Эммарилиус

Тейн вздрогнул. Сон разжал свои объятия, и сознание всплыло на поверхность. Но в груди, под самым сердцем, защемило тревогой — глухой, неясной и упрямой. Он затаил дыхание, вслушиваясь в этот немой набат, а затем медленно повернул голову.
И обомлел. Голова Леоны покоилась на его плече — безмятежно и беззащитно. Рыжие волосы рассыпались по его рукаву, словно потухшее пламя, а ее рука крепко и по-детски обхватила его ладонь, будто и во сне искала точку опоры. Тейн почувствовал, как жаркий румянец заливает щеки, но отвести взгляд от ее спящего лица не мог. Оно было умиротворенным, все дневные заботы сглажены, и в этом безмятежном выражении была такая хрупкая красота, что у него перехватило дыхание.
С почтительным трепетом он убрал прядь с ее лица, коснувшись пальцами гладкого виска. А потом, не в силах сопротивляться, просто наклонился и приник к ее волосам, утонув в их тихом, сонном аромате. Он закрыл глаза, затаив дыхание, чтобы спрятать это мгновение в самой глубине памяти — подальше от неумолимого времени.
Он не знал, как ей тяжело на самом деле, — но понимал, что все эти дни и недели были для девушки невыносимы. И все же даже после того, как ее коснулась сама тень смерти, эта упрямая и бесстрашная девчонка осталась рядом. Рядом с ним — безумцем, несущим в себе бурю и разбитые обещания. Она могла бы все послать к чертям. Развернуться и уехать, оставив его одного в путанице страхов. Тейн бы ее понял. Не осудил бы — ведь в глубине души давно считал, что так и должно быть. Что его дорога слишком темна, чтобы делить с кем-то ее тяготу.
А она осталась. И сейчас ее рука доверчиво сжимала его ладонь, как будто в этом мире не было ничего надежнее.
И тут внезапный грохот обрушился так, будто сама земля рвала глотку в немом крике. Уши заложило свинцовой ватой, тело содрогнулось, и Тейн инстинктивно дернулся вперед, закрывая собой еще не успевшую проснуться Леону. Сквозь оглушительный звон в висках пробивался другой звук — пронзительный, невыносимый хор автомобильных сигнализаций, вывших на разные лады, словно стая механических зверей в агонии.
Он поднял голову. Там, где минуту назад была лишь серая утренняя дымка и контуры заправки, теперь бушевало живое пламя. Оно пожирало, облизывая языками бензоколонки, перекидываясь по крышам машин, выплескиваясь в небо черно-багровым грибом. Воздух затрепетал от жара и запаха едкой гари и расплавленного пластика.
Люди метались, как затравленные звери: кто-то бежал, открыв рот в беззвучном крике; кто-то катался по земле, сбивая пламя, и его движения напоминали жуткую пляску. Весь этот кошмар — стоны, приказы, мольбы — слился в единый оглушающий гул.
«Сэм».
Мысль пронзила сознание, и Тейн лихорадочно огляделся. В кабине никого. Рядом с грузовиком — тоже. Он не мог вспомнить, где и когда они остановились. Память выдавала лишь обрывки: сон, теплое дыхание Леоны на плече... А потом — это. Времени больше не существовало. Были только огонь, дым и нарастающая волна паники, готовая захлестнуть их с головой.
Юноша почувствовал шевеление у своего плеча. На мгновение он оторвался от жуткой картины за стеклом и посмотрел, как просыпается Леона. Ее глаза, сначала мутные от сна, встретились с его взглядом, а потом, следуя за ним, широко раскрылись, впитав отражение полыхающего огня.
— Здесь отродья? — резко выдохнул Ла́йбрик, даже не глядя на фамильяра, впиваясь взглядом в клубы дыма, выискивая в них неприродную форму пламени.
— Нет, — тут же ответил Ру́вик, его голос был неестественно плоским. — Я ничего такого не ощущаю. Это был чисто физический взрыв.
Рука Тейна уже потянулась к посоху, лежащему у ног. Пальцы сжали чехол, но тут же поверх его руки прыгнул Ру́вик.
— Не стоит, — произнес фамильяр.
— Я смогу помочь людям! — В голосе Тейна прозвучало отчаянное убеждение.
Он видел, как у ближайшей перевернутой машины кто-то бьется в конвульсиях, и каждый инстинкт кричал: «Действуй!»
— Можешь! — перебил его Ру́вик, и его голос впервые зазвенел, как натянутая струна. — Можешь вытащить десяток, а потом рухнешь здесь же, потому что ты нестабилен! И я это отчетливо чувствую! Связь до сих пор... дребезжит. Один сильный рывок — и она треснет. Или ты, или она. Ты готов стать для них героем на пять минут, а для нас с тобой — концом?
Заклинатель замер. Его «комплекс спасателя» — этот навязчивый голос, твердящий «ты должен, ты можешь» — наткнулся на железную стену логики и страха. Внутри рвалось на части: жаркое пламя долга сталкивалось с ледяной водой реальности. Он смотрел на огонь и мечущихся людей, чувствуя себя предателем, и одновременно ощущал ту самую зыбкую пустоту, о которой говорил Ру́вик. Место, где всегда плескалась мана, теперь отзывалось болезненной тишиной.
— Тейн, — тихо, но четко произнесла Леона. Она уже отстегнула ремень, ее глаза анализировали обстановку. — Ты не пожарная команда и не скорая. Ты — источник потенциальной опасности, и твой контроль сейчас хрупок. Иногда правильная помощь — это не бросаться в эпицентр, а не создавать новую катастрофу.
Ее слова добили юношу. Он отпустил посох, и рука беспомощно обмякла. В горле встал горький ком. Заклинатель отвернулся от окна, не в силах больше смотреть на чужую беду, которую не мог остановить. Огонь пожирал заправку, а в его душе — пожирало собственное бессилие.
Тихо выругавшись сквозь стиснутые зубы, Лайбрик рванулся вперед. Он выбрался через водительское место, протиснувшись между сиденьем и рулем в неестественном стремительном движении. Свет пламени бил в глаза, заставляя щуриться, но он бежал навстречу огню, туда, где металл скрипел и плавился, а воздух выл от жара.
— Тейн!
Пронзительный визг Леоны настиг его, вонзившись между лопаток холодным лезвием. Сердце сжалось в тугой узел, но остановиться значило сдаться. Признать правоту Ру́вика. Он не мог.
Чуть поодаль, возле искореженного торгового автомата, лежал Сэм. Мятый стаканчик с кофе расползался темной лужей по асфальту. Мужчина был без сознания, его голова лежала на боку, а из-под нее сочилась алая полоса, смешиваясь с грязью. Глаза были полуприкрыты, сознание ускользало.
— Господин Нортис! — крикнул Тейн, падая перед ним на колени. Асфальт жег через ткань брюк.
Сэм слабо моргнул, его взгляд с трудом сфокусировался.
— Вот так попил кофейку... — прохрипел он, и в его голосе пробилась слабая, болезненная усмешка.
— Вы в порядке?
Руки Тейна уже ощупывали шею, плечи, проверяя на переломы, и остановились на окровавленном виске.
— Головой приложился, будь она неладна, — кряхтя, пробормотал Сэм, пытаясь приподняться на локте. — А так... вроде цел.
— Что произошло?
— Понятия не имею. Вышел, кофе купил... уже к машине шел, как грохнуло.
Тейн, подставив плечо, помог мужчине подняться. Ноги Сэма подкашивались, и Тейн, чувствуя, как дрожат его собственные колени, закинул руку пострадавшего себе на шею. Они двинулись к грузовику, медленно, спотыкаясь. Два силуэта на фоне танцующего пламени: юноша, почти несущий на себе взрослого мужчину, шаг за шагом отвоевывая расстояние у хаоса.
— В бардачке у меня небольшая аптечка... на всякий случай, — с трудом проговорил Сэм, кряхтя от боли. — Всегда вожу.
Тейн дождался, пока Леона, ловко справившись с тугой защелкой, достанет белую коробку с красным крестом.
— Прошу, помоги ему, — коротко бросил заклинатель.
Взгляд скользнул по окровавленному виску Сэма, по осунувшемуся лицу Леоны, и в глазах вспыхнуло что-то неумолимое. Прежде чем кто-либо успел возразить, он выскользнул из кабины.
— Пацан, ты куда?! — догнал его сиплый, полный ужаса крик Сэма. — Там же... опасно!
Но Тейн уже не слышал. Крик растворился в реве пламени и грохоте обрушений, потонув во всепоглощающем гуле собственной крови. Он бежал, и ноги сами несли его туда, где все еще были люди. Он мчался сквозь дым, уже не замечая, как искры прожигают одежду, а раскаленный воздух обжигает легкие. Впереди были только огонь и те, кого он еще мог успеть спасти.
Со стороны, из хаоса криков, вырвался новый звук — пронзительный, раздирающий душу крик женщины.
— Моя дочь! Моя доченька! Она там, в магазине! — Ее голос был полным безумия и отчаяния.
Тейн резко обернулся. Взгляд упал на небольшое здание магазина при заправке. Окон уже не было — их выбило взрывной волной, и теперь черные провалы смотрели на мир, как глазницы черепа. А из этих глазниц лизали языки пламени, густые, ядовито-оранжевые. Огонь гудел внутри, пожирая все на своем пути, слышался треск падающих балок.
— Кто-нибудь! — Женщина с искаженным ужасом лицом металась между группой ошеломленных людей, хватая их за руки, за одежду. — Помогите! Она одна там! Ради всего святого!
Видеть ее рыдания, это животное отчаяние было невыносимо. Внутри у Тейна все сжалось в ледяной ком. Вокруг стояли люди — запачканные сажей, в шоке. В их глазах читался ужас и сочувствие, но также четкое невысказанное понимание: войти туда значит смерть. Они молчали, отводили взгляды, сжимали кулаки в бессилии.
И в этой глухой тишине толпы для Тейна вдруг все прояснилось. Страх Ру́вика, его собственная неустойчивость, все доводы рассудка — все это смялось и отступило, став неважным фоном. Перед ним стоял простой и ужасающий выбор: остаться в безопасности свидетелем чужой трагедии или перестать быть просто зрителем. Он не был героем. Он был просто тем, кто больше не мог смотреть.
Его взгляд встретился с глазами рыдающей женщины — полными немой бездонной мольбы. Этого оказалось достаточно. Он сделал шаг вперед со странной обреченной решимостью, заглушив внутренний голос, который выл о последствиях.
— У кого-нибудь есть вода?! — крикнул юноша.
Женщина рядом молча, с широкими от страха глазами, судорожно вытащила из сумки почти полную пластиковую бутылку. Он взял ее — пальцы скользнули по влажному пластику, — и взгляд упал на легкий шелковый шарф у нее на плечах.
«Простите», — мысленно бросил юноша, срывая ткань одним резким движением.
Расплескав половину воды на шелк, Тейн прижал влажную ткань к лицу, закрывая нос и рот. Запах стирального порошка и пыли смешался с гарью.
Вокруг него зашевелились. Кто-то понял.
— Стой! Нельзя туда! — раздался чей-то хриплый окрик.
— С ума сошел! Сгоришь же! — вскрикнула другая женщина.
— Что он творит, верните его! — запричитал кто-то сзади.
Их голоса доносились до него словно из-за толстого стекла — искаженные, бессмысленные. Он их не слышал. Он уже не слышал ничего, кроме гула пламени в собственных ушах и бешеного стука сердца, отдававшегося в висках. Взгляд юноши был прикован к черному провалу двери, из которого вырывались космы огня. Там было пекло. Там была смерть. Но там, где-то в глубине, еще могла быть жива маленькая девочка.
Заклинатель сделал последний глубокий вдох сквозь влажную ткань. Ноги, казалось, вросли в землю от страха, но воля, крепче инстинкта самосохранения, сломала этот паралич. Он бросился вперед отчаянным прыжком и нырнул в ослепительную пожирающую пасть огня.
В дыму Тейн разглядел несколько фигур, прижатых к полу массивной горящей балкой. Мышцы напряглись до хруста, когда он уперся плечом в обугленное дерево и, сдавленно застонав, приподнял его одним рывком. Освобожденные люди поползли прочь. Самого тяжелого, безвольного мужчину, юноша закинул себе на плечи, как мешок, и, сгорбившись, вынес на улицу.
Едва опустив бесчувственное тело на землю, Тейн развернулся, чтобы снова нырнуть в пекло. Но в этот момент над головой раздался зловещий протяжный скрежет. Потолок затрещал, и пара балок с грохотом обрушилась прямо на него. Тейн инстинктивно взметнул руку, удар отозвался онемением во всей конечности, но он отшвырнул горящие обломки и, не останавливаясь, рванул дальше вглубь хаоса.
Пронзительный голос Ру́вика, как игла, вонзился в сознание, пробиваясь сквозь гул огня:
— Тейн, на втором этаже!
Взгляд выхватил из дыма наполовину обрушенную лестницу. Не сбавляя шага, Тейн оттолкнулся от пола, перемахнув через провал одним мощным прыжком, и оказался наверху. И сразу увидел ее — маленький сгорбленный силуэт, ползущий к окну. Девочка отчаянно кашляла, ее тело содрогнулось в последнем усилии и замерло.
Сердце Тейна упало. Он бросился к ребенку, перевернул на спину и прижал к ее лицу почти сухой шарф — хоть какая-то защита. Подхватил легкое тельце на руки, развернулся к лестнице... И в ту же секунду пол под ногами с грохотом провалился, растекаясь сетью черных трещин. Пламя взметнулось со всех сторон, отрезая путь назад. Горящий потолок начал оседать, и выход исчезал на глазах.
Мысли отступили, остался лишь чистый инстинкт. Отшатнувшись от трещины, он рванул к окну, прижал ребенка к груди и, откинувшись назад, выбил ногами остатки стекла. Они вылетели в прохладный утренний воздух, и Тейн, согнувшись в полете, принял удар на себя, приземлившись на корточки с глухим стоном. Позади него с оглушительным ревом рухнул второй этаж, взметнув в небо фонтан искр и пепла.
Тейн отполз на несколько метров, подальше от жара. Дрожащими руками он уложил девочку на асфальт, осторожно отодвинул шарф от ее бледного лица...
— Пропустите! Отойдите! Дайте пройти!
Люди расступились, и в образовавшийся проход ворвалась мать. Ее лицо было искажено таким отчаянием и надеждой, что на него было больно смотреть. Она рухнула на колени рядом с дочерью, руки взлетели в воздух и замерли — боясь коснуться, боясь узнать. Потом обхватили ребенка со всей силой своего страха.
Из ее груди вырвался тихий сдавленный звук — не плач, а стон облегчения. Она прижала девочку к себе, качаясь из стороны в сторону, заливая ее лицо слезами и бормоча обрывки молитв, благодарностей, детских имен.
Тейн отполз чуть в сторону, опершись спиной о колесо автомобиля. Его взгляд встретился с взглядом матери. В ее глазах, полных слез, он увидел не просто благодарность, а что-то огромное и хрупкое, будто весь ее мир держался теперь на этом вздохе. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и попытался встать.
Но тело отказалось слушаться. Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами, и его заволокло серой пеленой.
Он услышал знакомый пронзительный крик:
— Тейн!
Голос Леоны донесся до него как сквозь толщу воды. В ушах по-прежнему стоял звон, но постепенно в него начали врезаться другие звуки: далекие сирены, приглушенные голоса, собственное хриплое дыхание.
— Все. Хватит. — Голос Ру́вика прорезал шум в голове уже четче безжалостно-нежным шепотом прямо у виска. — Погеройствовал вволю. А теперь замри и отдыхай. Дальше не наша забота.
Тень наклонилась над ним, перекрывая слепящее небо. Это был Сэм, опирающийся на плечо Леоны. На его лице, под слоем сажи и запекшейся крови, играла усталая, но теплая улыбка.
— Что ж у вас за порода такая — Ла́йбриковская? — спросил он, и в его голосе звучало не осуждение, а сокрушенное восхищение, смешанное с горькой иронией. — Бросаетесь в самое пекло, будто у вас запасных жизней целая сумка припасена. Начисто забывая, что и ваша-то одна, тоже хлипкая.
Тейн шумно, с присвистом выдохнул. Воздух обжег легкие, но в этой боли была странная сладость.
Он спас. Он смог. Он успел. Своими руками. Без единого заклинания, без всплеска маны. Только на пределе собственных сил. Мысль была невероятной. Перед внутренним взором пронесся образ Эргра́да: люди, цепляющиеся друг за друга, чья слабость превращается в силу, когда они вместе.
Только сейчас юношу настигло полное осознание. В тот миг у лестницы его охватил страх — страх человеческого бессилия. Что, если бы он поддался? Отступил? Маленькая жизнь, которую Тейн недавно прижимал к груди, просто перестала бы существовать. Он вырвал ее из пасти огня не как заклинатель, а просто как человек. Как любой мог бы — и как почти никто не решился.
Глаза наполнились влагой, мир расплылся в мокрых разводах. Слезы, смешиваясь с сажей и потом, текли по щекам сами, без его воли. Он чувствовал себя одновременно совершенно беспомощным, опустошенным, едва стоящим на ногах — и в то же мгновение абсолютно непобедимым. Внутри бушевала буря из облегчения, ужаса, гордости и щемящего счастья. Хотелось кричать. Выть на всю площадь. Выплеснуть этот клубок наружу.
Но он не мог. Не здесь, не сейчас, не на виду у всех. Он стиснул зубы, подавив всхлип. Потом медленно, напрягая каждую мышцу, будто поднимая непосильную тяжесть, сделал глубокий судорожный вдох. И выдохнул, пытаясь вместе с воздухом выпустить хоть часть этого всесокрушающего шторма эмоций.
Тейн грубо смахнул тыльной стороной ладони слезы с ресниц и поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом Леоны.
«Наверное, я выгляжу жалко», — мелькнула мысль в голове у заклинателя.
Одежда висела на нем почерневшими пропахшими гарью лохмотьями, лицо было измазано сажей и полосами от слез. Но в ее глазах он не увидел ни жалости, ни осуждения — лишь напряженное внимание, за которым стояло нечто большее, чем просто оценка ущерба.
— Это было смело, пацан, — тихо, но очень серьезно произнес Сэм, глядя на него поверх очков. — Безрассудно до чертиков... но смело.
Мужчина протянул руку и, превозмогая собственную слабость, потрепал Тейна по спутанным волосам. Его улыбка стала широкой и по-отцовски теплой.
— Пока на свете есть такие, как ты, — повторил он слова Тейна, сказанные в кабине грузовика, — значит, не все еще потеряно. Совсем не все.
Юноша прикрыл глаза, пропуская через себя эти простые слова, и сам не заметил, как в ответ на его губах дрогнула слабая, усталая улыбка. От этого небрежного, почти инстинктивного жеста признания что-то тяжелое внутри наконец отпустило. Глубинное чувство долга, этот неумолимый внутренний император, который шептал, что он обязан был помочь, на секунду смолк. И оказалось, что он не ошибся. По крайней мере, теперь в этом больше не было ни капли сомнения.
— Мистер Нортис, — раздался рядом голос Леоны, шутливый, но с явной проскальзывающей тревогой. Она положила руку на плечо мужчины. — Вам бы тоже стоило хоть изредка думать о собственном состоянии. Вы ведь тоже изрядно пострадали.
Сэм лишь отмахнулся, но тут же пошатнулся, и Леона мгновенно поддержала его.
Сирены резали воздух совсем рядом, и вскоре из-за поворота вынырнули несколько огромных пожарных машин с мигалками, за ними — автомобили скорой помощи. Суматоха не стихала, а лишь меняла форму: хаотичный ужас сменился организованной лихорадкой действий. Многие, опасаясь нового взрыва, спешили отойти подальше, в то время как другие, превозмогая шок, помогали расчищать путь спасателям и поддерживали пострадавших.
Прижимая ладонь к окровавленному виску, Сэм вяло кивнул Леоне и направился к месту, где медики уже разворачивали импровизированный пункт помощи. Леона же осталась рядом с Тейном. Она мягко опустилась перед ним на корточки, ее лицо было серьезным, но в уголках глаз таилась теплая искорка.
— Ты в порядке? — спросила она тихо, протягивая ему пачку влажных салфеток. — Выглядишь, конечно, так, будто дрался с самим адом и вышел победителем... но едва. Ты молодец, Тейн. Правда. Но больше так не делай, ладно? — Ее голос дрогнул. Она перевела взгляд на дымящиеся руины позади. — Я не сомневаюсь в твоей силе, но... кто знает, как все могло обернуться. Мне бы тогда пришлось терпеть одного только Ру́вика. — Она попыталась улыбнуться.
— Если бы с Тейном что-то случилось... — тихо, но отчетливо прозвучал голос фамильяра. Комочек выглянул из-за ворота хозяина. — То, с наибольшей вероятностью, меня бы просто... не стало.
— Не будь такой мрачной занудой. — Леона с легким, уже более естественным смешком покачала головой и поднялась, отряхивая колени. — Отдохни немного. Ты и так в последнее время постоянно на пределе. — Она взглянула в сторону, где медики уже обрабатывали рану Сэму. — Его, скорее всего, заберут в больницу... Дальше нам придется идти самим. Но недолго. До ближайшей остановки всего пара миль.
Тейн взял салфетку. Холодная влага на горячей грязной коже лица стала первым ясным ощущением, возвращающим его к реальности за пределами дыма и адреналина. Он кивнул, не в силах пока произнести ни слова, и принялся стирать с лица сажу и следы слез, слушая ее спокойный голос, который был сейчас самым нужным якорем в этом море опустошающей усталости.
Хоть Леона и пыталась казаться собранной, подобие спокойствия рассыпалось, как песочный замок под натиском прибоя. Каждая попытка обрести внутренний стержень разбивалась о накатывающую волну тревоги. Она нервно покусывала нижнюю губу, до боли сдирая потрескавшуюся кожу, — старый, изъеденный способ справляться с давлением, оставляющий после себя лишь солоноватый привкус крови.
Мысли метались, как ослепленные мотыльки, ударяясь о стены сознания, не находя выхода. Окружающий мир давил со всех сторон, все сливалось в неумолимый оглушительный гул. Леона пыталась поймать хоть одну ясную мысль, построить план, но стоило лишь на миг сосредоточиться, как из подсознания поднималась новая холодная волна страха, накрывая с головой.
Она знала, что нужно держаться, быть опорой. Но тревога сковывала изнутри парализующей тяжестью, заставляя снова и снова прокручивать в голове бесполезные сценарии. Вместо слов поддержки — нервное перебирание прядей волос. Вместо решительных действий — губа, зажатая между зубов.
— Я... схожу проверю, как он. И заберу наши вещи, ладно? — Ее голос прозвучал чуть выше обычного, слова выскочили торопливым сбивчивым потоком.
Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и почти побежала в сторону машин скорой помощи, будто физическое движение могло наконец разорвать невидимую паутину страха, что так плотно опутала ее изнутри.
Каждый раз, казалось, хуже уже некуда — дно достигнуто, дальше только каменный пол. Но вселенная находила в этом черную усмешку и тут же подбрасывала новый сюрприз, заставляя проваливаться еще глубже. Каждый шаг вперед оборачивался ловушкой, каждый лучик надежды — обманчивым миражом. Леона все чаще ловила себя на мысли: а не бегут ли они по замкнутому кругу, где финишная черта — всего лишь замаскированная стартовая линия?
Каждое утро начиналось с хрупкой надежды: «Сегодня будет иначе». А к вечеру она разбивалась об очередное испытание. Они строили планы, продумывали маршруты, искали союзников. Но жизнь, словно капризный режиссер, раз за разом меняла сценарий: ломалась единственная машина, возникало роковое недопонимание, из тумана появлялись чужие силуэты. Мир не просто был безразличен — он порой казался злорадным соперником.
Хэнсон чувствовала, как ее внутренние ресурсы тают, как лед под первым весенним солнцем. Силы, которые она копила годами, уходили сквозь пальцы. Она смотрела в бескрайнее равнодушное небо в поисках хоть какого-то знака, ориентира. Но видела лишь бесформенные плывущие облака — идеальную метафору ее собственной неопределенности. Порой ей казалось, что они застряли в лабиринте, где стены медленно сдвигаются, а каждое, даже самое правильное на первый взгляд, решение заводит в новый тупик.
И в самые тихие, самые темные минуты, когда оставалось лишь слушать мерное дыхание спящего Тейна и вой ветра за тонкими стенами, в голове звучал один и тот же навязчивый вопрос: «А действительно ли мне стоило ввязываться во всю эту историю?» Он висел в тишине, не требуя немедленного ответа, но от этого становился лишь тяжелее. Вопрос не о том, права ли она была тогда. А о том, хватит ли у нее сил теперь.