Эммарилиус

— Черт. Черт, черт, черт!

Голос Леоны срывался на шепот, потом на хриплый выкрик, но это уже не имело значения. В спертом воздухе салона пальцы впились в обивку руля, а нога вжала педаль газа в пол с такой силой, что та, казалось, вот-вот хрустнет.

Паника передалась машине — та рванула с места, взревев шинами по асфальту. Вслед ей — обугленные черные полосы и пронзительный, тошнотворный скрежет, еще долго висевший в воздухе. Трусиха. Бросила. Сбежала.

Взгляд девушки, остекленевший от ужаса, метался между лентой шоссе и зеркалом заднего вида. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно, вышибая ритм, от которого темнело в глазах. В горле стоял тугой горячий ком, перекрывающий дыхание. Она ловила ртом воздух короткими, прерывистыми глотками — паника сжимала легкие стальными обручами.

«Сосредоточься, просто смотри на дорогу», — приказывал ей остаток разума, но тело не слушалось. Каждый новый поворот, выплывающий из-за холма, казался смертельной ловушкой. Каждая тень от придорожного дерева на асфальте принимала форму когтистой лапы. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность, наполненную гулом мотора, стуком собственного сердца и навязчивыми парализующими вопросами: «Что с ним? Что там происходит?»

Она сбежала. И теперь этот побег, этот рев двигателя и черные следы на асфальте были единственным, что связывало ее с тем адом, который она оставила позади. И с тем единственным человеком в этом чужом мире, который, возможно, сейчас погибал, пока Леона давила на газ, чтобы спасти собственную шкуру.

Люди бросали машины прямо посреди дороги, выскакивая из них и задирая головы к небу, которое за считанные минуты из безмятежно-голубого превратилось в свинцово-черную массу тяжелых вращающихся туч. Вдали громыхал гром, будто само небо скрипело под давлением неведомой силы. Каждый новый удар заставлял вздрагивать не только людей, но и стекла в домах.

Одни переглядывались в немом недоумении, тыкая пальцами в экраны телефонов, пытаясь запечатлеть апокалиптическую смену погоды. Другие уже крестились, шепча молитвы. Атмосфера сгущалась, буквально висела в воздухе — электрическая, колючая, предгрозовая.

И тогда небо вспорола ослепительная молочно-белая молния. Оглушительный хлопок прокатился по округе, будто треснула сама ось небес. В толпе вспыхнула паника. Крики, толкотня, бегство в никуда — люди метались, не находя укрытия от невидимого врага.

Автомобиль Леоны петлял по улицам, уворачиваясь от брошенных машин, выскакивал на тротуары, срывал боковые зеркала. Наконец, с визгом шин он вырвался на открытое шоссе, оставляя позади клубы дыма и хаос. Но ощущение угрозы не отпускало. Воздух за окном сгущался, наполняясь статическим электричеством, от которого волосы на руках вставали дыбом. Свинцовые облака клубились, готовые вот-вот обрушиться вниз, а ворвавшийся в салон ветер выл, рвал рыжие волосы и хлестал по лицу.

Девушка не сбавляла скорость, гонимая одной-единственной мыслью: прочь, любой ценой прочь из эпицентра кошмара. Лишь когда в зеркале заднего вида очертания городка окончательно съежились, превратившись в игрушечные кубики под огромным грозовым покрывалом неба, инстинкт выживания на миллисекунду отпустил хватку. Разум, перегруженный адреналином, выдал команду «стоп».

Леона ударила по тормозам со всей силы. Машина взвыла в протесте, ее заднюю часть повело в занос по мокрому асфальту. Девушку с силой швырнуло вперед, ремень безопасности впился в плечо и грудь, а тело, не успевшее среагировать, продолжило движение по инерции. Голова чуть не ударилась о руль, шины взвыли, и в салон тут же ворвался запах гари. Еще сантиметр, еще чуть больше усилия на педали — и резина могла лопнуть или машина перевернуться, навсегда оставив ее здесь, на пустынной дороге между полей, в полной тишине, что обрушилась вслед за воем двигателя и визгом тормозов.

И наступила тишина — глухая, давящая. Ее нарушал только бешеный стук сердца в висках и прерывистое хриплое дыхание. Девушка сидела, вцепившись в руль, и смотрела в зеркало заднего вида. Там, вдали, над городом бушевала сфера света и тьмы, а здесь было только шоссе, уходящее в никуда, свинцовое небо и черные следы ее паники на асфальте.

Дверь машины с глухим скрежетом распахнулась, и Леона выпорхнула наружу. Ветер сразу обвил ее, заставляя дрогнуть, но она не чувствовала холода.

Впереди, над призрачными очертаниями городка, сиял он — огромный полупрозрачный купол, словно сплетенный из самого света. Он мягко обнимал крыши, улицы, растворяя в своей мерцающей толщине клубы дыма и теней. Это была волшебная вуаль, за которой буря стихала, а рушащийся мир замирал в процессе исцеления.

Леона стояла, завороженная, забыв о беге, о панике, о трясущихся руках. Дыхание перехватило, а глаза, широко раскрытые, впитывали невозможное. Каждая клетка ее тела кричала, что такого не бывает, что бури не прекращаются по мановению руки, что города не восстают из руин за считаные секунды. Что люди не летают и не вызывают грозу.

И все же это было. Здесь, перед ней. Реальность, перевернутая с ног на голову.

Тейн был далеко не обычным человеком. Он был воплощением всего, во что девушка перестала верить, — сказок, легенд, силы, превосходящей законы физики. Он явился из ниоткуда и принес с собой не просто опасность, а целый иной мир. Мир, где магия была дыханием, а долг весил больше жизни.

И странное дело — среди всего этого хаоса, страха, бегства и разрушения Леона чувствовала... оживление. Как будто все ее серые, унылые будни, вся горечь неудачи и чувство потерянного шанса растворились в ослепительной вспышке его молний. Она больше не была просто деревенской девчонкой, сбежавшей в город и вернувшейся ни с чем. Она была той, кто стояла на пустынной дороге и наблюдала, как небеса сражаются по велению ее спутника. Она была частью истории, которая разворачивалась прямо сейчас.

Это осознание было горьким и сладким одновременно. Оно было страшным. Но оно наполняло легкие воздухом, которым она не дышала, кажется, всю свою прежнюю жизнь. Она чувствовала себя больше. Значительнее. Живее.

Купол растворился в воздухе так же внезапно, как и возник. Леона все еще стояла посреди шоссе, машинально обхватив себя за плечи. Пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань футболки, но девушка не чувствовала ни боли, ни наступающего вечернего холода. Взгляд ее до боли впивался в пустую дорогу, ведущую обратно к городу. Минуты растягивались в мучительную вечность. В голове, вопреки всем стараниям, уже начинали копошиться липкие мысли: «Не успел... Не смог... Остался там...»

И тогда — движение. Едва уловимая точка вдали, которая росла с неестественной, почти пугающей скоростью. Юноша не бежал. Он словно скользил по самому воздуху, едва касаясь земли; его темный силуэт вырисовывался на фоне бледного неба. Леона замерла, перестав дышать.

Тейн остановился в нескольких шагах от нее — движение плавное, но в его осанке читалась предельная усталость.

— Леона, я... — начал он хриплым от напряжения голосом.

Больше он ничего не успел сказать. Она сорвалась с места, и в следующий миг заклинатель был стиснут в объятиях с такой силой, что кости затрещали. Леона впилась пальцами в ткань его толстовки.

Тейн неожиданно подпрыгнул на месте, и его глаза широко распахнулись. По щекам, шее, ушам разлился густой предательский румянец. Его собственные руки зависли в воздухе в нерешительности. Хватка Леоны была железной, она вдавила его в себя так, что ему пришлось встать на цыпочки, чтобы не задохнуться. А еще просто потому, что девушка была как минимум на полголовы его выше. Из груди вырвалось тихое, сдавленное «кхм!», больше похожее на писк.

— Ты... Ты жив, — прошептала она в ткань его одежды и вздохнула с облегчением, в котором растворились все ее страхи.

— Л-Леона? — Его голос сорвался на непривычной дрожи, смешанной с легкой паникой.

— Идиот, идиот, идиот! — Слова вырывались у нее между надрывными всхлипами. Каждое объятие становилось еще сильнее, будто она пыталась убедиться, что он реальный, что он цел. — Ты себе не представляешь... как я боялась. Как я думала...

Ее голос потерялся в новом приступе дрожи. И в этот момент что-то в Тейне сдалось. Напряжение, стальная хватка контроля, которую он держал все это время, разом отпустили его. Он обмяк, и сумка с их пожитками выскользнула из ослабевших пальцев, мягко упав на асфальт.

Его руки, до этого неловко висевшие в воздухе, наконец опустились. Сначала это было просто касание — легкое, почти нерешительное прикосновение к спине Леоны. Затем ладони легли плотнее, ощущая под тонкой тканью напряжение ее плеч, частоту дыхания. Юноша стоял, погруженный в странное приятное тепло, красный до корней волос, совершенно потерянный — и желающий только одного: чтобы время застыло на этой секунде.

Где-то у него за спиной, удобно устроившись на опустевшей сумке, сидел Ру́вик, делая вид, что с невиданным интересом изучает форму проплывающего облака.

— Я здесь, — наконец прошептал Тейн. Голос приобрел несвойственную ему мягкость, бархатную от усталости и облегчения. — Я живой. Все позади. Все в порядке.

И он не мог сдержать широкой сияющей улыбки, которая растянула его губы и сквозь которую все еще проглядывала детская растерянность.

Когда хватка Леоны наконец ослабла, он не отстранился. Вместо этого его ладони поднялись к ее лицу. Теплые пальцы нежно легли на ее щеки, смахнули пряди волос и осторожно, почти с благоговением, стерли слезы с ее кожи.

— Как ты? — тихо спросил он, ловя ее взгляд. В зеленых глазах уже не бушевала гроза, осталась лишь усталая, выгоревшая тишина. — Успокоилась хоть немного?

— Я в порядке, — выдохнула Леона, когда ураган внутри наконец улегся, оставив после себя опустошенное, оглушенное молчание.

И вместе с облегчением пришло другое чувство — острая, жгучая неловкость. Она отпрянула от него, как от огня, поспешно вытирая тыльной стороной ладони слезы и сопли с разгоряченных щек.

— Ты... Ты ничего не видел. Забудь. Если хоть раз припомнишь — я тебя прикончу.

Ее голос дрогнул, пытаясь звучать сурово, но вышло лишь жалко и надтреснуто.

Тейн хотел что-то сказать, успокоить ее, но в этот момент на языке явственно выступил солоноватый металлический привкус. Он провел пальцем по губам, замер, глядя на алый след на коже. Недоумение сменилось внезапной ледяной слабостью, которая подкосила его изнутри.

— Все нормально? — нерешительно спросила Леона, заметив, как его взгляд стал отсутствующим, а лицо побледнело.

— Черт... — успел только прошептать юноша.

Из его носа хлынула темная горячая струйка. Она потекла по губам, залила подбородок, каплями падая на серый асфальт. Мир перед глазами поплыл, превратившись в водянистые пятна, а в ушах поднялся высокий, пронзительный писк, заглушающий все остальные звуки. Ноги больше не слушались, стали ватными и чужими.

Сердце Леоны гулко ударило в груди, когда она увидела, как заклинатель пошатнулся. Время замедлилось, растянулось в тягучую немую пленку. Он потерял равновесие, и его тело, став непомерно тяжелым, начало падать.

Инстинкт сработал раньше мысли — Леона бросилась вперед, вытянув руки. Ей удалось подхватить юношу под плечи прежде, чем его голова с глухим стуком ударилась бы об асфальт. Заклинатель беспомощно и тяжко рухнул на нее, и девушка не удержала этот груз, едва устояв на ногах. Она осела на землю вместе с ним, обхватив его голову руками. Пальцы девушки, ледяные и беспомощные, тряслись, скользя по его лицу.

— Тейн? Тейн! — Ее голос сорвался на крик, в котором не осталось ни неловкости, ни бравады — только нарастающая волна ужаса. — Очнись! Слышишь меня? Ру́вик, что с ним?!

Не в силах сдержать дрожь, она прижала его к себе, шепча в пустоту больше для своего успокоения:

— Держись... Все будет хорошо... — Но голос снова предательски сломался, вырываясь уже воплем: — Ру́вик, насколько все плохо? Скажи хоть что-нибудь!

Белый комок света метнулся в воздухе, описывая тревожные беспорядочные петли, как растерянный светлячок в бутылке. Его сияние пульсировало неровно, выдавая внутреннее смятение.

— Хотелось бы и мне знать ответ на этот вопрос. — В его голосе не было обычной ехидны, лишь редкая, почти человеческая растерянность. Фамильяр мелькнул перед лицом Тейна, будто сканируя его состояние. — Его энергия нестабильна: резкий всплеск, затем спад. Он не рассчитал сил.

Леона не стала ждать большего объяснения. Собрав все свои силы, она обхватила Тейна под плечи и попыталась приподнять. Он был невысоким, но обмякшая тяжесть его тела оказалась невероятной ношей. Каждый мускул в спине и ногах протестовал, когда она, спотыкаясь и задыхаясь, потащила юношу к открытой двери машины. Это была изматывающая, неблагодарная задача — втиснуть его, расслабленного и негнущегося, на заднее сиденье, стараясь не ударить головой о косяк.

Ру́вик оказался бесполезен, когда требовалась физическая сила. Он мог объяснить теорию любого магического закона, но не мог добавить мощи ее мышцам. Его знания, обширные и глубокие, в этот миг оказались пустыми, ведь ответа на единственный важный вопрос — выживет ли Тейн — в них не было.

Наконец, с последним рывком, она завалила Тейна на задние сидения. Его голова беспомощно откинулась, по подбородку все еще стекала алая дорожка. Леона вдохнула прерывисто, вытирая окровавленные ладони о джинсы. Она посмотрела на Ру́вика, который застыл в воздухе над грудью хозяина; его свет стал приглушенным.

— Что теперь? — спросила она хриплым от усталости голосом. — Что мне делать?

— Ехать, быстро. И надеяться, что его организм справится с перегрузкой. Я постараюсь стабилизировать потоки энергии изнутри, но я все же не лекарь. Я лишь... часть Тейна.

Леона кивнула, не ожидая утешительных ответов. Она захлопнула дверь, вскочила на водительское место и рванула вперед по дороге, даже не пристегнувшись. В зеркале заднего вида бледное лицо юноши казалось чужим и хрупким.

Каждый гул двигателя, каждый шорох одежды отдавался в ней с неестественной громкостью. В голове у Леоны крутился рой вопросов, но, даже взглянув на Ру́вика, обычно непробиваемого, а теперь погруженного в молчаливую напряженную озабоченность, она не решалась нарушить этот призрачный покой. Слова казались ей сейчас чем-то пугающе невесомым и бесполезным. Она стискивала пальцы на руле, стараясь унять дрожь в руках, и делала вид, что это просто холод; притворялась спокойной, будто от этого что-то зависело.

Усталость, копившаяся весь день, бесследно испарилась под накатом адреналина. Ее сменила странная холодная ясность. Сколько миль они проехали? Леона давно сбилась со счета. Время спуталось, потеряв четкие границы и превратившись в одно сплошное «до» — до деревни, до ответов, до конца этого пути.

От полного погружения в пучину собственных мыслей ее удерживали лишь гипнотический стук дождя по крыше и мерное, тоскливое скрипение дворников, вычерчивающих на стекле полукруги, тут же смываемые новыми потоками. За окном мир растворился. Небо и земля слились в хаотичное полотно, написанное разбавленной водой тушью, — бесформенные мазки серого, черного, грязно-желтого от редких огней. Деревня казалась миражом, призрачной целью в этом водном хаосе.

Леона ловила себя на мысли, что уже представляет тепло печи, сухую одежду, сосредоточенное лицо Герве́рута — мудрого, знающего, того самого. Она цеплялась за эту картинку, как за спасательный круг, мечтая стереть весь этот день из памяти, как кошмар, от которого просыпаешься в холодном поту. Но мир, казалось, сопротивлялся. Каждый поворот дороги был слишком долгим, каждый встречный грузовик, обдававший их грязной волной, — злорадной помехой. Время, и без того утекающее сквозь пальцы, растягивалось предательски, упруго, как смола. Но даже при самом лучшем раскладе, даже если она не сомкнет глаз и дорога будет чиста и безопасна — они никак не преодолеют такое расстояние за день. Даже за два. Путь слишком велик.

Сумерки сгущались стремительно, наползая с полей и перелесков, а ливень лишь усугублял ранние потемки. Свет редких фонарей и расплывчатые пятна фар встречных машин не столько освещали путь, сколько подчеркивали непроглядность ночи. Это были мимолетные, ускользающие видения, едва проступающие сквозь сплошную завесу дождя. Казалось, мир за окном то ли рождается на глазах, то ли безвозвратно размывается.

Машина, будто выбиваясь из сил, начала терять скорость. Двигатель хрипло вздохнул, и стрелка тахометра беспомощно поползла вниз. Леона очнулась от своих мыслей лишь тогда, когда асфальт под колесами сменился мягкой предательской хлюпкостью грунтовой обочины. С последним прерывистым хрипением мотора машина окончательно затихла.

— Что происходит? — прозвучало громче, чем она планировала.

Тишина, прерываемая лишь яростным барабанным боем дождя по крыше, была красноречивее любых слов. Ру́вик молчал. Леона сжала руль, будто пытаясь вдохнуть в железо волю к движению, затем резко дернула рычаг ручного тормоза. Безрассудство диктовало один путь — действовать. Выудив из бардачка фонарик, она распахнула дверь, и ночь ворвалась внутрь — пронизывающая холодом и запахом промокшей земли.

Свет фонаря был слабым — желтоватое пятно едва пробивало пелену дождя, превращаясь в туманное свечение, которое скорее подчеркивало непроглядную тьму, чем рассеивало ее. Присев на корточки, Леона попыталась заглянуть под днище. Из-под машины несло сыростью и гарью, а тусклый луч скользил по мокрому металлу и брызгам грязи. Даже если бы у нее под рукой волшебным образом оказался целый арсенал инструментов, диагноз остался бы тайной. Мысль об открытии капота, о попытке что-то понять, пока ледяная вода заливается за воротник и слепит глаза, казалась верхом абсурда. Это было бы не решением, а лишь еще одной унизительной данью беспомощности.

Леона хорошо разбиралась в механизмах. Ее руки привыкли чувствовать упрямство металла и угадывать недуги двигателя по едва уловимым переменам в их дыхании. Но сейчас знание было бесполезно. Даже ее опыт подсказывал одно: в кромешной тьме, под ледяным шквалом, любая попытка вникнуть в суть поломки превратилась бы в пародию на ремонт. Она лишь еще раз, уже машинально, провела лучом по мокрому брюху автомобиля, мысленно составляя список вероятных причин; но этот список повисал в воздухе, бессильный и не нужный сейчас никому.

Она выпрямилась, ощущая, как струйки воды стекают по спине. Машина стояла, смиренная и темная, как раненый зверь. А вокруг бушевал мир, который не просто был безразличен к их беде — он, казалось, воспользовался ею, чтобы окончательно захлестнуть их своим холодным, безжалостным дыханием. Прогретый салон оставался последним островком, и он стремительно остывал.

Одежда мгновенно пропиталась влагой, превратившись в тяжелую промозглую оболочку, которая неприятно облегала тело и сковывала каждое движение. Вернуться в салон пришлось быстро — не столько от страха простудиться, сколько от осознания: замерзнуть насмерть, сидя в собственном автомобиле на краю забытой дороги, было бы верхом иронии судьбы. Дверь захлопнулась, отсекая рев ливня, но внутри уже витал холод, пробирающий до костей.

— Только этого нам сейчас не хватало, — недовольно зашипела Хэнсон, сбрасывая с себя промокшую насквозь верхнюю одежду.

Ее пальцы лихорадочно рылись в сумке, выискивая хоть что-то сухое. Найдя смятую толстовку, она с жадностью натянула ее, пытаясь удержать в складках ткани остатки тепла собственного тела.

***

Грохот, в котором тонули крики. Глухой безжалостный стук крупных капель о землю, словно отсчитывающий последние мгновения. Каждую секунду раздирала вспышка ослепительного сизого света, и в их мертвенном сиянии мелькали, сменяя друг друга, лица, искаженные паникой, застывшие в беззвучном вопле. Где-то на краю сознания, словно из глубокого колодца, доносился слабый пронзительный плач. И посреди этого ада огромная влажная пасть, источающая запах тления и медного страха, медленно нависла над Леоной. Девушка стояла недвижимо; глаза были расширены до предела, отражая приближающуюся бездну.

Тейн метнулся вперед, но пространство вокруг вдруг стало густым, сковывая каждый мускул. Его руки, тяжелые и непослушные, тянулись к ней сквозь невидимую преграду. Он кричал заклятия, шептал молитвы к силам, которые всегда откликались, но теперь из его горла вырывалось лишь беззвучное шипение отчаяния. Внутри царила леденящая пустота — привычное тепло маны, его вторая душа, бесследно испарилось. Он был лишь призраком, беспомощным свидетелем, обреченным смотреть, как тварь приближается к Леоне плавным, хищным движением. Острый серый клык, холодный, как смерть, коснулся ее кожи, а затем медленно, неотвратимо вонзился в нежную шею.

— Не-е-ет!

Собственный хриплый вопль вырвал его из бездны. Тейн резко вскочил, пространство плыло перед глазами, сердце колотилось о ребра с такой силой, что казалось — вот-вот разорвет грудь. Дыхание сбивалось, ловя ртом липкий спертый воздух. Все тело покрыла холодная испарина, одежда прилипла к телу. Он поднял руки — пальцы мелко и часто дрожали, а их кончики были холодны и нечувствительны, будто его кровь навсегда остановилась в тех кошмарных секундах.

Это был всего лишь сон. Но какой ценой давалось это «всего лишь» — каждый нерв звенел, каждый мускул помнил ужас абсолютной, унизительной беспомощности.

Немного отдышавшись, он нервно осмотрелся. Сознание, еще скользкое от остатков кошмара, цеплялось за знакомые очертания: темный потолок салона, мерцание приборной панели, запотевшее от дыхания стекло. Он был в машине. Реальность медленно заполняла пространство вокруг, вытесняя призрачные образы сна. И тут он почувствовал на себе тяжелый изучающий взгляд.

Повернув голову, Тейн встретился глазами с Леоной. Она не отводила взора, ее лицо в полумраке было маской сдержанного внимания, а в глазах читалась не столько тревога, сколько глубокая настороженность.

— Леона... — вырвалось у него с тихим прерывистым придыханием, больше похожим на стон облегчения.

Да. Это был лишь кошмар. Мысль пронеслась эхом, пытаясь успокоить все еще бешено колотящееся сердце.

— Прости, — его голос звучал хрипло, будто изорванный криком, — ты, наверное, испугалась. — Юноша смущенно отвел взгляд, уставившись на свои дрожащие колени. — Просто... кошмар приснился.

— Все в порядке, — лишь коротко кивнула девушка, но ее плечи оставались напряжены. — Как ты?

— Ты выглядишь бледнее обычного, — сухо прозвучал голос справа.

Маленький фамильяр, Ру́вик, устроился на склоне плеча девушки. Его голубые глаза, обычно светящиеся мягким светом, теперь были подобны двум острым осколкам, впивающимся в своего хозяина.

— Все нормально, — лишь отмахнулся Ла́йбрик.

— Возможно, я знаю, что с тобой происходит, — произнес комочек. — Однако есть один момент, который не дает мне покоя. — Ру́вик сделал паузу, словно подбирая слова. — Лишь на мгновение... я почувствовал, как наша с тобой связь порвалась. Совсем. Будто тебя не стало.

Внутри у Тейна все похолодело и осело тяжелым свинцом. Нарастающая тревога, которую он пытался загнать вглубь, вырвалась наружу ледяными щупальцами. Он бессильно опустил голову, сглотнув комок, вставший в горле.

— Я не знаю, с чем это может быть связано, — продолжил Ру́вик. Затем чуть тише, почти шепотом, который был страшнее любого крика, добавил: — Надеюсь... что Герве́рут поможет с этим разобраться.

Взгляд Тейна наконец сфокусировался на Леоне, и он с тревогой заметил, что она промокла до нитки. Мокрые пряди волос липли к щекам, а ткань одежды темным тяжелым рельефом обрисовывала плечи. Порывистым, почти рефлекторным движением он потянулся к посоху, лежавшему рядом на сиденье. Пальцы едва коснулись прохладного дерева, как в салоне прозвучал резкий стальной голос:

— Тейн, даже не думай.

Юноша вздрогнул и приковал взгляд к фамильяру.

— Почему? В чем дело?

— Ты правда не понимаешь? Ты только что вынырнул из бездны, где твоя мана иссякла до дна, наша связь чуть не порвалась, а организм еще дрожит, как струна. И ты уже спешишь снова черпать из пустого колодца? Ради заклинания сушки?

— Я всего лишь хотел помочь Леоне не заболеть, — пробурчал Тейн, но в его тоне уже не было прежней уверенности, лишь упрямство, прикрывающее слабость.

— Понимаю. Забота о других — твоя вторая натура. Но иногда... — фамильяр сделал паузу, подбирая слова, — иногда самая большая забота — это позволить себе набраться сил. Ты несешь груз, который не предназначен для одного плеча. Магия сейчас может не помочь, а добить тебя. Пожалуйста, просто... лежи и отдыхай.

С этими словами маленький комочек света мягко спрыгнул с плеча Леоны на ладонь Тейна, ненадолго согревая кожу едва уловимым теплом.

— О Леоне я позабочусь. Не волнуйся.

Тейн послушно откинулся на сиденье, подчиняясь не столько приказу, сколько тяжести в собственных костях. Голова гудела глухой монотонной болью, а в ушах стоял высокий, назойливый звон. Он сжал веки, пытаясь отгородиться от этих ощущений, но напряжение не отпускало.

«Должен держаться», — твердил он себе мысленно, хотя тело умоляло о полном беспамятном покое.

Ру́вик мягко прыгнул с ладони Тейна обратно на плечо Леоны. На мгновение его свет вспыхнул мягче и глубже, словно тлеющий уголек, на который подули. От маленького тельца стало исходить ровное сухое тепло, похожее на дыхание печи, которая только что начала растапливаться. В нем чувствовалась не просто энергия, а удивительно знакомое утешение — легкий освежающий аромат мяты, смешанный с глубинным, теплым и безопасным шлейфом мускуса, старых книг и кожи — тем самым уникальным отпечатком, что оставался на вещах Тейна.

Леона, машинально потянув носом, замерла. Ее широко раскрытые глаза выдали мгновенное детское удивление.

— Это запах Тейна, — просто и спокойно произнес Ру́вик, наблюдая, как по ее щекам разливается смущенный румянец. Заметив ее реакцию, комочек тихо по-дружески фыркнул. — Ты уж извини, что я не дал ему волшебным образом все высушить. Ему сейчас нужен не подвиг, а покой.

Он помолчал, давая теплу глубже просочиться сквозь мокрую ткань.

— Истощение маны это не простая усталость, — продолжил фамильяр. — Это... опустошение самой сути. Организм, привыкший к ее потоку, может не пережить такой внезапной пустоты. Поэтому, — он снова чуть усилил свое свечение, окутывая Леону мягким сиянием, — разреши мне побыть твоим временным очагом. Если, конечно, ты не против.

Дождь прекратился, оставив после себя мир, вымытый до бледности: небо свинцовое и низкое, деревья тяжелые от влаги, а воздух холодный, прозрачный и звонкий. Двоица вышла из машины, и хруст гравия под ногами прозвучал в этой тишине оглушительно громко.

Тейн не спешил, наблюдая, как Леона с привычной сосредоточенной точностью начинает обход автомобиля. Он видел, как ее взгляд скользит по колесам, порогам, открытому капоту. И по мере этого осмотра выражение ее лица медленно менялось. Исчезла утренняя сонная мягкость, появилась напряженная собранность бровей, затем — легкая складка между ними, а губы сжались в тонкую нить. Тейн понял — дело плохо. Он не стал надоедать вопросами, не сделал ни шага вперед, чтобы не вторгаться в священное пространство ее концентрации. Трогать ее сейчас было бы кощунством. Он просто ждал, прислонившись к холодному борту, стараясь дышать тише.

Но чем больше тянулось время, тем плотнее становилась тишина вокруг и тем отчетливей в нее начали врезаться обрывки фраз, произносимые Леоной сквозь зубы. Сначала это были просто технические термины, незнакомые и оттого пугающие. Потом — короткие сдавленные восклицания. А потом, когда она с силой швырнула на землю какой-то заржавевший болт, послышалось первое хриплое и отчаянное ругательство.

Поняв, что дело окончательно и бесповоротно плохо, они вздохнули одновременно. Аккуратно, почти благоговейно откатив убитую машину с дороги в сырую придорожную кашу, Тейн обернулся к Леоне. В его глазах, помимо усталости, мелькнула старая отчаянная искра.

— Мы можем полететь, — предложил он.

В голосе его звучал не вызов, а, скорее, последняя авантюрная надежда.

— И привлечь к себе все внимание в округе? — тут же отрезал Ру́вик, сидящий на плече брюнета неподвижной настороженной статуэткой. — Тейн, тебе сейчас не помешала бы пешая прогулка. Спокойная и длинная. На своих двоих.

— Да кто на нас обратит внимание? — Брюнет раздраженно дернул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мошки. — Небо большое. Мы будем высоко.

— Да кто угодно, черт возьми! — Крошечное тельце фамильяра вспыхнуло от возмущения. — Ты что, до сих пор не вбил это в свою упрямую голову? В этом мире на таких, как ты, смотрят не с восхищением, а с настороженностью и страхом! А если тебя опять запечатлеют на одно из их проклятых устройств? Что будешь делать? Бежать? Снова скрываться?

Заклинатель тяжело, будто поднимая непосильный груз, вздохнул. Он провел ладонью по лицу, ощущая под пальцами влажную прохладу кожи и тень усталости в уголках глаз. Искра в его взгляде погасла, оставив после себя лишь пепелище покорности.

— Ладно, — обреченно выдохнул он.

— Ру́вик прав, — тихо подала голос Леона. Она вытирала о тряпку ладони, перепачканные машинной грязью и ржавчиной. — Идея ужасная. Придется идти. Долго, нудно, но идти.

Она отшвырнула тряпку и посмотрела на дорогу, уходящую в серую сырую даль.

Тейн вытащил из салона потрепанную сумку с их нехитрым скарбом, взвалил ее на плечо, и они тронулись в путь. Дорога молчала, и они молчали вместе с ней. Гравий хрустел под ногами, ветер гудел в оголенных ветвях. Тейн украдкой поглядывал на Леону, отмечая по напряжению ее спины и размеренности шага, как постепенно накапливается усталость.

Они шли так полдня; тучи развеялись, открывая палящее солнце. Тейн заметил, что расстояние между ним и девушкой постепенно незаметно увеличилось. Он обернулся и увидел: она шла, опустив голову, плечи тяжело поднимались в такт сбившемуся хрипловатому дыханию.

Не говоря ни слова, он остановился. Поправил ремни сумки и чехла на плече и несколькими решительными шагами вернулся к ней.

— Надеюсь, ты не будешь против, — тихо сказал он.

И прежде, чем она успела что-либо понять, его руки уже обхватили ее. Одна уверенно легла под колени, другая — поддержала спину.

— Что? Ты чего творишь? — от неожиданности пискнула она, инстинктивно обняв руками его шею. Ее тело на мгновение окаменело. — Поставь меня. Я не кукла. И тяжелая, в конце концов.

Но юноша будто не услышал. Он уже двинулся вперед. Шаг, хоть и стал чуть глубже, не потерял своего ритма. В этой походке была странная, почти бытовая привычность, будто он делал это сто раз на дню.

— Тяжелая? — Он фыркнул, в голосе пробилась теплая, живая усмешка. — Да ты для меня как пушинка. Я сильнее, чем кажусь, Леона. Не переживай и просто расслабься.

— Это... неловко, — пробормотала она, но и сама не верила своим словам.

Она не пыталась вырваться. Ее руки, все еще обвивающие его шею, медленно перестали дрожать, а тело постепенно обмякло, принимая его поддержку. В этой вынужденной близости было неожиданное утешение.

Когда ее в последний раз носили на руках с такой простой, само собой разумеющейся нежностью? Мысль пронеслась тихой щемящей нотой. Пожалуй, только в ту далекую зыбкую пору, когда она была маленькой девочкой, чьи ноги быстро уставали. Лет до десяти. Ее могли подхватить, высоко поднять, и мир внезапно становился другим — просторным, удивительным, виднеющимся с безопасной высоты. Она помнила это чувство полета и абсолютного доверия.

Тогда все было проще. Солнце казалось теплее, смех — звонче, а забота окружающих была таким же неотъемлемым фоном жизни, как воздух. Она помнила запах отцовской рубашки, смешанный с ароматом свежескошенной травы, и ощущение, будто сильные руки могут уберечь от всего на свете. Каждый момент, каждая игра казались вечными, а будущее — бесконечно светлым и далеким.

Но часы неумолимы. Беззаботность унеслась временем, и ее место постепенно заняли сложные, колючие эмоции, ответственность, потери. Мир перестал быть ясной картинкой в рамочке; он стал лабиринтом, где за каждым поворотом таилась новая неизвестность.

Ритмичное покачивание от шагов Тейна было и утешительным, и болезненным. Оно возвращало ее в то далекое безопасное гнездо, которого больше не существовало. Девушка закрыла глаза, на миг позволив себе просто быть той маленькой девочкой, которую несут домой. Но даже с закрытыми глазами она чувствовала тяжесть сумки на его плече и слышала недетский, усталый звук его дыхания. Прошлое осталось прошлым. А путь — все еще лежал впереди.

— Ребята, у вас всё в порядке?

Голос донесся из окна медленно подъехавшего грузовика. Из-за руля выглянул бородатый мужчина в очках с толстыми линзами. Его лицо, обветренное и изборожденное морщинами, выражало открытое беспокойство, а из-за стекол на них смотрели добрые глаза.

— Куда путь держите?

— Здравствуйте. — Леона, воспользовавшись моментом, мягко выскользнула из объятий Тейна, ее щеки пылали легким румянцем. Она выпрямилась, стараясь выглядеть собранно. — В Ва́льверд.

Мужчина задумчиво почесал свою густую седеющую бороду, взгляд его стал рассеянным, будто он мысленно прокладывал маршрут.

— Ва́льверд, — протянул он, кивая. — Я сам в ту сторону. Правда, сворачиваю раньше — к лесозаготовкам. Но могу подбросить вас до перекрестка, где остановка. Оттуда на автобусе — рукой подать. Ну что, как насчет попутки?

Тейн молча оценил ситуацию. Его взгляд, холодный и острый, скользнул по потертому кузову грузовика, заляпанному грязью, затем вернулся к лицу водителя, выискивая фальшь в его простоте. Первым побуждением было отказать — доверять незнакомцам было не в его правилах, особенно сейчас. Но Леона опередила его:

— Было бы замечательно. Спасибо.

Спорить с ней Тейн не стал. Сил на препирательства не оставалось, однако внутри все насторожилось и сжалось в тугую пружину. Он был готов в любой миг встать между Леоной и потенциальной угрозой, даже если эта угроза пока что выглядела как бородатый добряк за рулем.

Тейн не позволил Леоне сесть рядом с незнакомцем. Он молча, но решительно шагнул вперед, первым забрался в кабину и устроился на среднем сиденье, создав собой физическую границу между спутницей и водителем. Тесное пространство наполнилось запахом бензина, старой кожи и чего-то съедобного.

— Долго вы так пешком топали? — спросил мужчина, поворачивая ключ зажигания.

Мотор грузовика ожил с протяжным кашляющим рычанием.

— Почти целый день, — ответил Тейн, бросая на собеседника короткий оценивающий взгляд из-под опущенных ресниц.

— Ничего себе... А на колесах чего не ехали?

— Сломались, — еще более лаконично парировал юноша и слегка вздрогнул, когда грузовик тронулся с места.

Его плечо непроизвольно коснулось плеча Леоны.

— Понятно, беда, — кивнул мужчина. — Вы, наверное, голодные как волки? Я тут в дорогу набрал сэндвичей, да явно переоценил свой аппетит. Выкидывать жалко — добро ведь.

Он ловко одной рукой открыл бардачок и вытащил оттуда смятый бумажный пакет, пахнущий соленым арахисом.

— Держите, не стесняйтесь.

Тейн взял пакет с той же осторожностью, с какой берут подозрительную посылку. Заглянул внутрь, увидел несколько аккуратно завернутых треугольников. Достал один, вручил Леоне, затем взял второй для себя.

— Благодарим, — произнес он тихо, почти церемонно, все еще не сводя бдительного взора с дороги и рук водителя.

— Да бросьте, какие благодарности! — Мужчина махнул рукой, и грузовик слегка вильнул. — Мы все люди, должны друг другу помогать, когда туго. Меня, кстати, Сэм зовут. Сэм Нортис.

— Я Тейн. Моя спутница — Леона.

— Очень приятно! — Сэм одарил их новой широкой улыбкой. — Кушайте на здоровье, не ждите.

Тейн развернул помятую упаковку. Ее вид был ничем по сравнению с ароматами настоящей еды, к которой он пристрастился, но пустота в желудке оказалась злее любых воспоминаний. Он откусил. Хлеб был влажным, соус — приторным, вкус почти не чувствовался. Он откусил снова, уже больше и быстрее, не отрывая взгляда от убегающих за лобовым стеклом деревьев. Это была не трапеза, а дозаправка. И пока он жевал, часть сознания все еще анализировала плавные движения Сэма за рулем.

— Знаешь, Тейн, — внезапно заговорил мужчина, глядя на уходящую вдаль дорогу, — ты мне напоминаешь одного моего давнего друга. Человека, который когда-то вытащил меня со дна. Благодаря ему я не только работу нашел, но и семью завел.

Он мельком посмотрел на заклинателя, и в его глазах, за толстыми стеклами очков, мелькнуло что-то теплое и ностальгическое.

— Помню как сейчас: появился из ниоткуда. Высокий, как сосна, брюнет с черной бородой. Протянул руку, а у меня свои-то от отчаяния дрожали, и сказал: «Давай решим твою проблему». И ведь решили. Мне тогда лет двадцать было. Мальчишка зеленый, мечтающий мир на ладонь уложить да горы золота наскрести. А в итоге — все сбережения в трубу вылетели, да еще и в долгах, как в шелках, остался. Банда каких-то щелкоперов, от имени какого-то Луиджи, стала ко мне с визитами наведываться, деньги вытрясать. Дошло до того, что над кромкой воды на мосту уже стоял, решал — вправо или влево шаг сделать...

Сэм на мгновение замолчал, крутя руль, чтобы объехать выбоину.

— И вот он, этот незнакомец. Не только долги мои тихо выплатил, но и всю ту шайку словно ветром сдуло. А потом еще и работу мне подыскал, на складе. Честную. Там я свою Мэри и встретил. Хотел ему потом, когда на ноги встал, все вернуть, благодарность выразить. Так он даже слушать не стал. От любой платы отказался. Сказал только: «Это в порядке вещей — руку тому протянуть, кто действительно вниз летит. Просто потом, когда сможешь, кому-то еще помоги». Вот и все.

В кабине наступила тишина, нарушаемая лишь рокотом двигателя и свистом ветра в щелях.

— Надо же... — тихо, почти про себя, произнес Тейн. — Бывает же такое... Пока в мире есть такие люди, значит, что не все потеряно.

— Полностью солидарен! — оживленно отозвался Сэм. Его смех ненадолго заполнил кабину. Затем его лицо стало серьезным, задумчивым. — Никогда не забуду того, что Герве́рут сделал для меня. Хотелось бы хоть раз еще с ним повидаться, поблагодарить...

Тейн внезапно подавился, и тишину разорвал резкий судорожный кашель. Он согнулся, рука непроизвольно сжалась у горла. Сэм тут же встревожился; одной рукой продолжая вести грузовик, другой нащупал в бардачке пластиковую бутылку с водой.

— Вот, держите, попейте.

Тейн с благодарностью, все еще откашливаясь, принял бутылку. Несколько долгих глотков прохладной воды успокоили спазм. Когда дыхание выровнялось, он медленно поднял голову и уставился на Сэма.

— Вы сказали... Герве́рут? — Голос Тейна звучал приглушенно, но в нем отчетливо мелькало нетерпеливое напряжение. — Герве́рут Ла́йбрик? Это его имя?

Сэм, удивленный такой резкой реакцией, на мгновение отвел взгляд от дороги.

— Ну, да... — осторожно протянул он. — А ты... Ты его знаешь?

Тейн вытер губы тыльной стороной ладони, не отрывая взгляда от мужчины.

— Он мой родной дядя. К нему мы и направляемся.

На лице Сэма Нортиса последовательно отразились изумление, радость и что-то вроде благоговейного трепета. Он заулыбался. И его улыбка была такой широкой и искренней, что морщины у глаз собрались в лучистые веера.

— Ничего себе! — воскликнул он. — Да как тесен мир, оказывается! Теперь я точно уверен — сама судьба велела мне вас подобрать. Подумать только... Племянник моего благодетеля!

Тейн, слушая простые, искренние истории, почувствовал, как ледяная скорлупа настороженности вокруг него дала первую трещину. Он не расплылся в улыбке, но перестал смотреть на Сэма как на возможную угрозу. Его ответы стали немного длиннее, вопросы — менее отрывистыми. Доверие просачивалось внутрь медленно, как вода в иссушенную почву, капля за каплей, с каждой новой историей.

А Сэм, казалось, только этого и ждал. Он рассказывал с улыбкой, иногда смахивая с ресниц навернувшуюся слезу умиления. О том, как в юности лез в драки из-за честного слова, как терял и находил, как отчаивался. А потом — о встрече с Мэри, такой же простой и работящей, как он сам. О скромной свадьбе, на которую явился тот самый загадочный Герве́рут, сдержанный, но внимательный, подаривший им не что-то материальное, а тихое пожелание «крепкого корня и доброго приплода» — от которого тогда, в молодости, Сэм лишь смутился, а теперь вспоминал с теплотой.

Голос Сэма стал мерным, укачивающим, сливаясь с гулом мотора и покачиванием кабины. Под утро, когда за окном сменилась кромешная тьма на свинцовый предрассветный сумрак, истощенные тела взяли свое. Голова Тейна, все время державшаяся с усилием, наконец склонилась к плечу Леоны. Та, в свою очередь, незаметно ушла в сон, прислонившись к холодному стеклу.