41 часть
Планы на вечер сложились спонтанно. Эмили, знакомая еще со времен кратковременной учебы в лондонской школе искусств, писала мне уже неделю: «Приезжай, заскучала! Устроим девичник, поболтаем, как раньше!». Мы не были слишком близки, но ее легкий, ненавязчивый нрав казался идеальным антидотом после тяжелых недель с Шарлем. Она жила в Монако недавно, и я подумала, что это просто совпадение. Глупость, конечно.
Когда я приехала к ней в уютную, слегка захламленную творческим беспорядком квартиру, она уже открыла вино. «Никаких мужских тем сегодня! Только мы, дурацкие стримы и тонна сладкого!» — объявила она. Мы включили прямую трансляцию в ее инстаграм, где с глупыми лицами пытались испечь брауни по рецепту из интернета. Мука летела во все стороны, мы смеялись до слез. Это было так... просто. Так далеко от пафосных приемов, гоночного графика и сложных договоренностей.
Ночью, развалившись на огромном диване под пледами, с чашками какао (Эмили настаивала, что это «обязательный атрибут девичника»), разговор потек сам собой. Она рассказывала о своей работе дизайнером, о новых знакомствах в княжестве. А потом, ни с того ни с сего, спросила:
«Кстати, ты в курсе здешней тусовки? Тут же все крутится вокруг Формулы 1. Мой парень, кстати, в этой среде.»
«Правда? Кто?» — спросила я, отпивая какао.
«Ландо. Ландо Норрис,» — сказала она небрежно, как о чем-то само собой разумеющемся.
У меня внутри что-то упало. Ландо. Яркий, талантливый, вечный соперник Шарля на трассе. Друг? Соперник? Сложная смесь того и другого. И его девушка сейчас сидела напротив меня, ничего не подозревая.
«О, круто,» — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
«Да, весело, конечно, но иногда утомительно. Вечная тусовка, одни и те же лица. И, о боже, сплетни...» — она закатила глаза.
И тут она начала. Сначала просто общие моменты, а потом, словно вспомнив что-то очень пикантное, повела речь о «команде Ferrari».
«Вот, например, их пилот, Шарль Леклер. Казалось бы, серьезный парень, лицо всей команды. А вокруг него, между нами, просто муравейник. Девушки так и вьются. Модельки, инстаграмщицы, светские львицы... Каждую неделю новая сплетня. Но самый прикол в другом!»
Она придвинулась ко мне, понизив голос, хотя мы были одни в квартире.
«Ландо рассказывал, что Шарль в последнее время на полном серьезе, в раздевалке после гонок, завел свою пластинку. Что ему, понимаешь, надоел этот цирк. Что он хочет «серьезных, долгих отношений». А недавно так вообще ляпнул, что в принципе думает о детях! Представляешь? В двадцать восемь! Когда карьера на пике, вокруг полно крашенных кукол, а он – о семье и детях! Все над ним тихо посмеиваются, думают, или контузия после одной из аварий, или ранний кризис среднего возраста. Ну правда, смешно же? Такой... такой доступный товар на рынке, а сам хочет в тихую гавань. Ищет себе какую-то невозможную идеальную женщину, которая выдержит его график, его нервы, его вечную жизнь на чемоданах. Бедняга, наверное, так и останется мечтателем.»
Она говорила это с легким, ничуть не злым смешком, как говорят о чудаковатом, но симпатичном знакомом. Каждое слово било по мне, как молотком, забивая гвозди в крышку гроба моих надежд и страхов одновременно.
«Долгие отношения». «Дети». «Ищет невозможную идеальную женщину».
Он говорил это им. Соперникам. Коллегам. В раздевалке. Значит, это не просто слова, брошенные мне в порыве. Это было его сокровенное, выстраданное желание, которое он пытался реализовать... со мной? Или он уже разочаровался? И эти «девушки, что вьются» — они и есть его ответ на мои колебания, на наши ссоры?
А Эмили, видя мое бледное, застывшее лицо, решила, что я просто потрясена «сплетней».
«Да, да, я знаю, звучит невероятно! С таким-то лицом и положением! Но, видимо, даже у таких бывают свои тараканы. Ну, а мы с Ландо — мы просто кайфуем от момента, нам и так хорошо,» — она щебетала дальше, но я уже почти не слышала.
Внутри меня бушевала буря из ревности, боли, нежности и леденящего страха. Он хотел всего этого. Со мной? А я что? Я строила с ним «партнерство», «управление активами», боялась стать его «трофеем». А он... он хотел простых, человеческих вещей. Семью. Дом. Наследников. И он говорил об этом с другими мужчинами, пока я выстраивала вокруг нас интеллектуальные баррикады.
Мне вдруг до тошноты захотелось быть дома. В той самой стеклянной квартире, где на столе лежала старая латунная ручка. Где он, возможно, сейчас один, с этими своими мыслями о «невозможной идеальной женщине», которую он, по иронии судьбы, уже нашел, но никак не может до нее достучаться из-за слоев моего страха и его же прошлого.
«Эмили, я... я неважно себя чувствую, — прервала я ее поток слов. — Голова раскалывается. Я, наверное, поеду.»
«Что? Так поздно? Оставайся!»
«Не могу. Обещала... кое-кому позвонить рано утром,» — соврала я, уже собирая свои вещи.
Она проводила меня до такси, все еще болтая о планах на следующую встречу. Я улыбалась, кивала, а сама чувствовала, как трещина, образовавшаяся после разговора с Кларой, теперь превращается в пропасть. Но на этот раз — не из-за чужих слов. Из-за осознания чудовищного несоответствия. Его простого, глупого, человеческого желания — и моей сложной, выстраданной, но такой холодной модели отношений.
Я не поехала домой. Я велела таксисту ехать к гаражному комплексу, где он хранил свои проекты, тот самый мотоцикл. Я знала код от ворот — он дал его мне когда-то, сказав «на всякий случай». Ночью там было пусто, темно и пахло маслом, металлом и одиночеством.
Я села на холодный бетонный пол, рядом с остовом старого мотоцикла, и достала телефон. Я смотрела на его номер. Он хотел детей. Он говорил об этом с Ландо Норрисом. А я, его «стратегический советник», даже не догадывалась.
Я набрала сообщение. Стерла. Набрала снова. «Мы должны поговорить. Серьезно. Не о договорах. О будущем. О настоящем. Я в твоем гараже.»
Я нажала «отправить» и зажмурилась, прижавшись лбом к холодному металлу рамы. Ждать ответа было невыносимо. Но бежать было уже некуда. Потому что его «невозможная женщина» сейчас сидела в его гараже в двух часах ночи, вся в пыли и в сомнениях, и наконец-то была готова услышать не то, что он говорит ей, а то, что он говорит миру. Даже если этот мир — всего лишь раздевалка после гонки.