глава 12
— лика! лика, вставаай, ликааа — раздавалось над моим ухом. звук голоса будто пробивался сквозь густой сон, тонкий, назойливый, но одновременно знакомый и тёплый. я медленно открыла глаза, будто поднимая тяжёлые веки через сонный туман. на кровати рядом сидела аминa, её волосы, тень от лампы на её лице, живые глаза.
— да? — сонно пробормотала я, ощущая сухость во рту и лёгкое раздражение от того, что меня вырвали из сна.
— лика, вставай! там любовь приехала! — весело говорила она, с тем самым своим акцентом, который я полюбила ещё в первые дни. в её голосе всегда было что-то певучее, мягко-игривое, и даже сейчас, когда я едва понимала, что происходит, это звучало приятно.
— любовь? — растерянно спросила я, медленно поднимаясь и потирая глаза. мозг будто с задержкой обрабатывал информацию. любовь приехала? зачем? почему сейчас?
— там с ней разговаривают все, типо, бля, по душам как всегда. вставай, пойдем, она тебя ждееет — говорила она, тряся меня за плечо, пытаясь разбудить окончательно. я чувствовала, что сопротивляться нет смысла.
— встаю, встаю… — протянула я, медленно поднимаясь с кровати, чувствуя, как пол холодит ступни. подойдя к зеркалу, я всмотрелась в своё отражение: растрёпанные волосы, тень под глазами, смятая футболка. выглядела я… мягко говоря, не очень. но времени разглядывать себя долго не было.
умываясь, я ощущала, как прохладная вода возвращает меня к реальности. я быстро привела себя в порядок и вышла из комнаты, ещё не до конца проснувшаяся, но уже собранная.
— иди к любовь розенберг, она тебя в своём кабинете ждёт — сказала диана, которую я встретила в коридоре. она говорила достаточно спокойно.
я только кивнула и направилась к комнате. чем ближе подходила, тем сильнее внутри росло напряжение. любовь розенберг никогда не вызывала просто так.
войдя внутрь, я увидела её: любовь сидела в мягком, приглушённом свете лампы. кабинет будто создан специально для доверительных разговоров. стол, два кресла, тёплый оттенок стен.
— добрый вечер, моя дорогая, садись — сказала она мягко, кивнув мне с тёплой улыбкой.
— здравствуйте — поздоровалась я, пытаясь улыбнуться так же спокойно, и села в кресло. устроившись удобно, я поймала себя на том, что рассматриваю её внимательнее, чем обычно. у неё была удивительная способность смотреть прямо в душу.
— мария вам не звонила? — спросила я первым делом. вопрос вырвался почти автоматически, меня это мучило все дни.
— звонила, милая, звонила. я хотела бы поговорить с тобой, но сначала не об этом — начала любовь розенберг. её голос оставался спокойным, но я сразу почувствовала угрозу какого-то неприятного разговора. напряглась, замерла, замкнулась внутри, будто готовясь к удару.
— сейчас я должна быть уверена, что ты помнишь весь наш план, что доверяешь и прислушаешься в случае необходимости — продолжила она, а я только кивнула.
— да, конечно… — ответила я, чувствуя, как неприятное ожидание тянет внутри узлом.
— мы своим составом пытались найти хоть что-то, но, к сожалению, твой отчим, степан владимирович, абсолютно с чистой репутацией — сказала любовь, тяжело вздохнув. в этом вздохе было всё: усталость, беспомощность, но и честность. она всегда говорила со мной открыто, не считала ребёнком, не сюсюкала. я ценила это больше, чем могла сказать.
— я ведь говорила, надо было пойти в полицию и подать заявление за нападение на меня и ребёнка — сказала я, сжимая зубы. внутри начинало закипать: злость, бессилие, страх.
— нет, лика, так бы не получилось, и ты это знаешь. будем честны сейчас, он мог бы подстроиться так, что тебя бы считали невменяемой. или ещё чего хуже — честно говорила она, не отводя взгляда. её уверенность пугала, но и заставляла слушать.
— а что тогда? я нахожусь тут бессмысленно. ничего не получится! ничего! я занимаю чьё-то место! — закричала я, ударив ладонью по столу. боль от удара прошла волной, но я почти не заметила её. в горле щипало.
любовь розенберг замолчала на секунду, потом положила свои тёплые ладони поверх моих рук. спокойно, уверенно, по-матерински.
— мы бы не стали оставлять тебя, если бы твоя проблема была решаема. но ты тут, а значит, ты заслуживаешь это место. и ты должна это доказать. мы помогаем тебе с судом, а ты должна правда пойти на путь исправления — говорила она, смотря мне прямо в глаза. в её взгляде не было жалости, только вера и требовательность.
— ты попала на проект, не в какой-то реабилитационный центр для зависимых, не в психиатрическую больницу, не в колонию. и это лучший вариант для тебя. тут мы на твоей стороне, мы видим всё, мы за тебя, даже если ты срываешься и ведёшь себя неподобающе, чего, кстати, я никак не замечала — сказала она с тёплой, почти материнской лаской в глазах.
— любовь розенберг… — выдохнула я тихо, сама не понимая, что именно хочу сказать.
— да, милая? — отозвалась она.
— я смогу забрать ребёнка? — спросила я, уже готовая услышать любой ответ. любой, даже самый страшный. лишь бы честно.
— я приложу все усилия, вместе с марией владимировной, татьяной поляковой, лаурой альбертовной и твоей тётей марией. я лично сделаю всё, чтобы тебе помочь. тебе и ей — сказала она глубоко, уверенно, без тени сомнения.
я хотела ей верить. правда. и в тот момент почти верила.
— спасибо вам… — прошептала я, чувствуя, как внутри немного теплеет.
— ты хочешь позвонить тёте? — спросила любовь.
— да, пожалуйста — кивнула я.
она молча протянула мне телефон. я набрала номер и включила громкую связь. гудки тянулись, один, второй, третий… никто не брал. я смотрела на экран почти отчаянно.
— лика? — раздался голос тёти маши. знакомый, строгий, выдержанный.
мария моя тётя по отцовской линии; старше меня на одиннадцать лет, ей двадцать восемь. она никогда не была нежной со мной, в детстве тем более. виделись редко, в основном на праздники. она всегда казалась далёкой, холодной. но потом… она просто появилась в самый нужный момент, протянула руку, подняла меня, направила. я до сих пор не понимала, почему.
— маш, привет, это я — отозвалась я, чувствуя, что голос чуть дрогнул. — как ты? как ева? что там с судом? — снова, как всегда, выпалила я все вопросы сразу. единственные, что жили в моей голове постоянно.
— я как всегда, в порядке — ответила она и замолчала. в телефоне остались только её тихие вдохи. — любовь розенберг рядом? — спросила она.
я не поняла, к чему этот вопрос. он прозвучал странно, будто она готовилась сказать что-то важное.
— да, рядом — подтвердила я, подняв взгляд на любовь розенберг.
я сидела, сжав телефон в руках, чувствуя, как внутри всё стягивается в тонкую верёвку, которая вот-вот лопнет. голос тёти маши звучал ровно, но в нём что-то надрывалось, будто трещина шла прямо через её грудь.
— ну, как там ева? — спросила я снова, и голос мой дрожал так, будто горло вот-вот сдастся. я надеялась услышать хоть что-то тёплое, хоть что-то живое.
в трубке повисла тишина, и в этой тишине я уже чувствовала беду, но не хотела верить.
— а ева... я не знаю как это произошло, но она не в детском доме, её забрали. они её забрали и я не понимаю как это допустили, — выпалила мария.
мир будто стал плоским. в голове зазвенело так, словно по черепу провели металлической линейкой. мысли разлетелись, как вороны, вспугнутые камнем. я слышала её, но не могла принять. каждое слово ударяло, как нож об стекло.
— как это вообще произошло? — спросила я, поднеся телефон к самым губам.
а потом будто что-то сломалось во мне, я просто отбросила телефон на стол. пальцы дрожали, руки были ледяные.
— как это, сука, могли допустить?! — кричала я уже в пустоту, будто надеялась, что кто-то ответит. — мрази продажные! все сука мрази!
слёзы поднялись мгновенно, будто кипяток подступил к глазам. я кусала губы, чтобы сдержаться, но голос уже почти срывался на рыдания. любовь розенберг ничего мне не сказала, не сделала ни одного замечания, просто сидела и слушала, как я выматываю себя матами.
она взяла телефон с края стола, осторожно, словно понимала, что любое движение может разбить меня окончательно.
— мария семёновна, здравствуйте, это любовь розенберг. вы извините, лика больше не в состоянии говорить. я свяжусь с вами немного позже, — сказала она в трубку, отключив громкую связь. что-то сказала ещё, но я уже не слышала, в голове был только гул, как от взорвавшегося трансформатора.
она выключила телефон и убрала его. потом взяла меня за руки. крепко, уверенно, так, будто могла удержать меня на краю пропасти. её взгляд проникал прямо в душу.
— перестань сдерживать эмоции, пока ты не убила себя этим, — строго произнесла она. её голос не дрожал, он был холодным, режущим, но честным, как всегда.
я подняла на неё влажные глаза.
— хватит, лика, хватит делать из себя сильного человека, не способного позволить себе слабость, — продолжала она тем же напором. — тебе семнадцать. ты сгоришь, потухнешь, а потом я буду собирать тебя по частям снова, и это займёт больше времени.
её слова резали, но не убивали. они врезались в меня, заставляя меня почувствовать хоть что-то кроме боли и ярости. в глазах наконец защипало, и первые капли слёз всё-таки вырвались, стекли по щекам, горячие, предательские.
её взгляд смягчился. любовь поднялась, подошла ко мне и крепко обняла. так, как обнимают не пациента, не подопечную, а ребёнка, которого пытаются удержать от полного разрушения.
мы стояли так долго. её руки тёплые, уверенные, почти родные. а я… я всё равно сдерживалась. лишь несколько слёз прорвались, и всё.
— я могу пойти в комнату? — тихо спросила я, едва шевельнув губами.
она чуть наклонила голову.
— ты хочешь к кому-то из девушек? — спросила любовь.
— я хочу к виолетте. мне нужна виолетта, — прошептала я.
— ступай. и дай волю эмоциям, хотя бы один раз, — мягко сказала она. — до свидания.
— спасибо вам, — снова прошептала я.
— иди, милая, иди. до встречи, — сказала она в след, отпуская меня.
я вышла из кабинета и почти бегом понеслась по коридорам. сердце било в груди так, будто там заперли зверя. когда я ворвалась в комнату, она, конечно, была пустая, как назло. пустая, холодная, как будто специально издевается.
я забралась на кровать, забилась в самый угол, будто могла спрятаться от собственных мыслей. слёзы прорвались наконец, такие злые, отчаянные, резкие. я ненавидела их, ненавидела себя за слабость, за то, что не могу остановить эту бурю.
я рванула косметичку, вытаскивая её из тумбочки, и почти бегом бросилась в ванную. дверь захлопнулась за мной, щёлкнул замок. воздух внутри был тяжёлый, влажный, и я включила воду в ванне, пусть кажется, что я просто моюсь.
я нашла лезвие на самом дне косметички. новое, холодное, тонкое. оно блеснуло, ослепило меня на мгновение. рука дрогнула, но не остановилась.
я посмотрела на своё отражение. на зарёванные глаза, на блеклое лицо. слабое. мерзкое. так я думала о себе в этот момент, и от этого мысли только чернели.
два резких движения по внутренней стороне локтя. тонкая, ровная боль, и мгновенно хлынувшая кровь. она обожгла кожу, побежала вниз, горячая, яркая. слишком яркая.
я осела на пол, сползла вдоль бортика ванной. прижала голову к холодной керамике, закрыла глаза. воздух в груди будто пропал, я хватала его ртом, как рыба на суше. правая рука судорожно сжимала грудь. левая лежала на плитке, в тёплой луже крови. меня трясло.
и впервые в жизни мне стало страшно умереть.
страшно, потому что ева останется одна.
страшно, потому что она останется с этими гнилыми, прогнившими изнутри людьми.
страх за неё был сильнее, чем боль. сильнее, чем всё.
и всё же дороги назад не было.
вдруг раздался оглушающий удар в дверь.
— лика! открой дверь, блять! лика, сука! лика, я убью тебя нахуй, открой мне! — кричала вилка, и я узнала её голос сразу, даже сквозь гул в ушах.
— вилка… — прошептала я. даже не знала, услышит ли она. губы едва двигались, воздух рвался наружу короткими толчками.
дверная ручка дёрнулась, и вилка замолчала. потом её голос стал тихим, дрожащим.
— ликушка, маенький, открой мне… открой дверь, пожалуйста, маенький… — она говорила так, будто боялась говорить громче.
— вилка, я не могу… — прошептала я, почти беззвучно, будто само тело отказывалось говорить.
она услышала. я это поняла по тишине. короткой, острой, беспомощной.
а потом резкий грохот. такой, что стены дрогнули. дверь будто взорвалась. через мгновение вилка уже стояла надо мной. её глаза расширены, полны паники, страха, боли.
она бросилась ко мне, хлопая меня по щекам:
— блять… блять, блять! лика, ебаная ты сука! — её голос рвался, дрожал, ломался. она пыталась поднять меня, собрать в руках, как разбитую игрушку.
я глупо улыбнулась ей, почти не чувствуя лица.
— вилка… вилка, дурочка… не смотри на меня так… — прошептала я, слова текли будто сквозь вату.
в её глазах на миг мелькнуло что-то ужасное. страх потерять.
она подняла меня, прижав к себе, и донесла до кровати, как будто я весила меньше воздуха. уложила, прикрыла, потом щёлкнула замком на двери комнаты.
и наступила тишина.
она била по ушам, по сердцу, по сознанию.
я закрыла глаза.
и уснула. или умерла.
нет… не умерла. я чувствовала, как кто-то бьёт меня по щекам.
я чувствую боль. тупую, тянущую, будто всё тело налили чем-то тяжёлым. и поверх этой боли чьи-то тёплые ладони. они лежат на моих руках, будто удерживают меня здесь, не дают провалиться дальше.
голос… тихий, тёплый, дрожащий.
— ликушечка… маенький мой…
звучит рядом, но будто издалека, как будто кто-то шепчет мне сквозь сон. голос виолетты. он плавает вокруг, то приглушается, то становится чуть отчётливее.
— открой глаза, открой же… или я пойду звать остальных, и тебя выкинут из проекта моментально…
я понимаю: это не в голове. она действительно здесь. рядом. держит меня. зовёт меня.
я пытаюсь открыть глаза. пытаюсь, но веки будто налиты свинцом, тяжёлые, неподъёмные. голова такая же, будто к ней привязан камень.
и вдруг всхлип. тихий. потом ещё один. и третий уже сильнее, прорывающийся.
я напрягла всё, что у меня осталось из сил, и наконец заставляю свои глаза разлепиться.
картинка мутная. всё размытое, будто мир залили водой. я почти ничего не различаю, только силуэт. лицо. глаза. заплаканные глаза. виолетта. её тёплые руки. её взгляд испуганный, как у ребёнка. я никогда не видела, чтобы она так смотрела.
— лика! — выкрикнула она, и голос стал резким, тревожным, громким, будто пробивающим туман у меня в голове. — как ты себя чувствуешь?
она говорила сквозь слёзы и смех. будто одновременно рыдала и радовалась.
— дашу звать? — ещё один быстрый вопрос. — надо, а?
я едва ощутила, как губы двигаются.
— нет… нет, никого не надо… — прошептала я.
её лицо сразу изменилось. она выдохнула, но в следующую секунду вспыхнула злостью, той, где больше отчаяния, чем настоящего гнева.
— дура, какая ты дура… ты напугала меня, — сказала она зло, но улыбка всё равно прорезала её губы. радостная. облегчённая. будто она только что вернула кого-то из другой реальности.
я почувствовала, что могу двигаться, медленно поднялась на локтях. левый локоть был замотан бинтом, только теперь заметила. не знаю, когда и кто это сделал.
— вилка… я не хотела закончить всё так… я случайно… это эмоции… — выдавила я, голос дрожал и срывался.
виолетта нахмурилась, подалась ближе.
— зачем, а? что случилось?
я втянула воздух, и внутри что-то сорвалось, будто кто-то распахнул дверь, за которой я всё держала.
— ева… они… забрали её… они все ебаные уроды! деньги решают всё, сука! — сорвалось с меня криком. я не выдержала и упала прямо в объятия вилки.
она обняла меня крепко, сразу. прижала к себе, гладя меня по волосам. я впервые за долгое время позволила себе быть слабой рядом с кем-то. позволила этим рукам держать меня.
— вилка… они забрали её… я не смогу её забрать… никак не смогу… — шептала я в её плечо, голос ломался.
— блять… блять… блять… — тихо пробормотала она. её голос дрожал, как будто она сама не знала, что сказать.
она немного отстранилась, наклонилась, заглядывая мне в лицо.
— что делать? есть план?
я всхлипнула, втянула воздух, вытерла лицо ладонью и, собрав всё, что у меня было внутри, начала говорить.
— лаура альбертовна и весь состав проекта дали слово, что помогут мне… изначально, когда меня отдавали сюда мать с этой тварью… они не хотели меня брать… мне ведь семнадцать… — слова выходили тяжело, но я заставляла себя.
и потом я рассказала всё. всё, как было изначально.
виолетта не перебивала ни разу. просто держала меня, слушала и иногда слегка касалась моей спины ладонью, будто напоминала, что я здесь, что меня слышат, что я не одна.
***
я стояла, словно прибитая к полу, с тем самым потухшим взглядом, который уже стал моим постоянным выражением. я не скрывала, насколько ненавижу всех здесь и всё, что происходит. даже не пыталась. усталость и злость давно смешались внутри в один вкус. металлический, тяжёлый, как кровь на языке после драки.
кабинет был маленьким, давящим. я чувствовала, как стены будто нависают, прижимают меня к себе. сидели несколько человек: моя мать, вечно нервно поправляющая волосы; отчим, с его лицом, которое всегда будто кричит «я хороший», хотя внутри него пустота; лаура альбертовна, строгая, холодная; и любовь розенберг, наблюдающая, будто видит меня насквозь.
отчим, как всегда, включил актёра. дешевый театр.
— лаура, ты ведь знаешь меня прекрасно, ты должна понять меня. нам с ней так тяжело, это последний шанс… последний, — говорил он так наигранно, что меня чуть не вырвало. я смотрела на него и думала, как у человека может быть настолько фальшивый тембр голоса. он даже не пытался скрываться.
лаура альбертовна сдвинула брови, голос её был твёрдым, как всегда. она не поддавалась ни эмоциям, ни словам.
— ей семнадцать, степан, семнадцать. я не могу взять такую ношу на свои плечи. там девушки звери, сидевшие, а ваша что? с зависимостью, — произнесла она строго, и в её голосе не дрогнуло ни одной ноты.
я чувствовала на себе взгляды. мне хотелось закрыть уши, глаза, просто исчезнуть. но я стояла, молчала и слушала, как будто это происходит не со мной. будто кто-то другой стоит здесь, а я смотрю на всё со стороны.
— я прошу тебя, как старую знакомую, помоги ты мне, спаси девочку, молодая совсем, — снова начал отчим, добавляя в голос фальшивую боль, будто она там вообще когда-то была. он говорил «молодая», «спаси», «девочка», будто бы мы семья. будто бы он когда-то хотя бы попытался увидеть во мне человека.
я скосила глаза на него. взгляд холодный, пустой. и ловила время от времени взгляды любовь розенберг. она смотрела иначе. спокойнее. внимательно. будто что-то оценивая.
потом её голос прозвучал резко, уверенно. в отличие от остальных, она не играла, не умоляла, не оправдывалась. просто сказала.
— а вы можете выйти? все. я хочу поговорить с девочкой.
и в комнате сразу стало тише. будто воздух сжался.
мать нервно сглотнула. отчим попытался было что-то сказать, но осёкся, увидев взгляд любовь. лаура альбертовна поднялась первой, потом мать, отчим, и за ними дверь закрылась, отрезав их голоса.
и я осталась наедине с любовью розенберг.
в этот момент мне впервые стало по-настоящему страшно. не за то, что скажут остальные. а за то, что сейчас придётся говорить самой.
я сидела перед любовью розенберг, маленькая, разбитая, и ощущала, как дрожат пальцы. я открыла рот и слова прорвались, сами, рывками, сквозь всхлипы.
***
— и они ушли, а я ей всё рассказала… она поверила, она обещала… они все обещали… а теперь вот это… — выдавила я, судорожно вдыхая воздух, будто от каждого слова меня ломало.
слёзы жгли щеки, я ненавидела себя за слабость, но остановиться не могла.
любовь розенберг тогда молчала, просто смотрела на меня так, будто слышит не только слова, но и всё, что я не произношу. но эта сцена пронеслась в голове быстро. я снова была на кровати, снова рядом с викой, с её теплом, с её страшно уверенным голосом, который держал меня, когда я сама себя не держала.
виолетта резко взяла меня за плечи, придвинулась так близко, что я почувствовала её дыхание.
— соберись, слышишь? соберись и будь с гордо поднятой головой. тебе дали шанс, в конце проекта тебе будет восемнадцать, у тебя уже будет компромат, который соберёт проект, — говорила вилка, глядя прямо в глаза. её ладони были горячими, сильными, удерживающими меня от развала.
я смотрела на неё и впервые думала о том, насколько она взрослая рядом со мной. насколько по-настоящему сильная. не показная, не дерзкая, а та, что держит мир на плечах и даже не замечает тяжести.
— тебе помогут, если ты сама этого захочешь, если исправишься, если не сдашься, — продолжала она, уже без своих привычных шуток, без язвительных улыбок.
в её голосе не было ни хохота, ни игривости. я впервые видела её настолько серьёзной. почти страшно серьёзной.
я открыла рот, чувствуя, как внутри поднимается что-то слабое, робкое:
— вилка, а если…
она не дала договорить. буквально перерезала мою фразу.
— нету «если»! тебе было сказано, что тебе помогут, значит тебе помогут. и никакие нахуй провокации девочек ебать тебя не должны, ясно?! — сказала виолетта громче, почти прорычала, наклонившись ближе.
я вздрогнула, но не от страха, от того, как сильно в её словах было мне места. как будто она держала меня за плечи не только руками, но и голосом.
— сейчас ты умываешься, мы продумываем всё в мелочах, а потом идём спать, — давала она наставления уверенно, почти командуя.
мне было непривычно слушать её такой. но я слушала. послушно.
я встала, подошла к раковине. ледяная вода ударила в кожу, как пощёчина. я смотрела на своё лицо в зеркале, бледное, с красными глазами, будто чужое. вода стекала по щекам, смешиваясь с солёным вкусом. я выдохнула, успокаиваясь медленно, словно пепел оседал внутри.
когда я вернулась, мы с вилкой сели на кровать. друг напротив друга. тишина была густой, плотной. она долго смотрела на меня, а потом сама заговорила.
— на всех испытаниях ты говоришь только правду, какой хуёвой она бы ни была, — сказала виолетта спокойным и рассудительным голосом, будто учила меня жить.
я опустила взгляд, укусила губу, неуверенно спросила:
— а девочки? операторы? на всю страну...
она сразу вспыхнула.
— срать ты должна хотеть на мнение остальных! — громко сказала вилка, и я аж моргнула. в её голосе не было злости, только уверенность, сильная, как удар в грудь.
— завтра, с понедельника, ты борешься за это место. и похуй, что кто скажет, поняла? — спросила она, наклоняясь ближе.
я едва дышала. и улыбнулась — впервые за этот день.
— вилочка… — произнесла я тихо, почти шепотом, — как я рада, что ты тут есть.
и я обняла её. крепко, как будто она спасала меня от мира. или от самой себя.
я услышала её смешок, низкий, почти нежный. она провела рукой по моим волосам, привычно, уверенно.
— а я-то как рада, что тут есть такая, как ты, — сказала виолетта с лёгкой усмешкой, и в этих словах, помимо шутки, было что-то тёплое, настоящее.
её пальцы мягко перебирали мои волосы. и вдруг её голос стал тихим, почти как у старшей сестры.
— всё нормально будет, маенький, прорвёмся, — прошептала она.
смех скользнул с её губ мне прямо в волосы. а потом я почувствовала её поцелуй в макушку, такой мягкий, что от него стало теплей, чем от любого пледа в этом доме.
и впервые за всё время я поверила кому-то. хоть чуть-чуть.