49 часть
Прошло две недели. Четырнадцать дней нашего нового, хрупкого эксперимента под названием «просто». Мы не падали в объятия, не клялись в вечной любви. Мы существовали. Как два острова, между которыми натянули канатную дорогу. Ходить по ней было страшно, но возможно.
И вот пришло первое настоящее испытание. Не внутренний демон, а внешняя сила.
Это был звонок его менеджера, Пьера. Голос в трубке был взволнованным, но старался казаться деловым. Шарль слушал, его лицо стало каменным. Он отвечал односложно: «Да. Понял. Час. Договорились.»
Он положил телефон и долго смотрел в пустоту. Я ждала, сидя с ноутбуком напротив.
«Мне нужно лететь. В Милан. Срочно. На четыре дня, — сказал он наконец, не глядя на меня. — Там... там сорвалась сделка с одним из ключевых технических партнеров. Нужно тушить пожар. Личное присутствие обязательно. Будут встречи, ужины, презентации. Круглосуточно.»
«Понятно,» — кивнула я. Деловая поездка. Ничего необычного.
«Там будет... будет и кое-кто еще. Для пиара. Команда пригласила... ну, лицо. Модель. Лену. Чтобы освещать мероприятие в соцсетях. Чтобы был... правильный имидж.»
Он произнес это так, словно признавался в преступлении. «Лена» была тем самым именем, которое я мельком видела в таблоидах пару лет назад. Краткий, яркий роман, громкий разрыв. И вот она снова в поле зрения.
Я закрыла ноутбук. По нашим новым правилам, нужно было говорить. Даже если горло перехватывало.
«И что это значит?» — спросила я ровным тоном.
«Это значит, что нас будут фотографировать вместе. Улыбающихся. Будут сплетни. Менеджмент считает, что это... хорошо для образа. Оживит интерес.»
«А ты что считаешь?»
«Я считаю, что это адская машина, на которой я не хочу ехать. Но контракт... контракт обязывает к определенному сотрудничеству.»
«То есть, ты будешь целые дни и часть ночей проводить на мероприятиях с бывшей девушкой, которую наняли специально, чтобы создать вокруг вас ажиотаж.»
«Да.»
Тишина повисла густая и тягучая. Старые демоны зашевелились в углах комнаты. Ревность, черная и липкая. Недоверие. Страх, что все наше «просто» разобьется о первый же камень реального мира.
«Ты можешь отказаться,» — сказала я, зная, что это провокация.
«Не могу. Не без того, чтобы сорвать всю партнерскую программу. Убытки будут колоссальными.»
«Значит, выбор сделан. Карьера важнее.»
Он резко поднял на меня взгляд, и в его гладах вспыхнул огонь. «Не заводи эту пластинку, Лиса. Не делай из меня монстра, который выбирает между тобой и работой. Я выбираю между катастрофой для десятков людей, которые от меня зависят, и... и твоим дискомфортом. Это чудовищный выбор. Но я не могу его не сделать.»
«А что насчет моего выбора?» — голос мой дрогнул. — «Сидеть здесь и смотреть, как в таблоидах расцветает история вашего «воссоединения»? Ждать, когда в три часа ночи ты позвонишь мне из какого-нибудь бара, где вы будете «работать»?»
Он встал, подошел к окну, сжал раму так, что костяшки побелели.
«Я не знаю, что тебе сказать. Я не могу дать гарантий, кроме одной. Я буду звонить. Каждый вечер. Вне зависимости от того, в каком баре и с кем я буду. И я буду говорить правду. Даже если она тебе не понравится. Это единственное, что я могу предложить. Довериться мне на слово. На мое простое, дурацкое слово.»
Я знала, что он прав. Требовать, чтобы он не поехал, было инфантильно. Требовать, чтобы он поругался со своим менеджментом и спонсорами — самоубийственно. Но принять это... Принять это было все равно что добровольно лечь под каток.
«Что, если я не выдержу? — прошептала я. — Что, если через два дня я взорвусь и натворю глупостей? Напишу что-нибудь едкое в твиттер. Позвоню тебе среди ночи с истерикой.»
Он обернулся. «Тогда мы с тобой поговорим. Я выслушаю твою истерику. А ты выслушаешь мои оправдания или... признания. И решим, что делать дальше. Но мы не будем делать вид, что ничего не происходит. Вот и все наши правила.»
Это было невыносимо взросло. И невыносимо тяжело.
«Хорошо, — выдохнула я. — Правила остаются. Ты звонишь. Говоришь правду. Я... я стараюсь не сходить с ума.»
«Спасибо,» — он произнес это слово с такой тяжестью, будто это была не благодарность, а приговор.
Он улетел тем же вечером. Первый день прошел в гробовой тишине. Я не включала новости. Не заходила в соцсети. Я резала себе палец, готовя ужин, и даже не почувствовала боли. В голове крутился один вопрос: как можно доверять, когда все твое нутро кричит об опасности?
Его звонок раздался в одиннадцать вечера. Голос был уставшим, но четким.
«Все только началось. Ужин с партнерами. Лена здесь. Сидит через два стола. Мы не пересекались. Пока.»
«Хорошо,» — сказала я.
«Ты в порядке?»
«Нет. Но я здесь.»
Пауза. «Я тоже. Спокойной ночи.»
Второй день был хуже. Фотографии уже просочились в сеть. Краткие, но выразительные: он и Лена на фоне логотипа команды, улыбаются. Статья: «Искры снова летят? Леклер и знаменитая модель воссоединились на деловом ужине». Меня вырвало от одной только мысли.
Он позвонил поздно, голос был смазанным — усталость или алкоголь.
«Была вечеринка. Шумно. Лена подходила, говорила о пустяках. Фотографы ловили каждый взгляд. Я... я старался быть вежливым, но держать дистанцию. Это было сложно.»
«Вы много общались?»
«Минут десять. Не больше.»
«И что ты чувствовал?» — спросила я, ненавидя себя за этот вопрос, но не в силах остановиться.
Пауза. «Ничего. Пустоту. И раздражение, что эта пустота стоит мне таких нервов. И... и тоску. По простому ужину на нашей кухне. Даже если мы молчим.»
Слезы выступили у меня на глазах. От злости, от беспомощности, от этого дурацкого, неподдельного признания.
«Я видел эти статьи,» — добавил он тихо. — «Прости.»
«Не за что. Это не ты их писал.»
«Но я в них участник.»
Мы помолчали.
«Завтра последний день. Прорвемся?» — спросил он.
«Прорвемся,» — солгала я, потому что другой правды у меня не было.
На третий день я сорвалась. Не стала ждать вечера. Написала ему днем, когда по инсайдерским пабликам поползли слухи о «теплой атмосфере» и «затянувшейся после встречи беседе» в баре отеля.
«Ты где?» — сухо отправила я.
Ответ пришел через пять минут: «В переговорке. Ждем опоздавшего японского партнера. Скучно.»
«А Лена?»
«В соседнем зале, делает сторис для своего блога. Почему?»
«Потому что в сети пишут, что вы уже второй час не можете оторваться друг от друга в баре.»
Пауза была долгой. Потом пришло голосовое. Его голос был сдержанным, но в нем слышалось напряжение.
«Это ложь. Полная. Я в деловом костюме, пью воду и смотрю в окно. Бар? Возможно, она там. Я не знаю и не интересуюсь. Ты мне веришь или нет?»
Вот он, самый страшный вопрос. Весь наш договор упирался в этот момент. Верить ли его простому слову против шума всего мира?
Я закрыла глаза. Вспомнила его в гараже. «Я всё проще». Вспомнила его кошмары, его дрожащие руки, его попытки.
Я набрала ответ. Короткий. Без гарантий, но с решимостью.
«Верю. Позвони, когда освободишься.»
Его финальный звонок в ту ночь был самым долгим. Он рассказывал не о делах. Он рассказывал о духоте переговорок, о вкусе плохого офисного кофе, о том, как скучал по нашему виду на море, даже по звуку моей клавиатуры. Он говорил о пустоте всей этой мишуры. И в конце, уже почти засыпая, пробормотал:
«Знаешь, самое сложное было не то, что она рядом. Самое сложное было... притворяться, что мне это хоть сколько-то интересно. Раньше, на заре карьеры, такие вещи задевали эго. Теперь... теперь единственное, что задевает — это то, что из-за этой ерунды тебе там, одной, плохо. И я ничего не могу с этим сделать, кроме как звонить и говорить правду. Это... унизительно мало.»
«Это достаточно,» — прошептала я, и впервые за три дня почувствовала, как камень спадает с души. — «Это больше, чем кто-либо делал для меня когда-либо.»
Он вернулся на четвертый день, поздно вечером. Я услышала ключ в замке, но не вышла встречать. Сидела в гостиной, сжав в руках ту самую латунную ручку.
Он вошел, бросил сумку в прихожей. Выглядел изможденным, но глаза искали меня. Увидел, и что-то в них дрогнуло.
«Я дома,» — сказал он просто.
«Я вижу.»
Мы стояли в десяти шагах друг от друга. Никаких объятий. Никаких вопросов. Просто стояли, оценивая ущерб.
«Все хорошо?» — спросила я.
«Нет. Но контракт подписан. Пожар потушен.»
«А мы?»
«Мы... мы живы. И, кажется, даже не разучились разговаривать.»
Он подошел, сел в кресло напротив, снял туфли. Просто сидел, глядя перед собой.
«Я ненавидел каждую секунду. Особенно те, когда знал, что ты переживаешь из-за меня.»
«А я ненавидела свою слабость. И то, что не могла просто взять и довериться.»
«Но ты доверилась. В самый важный момент.»
«Ненадолго.»
«Но доверилась. Это главное.»
Он потянулся через пространство между креслами и взял мою руку. Нежно, без напора. Просто взял.
«Значит, канатная дорога выдержала первый ураган?» — спросила я, смотря на наши соединенные руки.
«Выдержала. Канаты потрепало, опоры шатаются, но выдержала. Теперь нужно ремонтировать. Вместе.»
«По-простому.»
«По-простому,» — он кивнул и закрыл глаза, все еще держа мою руку.
И в этой тишине, в этой усталой, выстраданной близости, было больше правды и больше будущего, чем во всех наших прошлых страстных поцелуях и громких словах. Мы прошли первое испытание на прочность. Не с блеском. С кровью и синяками. Но прошли. И канатная дорога, хоть и скрипя, все еще соединяла два острова. А это значило, что путешествие — это страшное, неудобное, единственно возможное путешествие — продолжалось.