39 часть
Утро после Гран-при Монако. Не победа, но твердое, обнадеживающее второе место. В квартире витала усталая удовлетворенность, смешанная с физической измотанностью. Шарль проснулся, но не встал. Заспанный, с темными кругами под глазами от адреналинового спада, он лежал на спине, уставившись в потолок, будто заново прокручивая в голове каждый поворот, каждое торможение.
Я вошла в спальню, уже собранная для деловой встречи, с маленькой косметичкой в руках. Мне нужно было только подвести глаза. Я села на край кровати, спиной к нему, чтобы было хорошее освещение от окна, и открыла зеркальце.
В этот момент зазвонил телефон. Клара. Я вздохнула, но ответила. Держать телефон у уха было неудобно — одной рукой я пыталась навести стрелку подводкой.
«Привет. Говори, но я на минуту, у меня дела,» — предупредила я, нажимая на громкую связь и кладя телефон на одеяло рядом с собой.
«Лис, привет! Ну что, как твой чемпион? Отходит от гонки?» — голос Клары был громким, бодрым и разнесся по тихой спальне.
«Вроде. Спит еще, в общем-то,» — бросила я, стараясь не дрогнуть рукой.
«Слушай, а мы вчера с Машей смотрели трансляцию. Он, конечно, красавчик за рулем, это да. Но ты знаешь, что мы заметили?»
Я чувствовала, как за моей спиной изменилось дыхание. Он больше не спал. Он слушал.
«Что?» — спросила я, надеясь, что Клара скажет что-то нейтральное.
«Да он же после финиша, когда его интервьюировали, так на тебя с трибун смотрел! Прямо как... не знаю, как голодный волк на кусок мяса. Или нет, как старый пес на свою кость, которую боится потерять. Так примитивно, ей-богу. Я думала, у вас там все цивильно, с вашими договорами. А он смотрит, как собственник. Ну знаешь, это сразу видно. Мужчина постарше, который заполучил молоденькую и теперь ревнует к каждому столбу. Такие, знаешь, всегда самые сложные. Ненадежные. То им кажется, что ты слишком много внимания уделяешь работе, то им мерещатся соперники... У моей тети был такой, десять лет старше, так он ей жизнь адом устроил. Просто будь осторожна, ладно? Он же на пике карьеры, вокруг него вьются, а ты... ты у него как трофей. Красивый, дорогой, но трофей.»
Слова лились потоком, беззлобно, с намерением «предупредить подругу». Каждое — как отточенный нож, всаживающийся в незащищенную спину мужчины, лежащего за мной. Я замерла с подводкой в руке. В зеркальце я видела не свое отражение, а представляла его лицо. «Старый пес». «Собственник». «Трофей». «Ненадежный».
«Клар, не надо,» — попыталась я остановить ее, но голос звучал слабо.
«Да я тебе как подруга! Ты же сама говорила, что у вас там «партнерство». А партнер так не смотрит. Партнер смотрит ровно. А это... это чистая эмоция, Лис. Примитивная. И от таких эмоций потом очень больно. Ты же у нас умная. Не дай себя в клетку посадить, даже если она из золота и с видом на море.»
Я резко потянулась к телефону, чтобы выключить громкую связь, но он был уже рядом. Его рука, крупная, с выпирающими венами, легла поверх моей, прижимая ладонь и телефон к одеялу. Он не дал мне отключить. Он заставил дослушать. Его пальцы были холодными.
Клара, не чувствуя подвоха, продолжала: «Ладно, это мое мнение. Просто не забивай себе голову его проблемами, как тогда с реабилитацией. Помни, тебе восемнадцать! Вся жизнь впереди! А у него... у него уже биография, причем с браком, с сомнительными историями. Он свое отживает, а ты только начинаешь. Не становись его сиделкой или украшением. В общем, подумай. Позвони потом, когда освободишься от своего... пожилого ревнивца.»
На другом конце щелкнуло. Воцарилась тишина, густая и липкая. Я не могла пошевелиться под тяжестью его руки.
Медленно, будто скрипя каждым суставом, он приподнялся на локте. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего затылка. Я чувствовала его дыхание на своей шее — ровное, слишком ровное, будто зажатое в тисках контроля.
«Пожилой ревнивец,» — произнес он тихо, растягивая слова. Голос был беззвучным, но от этого еще более страшным. — «Старый пес. Собственник. Ненадежный. Трофей. Интересный набор характеристик. Полный анализ от твоей... подруги.»
Я наконец выдернула руку из-под его ладони и повернулась к нему. Его лицо было бледным, а глаза... В них не было ни ярости, ни обиды. Была пустота. Та самая, ледяная пустота, которая бывала у него после самых жестоких провалов на трассе, когда все уже не важно.
«Шарль, это просто...»
«Правда,» — перебил он. — «Так она видит. И, скорее всего, так видят многие. Я никогда не задумывался. Для меня ты... ты просто Лиса. Сложная, невыносимая, единственная. А для внешнего мира я — пожилой ревнивец, который заполучил молоденькую трофейную женщину. И это... это правда. Я ревную. Я смотрю на тебя, как голодный волк. Потому что боюсь потерять. Потому что ты — самое ценное и самое хрупкое, что у меня когда-либо было. И это делает меня... ненадежным. Эмоционально ненадежным. Собственником.»
Он говорил спокойно, аналитически, как будто разбирал поломку в машине. Но каждое слово било прямо в сердце.
«Она не права,» — выдохнула я, но звучало это жалко.
«Она права в фактах, — он откинулся на подушки, уставившись в потолок. — Мне тридцать. У меня за плечами развод, куча ошибок, публичная жизнь, полная стресса. Тебе восемнадцать. Ты гениальна, у тебя вся жизнь впереди, и ты связалась со мной, когда я был в самом низу. С точки зрения логики... это абсурд. И ее предупреждение — единственно разумная вещь в этой ситуации.»
Во мне все сжалось от холодного ужаса. Не от его гнева, а от этой ледяной, беспощадной логики, которую он применил к нам.
«А наши договоры? Наше партнерство?» — спросила я, и голос дрогнул.
«Может быть, это всего лишь красивые слова, которые мы придумали, чтобы оправдать эту абсурдную связь, — сказал он, закрывая глаза. — Чтобы придать ей видимость смысла. А на самом деле... я просто старый пес, который боится потерять свою самую яркую игрушку. А ты... ты девочка, которая играет во взрослые отношения с сломанной игрушкой, потому что это интересно и сложно.»
Я вскочила с кровати, чувствуя, как меня начинает трясти. Не от страха. От ярости. Ярости на него, на Клару, на себя.
«Перестань! — мои слова прозвучали резко, как выстрел. — Ты не имеешь права! Ты не имеешь права так говорить о том, что между нами! Разбирать наши отношения на части по словам какой-то... Клары! Ты хочешь сбежать? Опять? Потому что стало тяжело? Потому что кто-то озвучил твои собственные страхи?»
Он открыл глаза. В них появилась искра. Не надежды. Боли.
«Я не сбегаю. Я просто наконец вижу ситуацию со стороны. И она уродлива, Лиса.»
«А мне плевать, как она выглядит со стороны! — крикнула я, забыв про все. — Мне было все равно, когда все считали меня твоим личным менеджером или содержанкой! Мне было все равно на сплетни! Я боролась за нас с твоими демонами, с твоей ложью, с твоим страхом! А ты... ты готов все бросить из-за одного телефонного разговора? Значит, она права. Ты ненадежный.»
Последние слова повисли в воздухе, и я тут же пожалела о них. Но было поздно.
Он медленно поднялся с кровати. Высокий, мощный, но в тот момент выглядевший бесконечно сломленным.
«Вот и ответ, — прошептал он. — Спасибо за честность.»
Он прошел мимо меня в ванную и закрыл дверь. Я услышала звук душа.
Я стояла посреди спальни, сжимая в руках тюбик подводки, которая была теперь бессмысленна. На экране телефона все еще горело имя «Клара». Я подняла аппарат и с силой швырнула его в стену. Он отскочил, упал на ковер с глухим стуком, но не разбился. Как и мы. Побитые, но пока еще целые.
Я не пошла на встречу. Я осталась в квартире, сидя в гостиной в полной тишине. Он вышел из ванной, оделся в спортивную форму, не глядя на меня, и ушел. На тренировку, вероятно. Или просто уйти.
В тот вечер он не вернулся. Я получила одно сообщение: «Останусь в отеле с командой. Нужно сосредоточиться на подготовке к следующему этапу.»
Это был не побег. Это было отступление на заранее подготовленные позиции. В его крепость из скорости и работы. Туда, где не было места «пожилым ревнивцам» и «трофеям», а был только он и асфальт.
А я осталась одна в нашей стеклянной квартире, слушая эхо слов своей подруги и понимая, что самые страшные раны наносит не враг, а друг, который просто озвучивает ту правду, которую мы оба и так знали, но боялись произнести вслух. И теперь нам предстояло решить: эта правда нас уничтожит или, как ни парадоксально, станет тем самым фундаментом, на котором можно построить что-то настоящее. Не красивое. Не удобное. Но настоящее.