был бы признателен, если бы это было строго по работе. И... не у него дома.»
«Не у него дома,» — подтвердила я. Это было смешно. Детально. Но это были правила. Наши правила.
Мы помыли посуду вместе. Он мыл, я вытирала. Молча, но уже не враждебно. А потом, когда я ставила тарелку на полку, он вдруг сказал:
«Спасибо.»
«За что?»
«За то, что не стала делать вид, что не заметила. И что предложила решение. Это... это работает.»
«Пока что,» — осторожно добавила я.
«Пока что,» — согласился он.
На третью ночь я проснулась от его кошмара. Он не кричал, но его тело было напряжено как струна, дыхание сдавлено. Раньше я бы притворилась спящей или встала и ушла. Теперь я положила руку ему на лоб. Он был мокрым от холодного пота.
«Шарль, — сказала я тихо, но твердо. — Ты в Монако. Сегодня четверг. Завтра у тебя только кардио. Давление в шинах в последней гонке было 1.8. Твой лучший круг в Сильверстоуне — новый. Я здесь. Я не ушла.»
Я повторяла этот набор фактов, наш якорь реальности. Постепенно его дыхание выровнялось. Он не открыл глаза, но его рука нащупала мою в темноте и сжала так сильно, что кости хрустнули. Не слов благодарности. Просто сжал. И снова уснул.
Утром он ничего не сказал об этом. Но когда я наливала кофе, он сзади обнял меня за талию и прижал подбородок к моему плечу. Всего на секунду. Потом отпустил, как будто ничего не было.
Это и было нашей новой жизнью. Не взрывы страсти, не громкие слова. Мелкие, осторожные шаги. Установление границ. Признание слабостей друг друга вслух. Глупые бытовые разговоры. Молчаливая поддержка в темноте.
Однажды вечером мы сидели на террасе. Он сказал:
«Знаешь, а ведь это и есть то самое «просто». Не идеально. Не легко. Но... честно. И поэтому просто. Не нужно гадать, что у другого в голове.»
«Да, — согласилась я. — Просто иногда эта честность режет как стекло.»
«Но лучше порезаться, чем задохнуться в тишине,» — сказал он.
Он был прав. Мы оба были в синяках и царапинах от этой новой, болезненной честности. Но мы дышали. Полной грудью. Впервые за долгое время.
И когда позже он взял мою руку и просто держал ее, не говоря ни слова, глядя на закат, я поняла, что мы, возможно, и не нашли волшебную формулу. Мы просто наконец-то перестали искать сложные решения для простой, страшной и прекрасной вещи — быть вместе. День за днем. Говорить. Слушать. И держаться за руки, даже когда хочется разбежаться в разные стороны. Потому что альтернатива — тишина и пустота — оказалась гораздо страшнее.