глава 3
стоя в общей комнате, переодеваясь и обсуждая то, что произошло ранее, я начала успокаиваться. почти все девочки отрезвели, включая и кристину, ей конечно было еще плоховато, но всё-таки она стала спокойней, начала разговаривать со всеми дружелюбно, лишь я для нее была как тень. не понимая почему, я решила не лезть туда, куда мне не надо, и просто стояла рядом с гелей и вилкой.
— мне не нравится эта тема и я не хочу её никак развивать, — говорила ангелина, опустив голову.
— и что ты собираешься сделать? сдаться и уйти? из-за каких-то мужиков? — спросила я, подходя ближе к кровати, на которой они вдвоём сидели.
— да не из-за этого, просто… — мямлила ангелина.
— боишься? — спросила я, садясь к ней и наклоняясь ближе.
она лишь коротко кивнула, не привлекая внимания остальных пацанок.
— кого? мужиков? а что они тебе сделают при нас? — спросила я чуть тише, видя, что перед девочками она бы не хотела говорить об этом.
— я не знаю, — честно пожала плечами она, взглянув на меня растерянными глазами.
— если будут перегибать палку, то мы остановим. нормально всё будет, — похлопав ее по плечу, произнесла я с тёплой улыбкой.
когда я увидела, что ей стало легче, я пошла заниматься своими делами, поправляя перед зеркалом одежду. минут через десять, когда все собрались, мы пошли на новое задание.
войдя в комнату, я увидела любовь розенберг, и, вспомнив, что она психолог, поняла: диалог с ней будет довольно тяжёлым. мы прошли в небольшую комнату, сев прямо на пол, начали разговаривать.
разговор изначально шёл про поступок кристины, потом про мужчин. выслушав неоднократные ужасные истории, я с каждым разом всё медленнее пыталась переместиться к стене. и вот, облакотившись спиной о какой-то стеллаж, я опустила голову.
— лика, милая, я хотела бы услышать вас… кто для вас был хорошим примером мужчины в семье? — спросила любовь розенберг.
— блядь… — прошептала я, подняв колени к лицу и приобняв их руками.
— я не знаю, — покачала головой я, глядя на все эти лица, что были в слезах. плакала даже та вечно уверенная в себе кристина, и я считала, что по сравнению с ними, моя история это ничего.
— кто в семье был авторитетом? кто приносил в дом деньги? кто занимался младшими? — спрашивала любовь розенберг, мягко подталкивая меня к ответу.
взгляды девочек меня раздавливали. я не могла их терпеть.
— отчим был авторитетом, и деньги в семью приносил он. для себя приносил. а кормила себя и сестрёнку я, и растила её я, — произнесла я негромко, закрыв коленями лицо, чтобы скрыться.
— что ты подразумеваешь под словом “растила”? — спросила любовь розенберг.
— ну, смеси ей покупала я, бутылочки ей покупала я, памперсы эти ебаные покупала я, и одежду покупала я, — сорвалась я, начав перечислять.
поняв, что я начинаю срываться, я сжала правой рукой свою левую, место, где были вены. и меня начало отпускать.
— твоё детство было хорошим? — спросила она снова.
я усмехнулась горько.
— лет до десяти да, — ответила я.
— а что было после десяти? — спросила она.
— отчим заставил мать забрать меня от бабушки, — ответила я коротко, не желая продолжать разговор на эту тему.
— он был хорошим? — спросила любовь розенберг.
— при всех да… такой заботливый был, добрый… — ответила я, смотря куда-то в стену, на лице даже появилась небольшая улыбка.
— а дома? — подталкивала меня она.
— а дома настоящий… — прошептала я, опустив голову, не зная, какое слово подобрать.
— тиран? — предположила тихо вилка, положив руку мне на колено.
— тиран, — кивнула я, повторив, а потом полностью отвернула лицо вниз, чтобы не продолжать об этом говорить.
— ты не хочешь разговаривать на эту тему? — спросила розенберг. я лишь кивнула. да, я не хотела.
— ты боишься его до сих пор? — спросила снова она.
— нет, — ответила я, а голос дрогнул.
— ты боишься его, признайся себе и перестань это делать. либо то, к чему ты идёшь, не получится. суд не состоится так, как надо и ты не сможешь высказать всё, что он творил, — уверенно говорила любовь розенберг, не вдаваясь в подробности, ведь я просила не говорить про суд перед всеми.
на моем лице не было слёз, я не умела плакать перед другими, но меня начало трясти. раньше у меня были другие способы закрыть стресс, а сейчас я не могу этого сделать.
— когда стал надломный момент, что ты собралась и решила бежать, какова была причина? — спросила любовь розенберг.
я отвернула лицо, качая отрицательно головой, закрывая руками глаза, будто могла спрятаться внутри ладоней.
— ты не хочешь говорить о нём при всех? — мягко уточнила она.
я кивнула.
— но девочки поддерживают тебя, как и поддерживали остальных, — сказала любовь розенберг так тихо, будто боялась раздавить меня голосом.
в этот момент я почувствовала, как меня приобняли. я даже не разобралась чьи руки, кто это, просто позволила себе не отталкивать. и тогда я начала говорить.
— он накинулся на меня с ножом, пытался задеть мелкую… но задел только меня, — сказала я.
и, чтобы не пришлось повторять дважды, я закатила правый рукав рубашки, показывая шрам от запястья до локтя. длинный, бледный, как чужая метка на моей коже.
— ох, милая… а как давно это случилось? сколько тебе тогда было? — спросила любовь снова.
— мне было четырнадцать, а еве… годик, — ответила я сухо, будто говорила не о себе, а о ком-то далёком.
— вы убежали к бабушке, у которой ранее воспитывались, а ведь она является вашей опорой… — начала любовь розенберг своим спокойным, «профессиональным» голосом.
я отвернулась. не видя, кто именно обнимал меня со спины, я просто уткнулась лицом в плечо этого человека. я не хотела слушать эту речь. не хотела принимать никакие её выводы. от них становилось только хуже.
и я не хотела видеть этих девочек, которые прожигали меня взглядом, пытаясь понять, пытаясь почувствовать то, что я сама едва выдерживала.
— успокойся… успокойся… — прошептала вилка, гладя меня по спине. оказывается, это она держала меня всё это время.
— какой образ мужчины после таких историй может создаться в ваших головах? — спросила любовь розенберг уже у всех девушек, перестав давить на меня.
— никакой, — сухо ответила вилка, даже не разжимая рук.
и нет, даже сейчас я не плакала. уже повернулась лицом к остальным, но от вилки не отстранилась.
— спасибо, девушки, за ваши слёзы. вы можете быть свободны, — произнесла любовь розенберг.
мы попрощались с ней и ушли по комнатам, точнее, все пошли в общую.
«милые дамы, у вас есть совсем немного времени для отдыха, а после вы направитесь в поездку, на новое испытание», — раздался голос по громкоговорителю.
я села на диван, откинувшись на спинку. закрыла лицо руками. девочки расселись кто куда. по бокам от меня оказалась кира и вилка, которая облокотилась на моё плечо.
— будет чё-то тяжело, — произнесла кира, глядя на нас всех.
— я, блять, уже заебалась, — пробурчала кристина, откинувшись рядом с кирой.
— подтверждаю, — кивнула я немного.
— э, а чё за суд то у тебя, лика? — вдруг спросила амина, сидящая на полу, окружённая теми, кто не влез на диван.
я медленно опустила взгляд на неё, потом на всех остальных, кто уставился на меня, ожидая ответа.
— не, если ты не хочешь, ты не говори, я просто поинтересоваться хотела, по дружески чисто, — быстро сказала амина, жестикулируя руками, чтобы показать, что давить не собирается.
— мы, может, чем-то помочь сможем… совет хотя бы, — тихо проговорила ангелина, смотря на меня.
— поддержим, — прошептала мне на ухо вилка.
— суд решать будет, кому выдать опеку над евой, — качнув головой, ответила я.
— сестрёнка? — спросила диана.
я коротко кивнула.
— так почему ты здесь, а не там? — спросила рони.
признаваться, что мне семнадцать, я не хотела, но и ответить ничего другого не смогла, поэтому лишь пожала плечами.
— да ладно вы, чё накинулись, видите же, не хочет отвечать она, — заступилась за меня лера, а затем перевела тему, рассуждая, какое будет новое испытание.
— какая-нибудь психологическая хуйня, сто процентов, — проворчала юля.
— бляя, вот только не это… а… ненавижу, сука… — громко выругалась амина.
«дорогие девушки, преподавательский состав школы леди ждёт вас уже на задание, просим вас выйти во двор, к машине, которая вас туда доставит», — снова раздался голос.
— допизделись, — воскликнула я, вставая.
выйдя во двор, мы увидели чёрную машину с большими надписями «пацанки».
как только мы вошли внутрь, вилка ринулась в самый конец и заняла места.
— лика! — крикнула она, кивая на свободное место рядом, которое она заняла для меня.
разместившись, я огляделась, все девочки сидели на своих местах.
и тут я поняла, что не вижу кристину. но, повернув голову вправо, увидела её на соседнем сиденье, она, оказывается, прожигала меня взглядом всё это время.
между нами была лишь небольшая дорожка, тонкая полоска спасения.
проведя всю дорогу в разговорах с вилкой, я часто отвлекалась, замечая, как кристина колотит меня взглядом, откровенно, даже не пытаясь скрыть этого. я чувствовала её тяжёлый, колючий взгляд на себе, но делала вид, что не замечаю, продолжая слушать вилку, которая что-то оживлённо рассказывала, то смеясь, то хмурясь.
когда пришло время зайти в нужное здание, я подняла голову… и поняла, что это была церковь. запах воска ударил в нос почти сразу. восклицание кристины, что шла рядом, лишь подтвердило мои догадки.
внутри были свечи, монашки, приглушённый свет, и небольшая табличка для нас. я подошла ближе и вслух прочитала текст, стараясь не сбиваться:
— девушки, вы находитесь в тайном месте, где вам предстоит избавиться от секретов, тяжёлых тайн, которые породили в вас страх к мужчинам, и мешают вам жить в гармонии. эти травмы связаны с главными мужчинами в вашей жизни, отцами, братьями, мужьями, дядями, дедушками. здесь и сейчас вас ждёт исповедь. будьте откровенны и обретёте счастье.
от собственных слов у меня пробежали мурашки. взглянув на девушек, я увидела в их глазах то же удивление, смешанное с напряжением и тревогой.
— исповедоваться будем, — проворчала кристина, поднимая брови.
монашки объяснили нам задание, и мы по очереди заходили в тесное пространство. маленькую будку, тёмную, с перегородкой. каждая из девочек выходила оттуда в слезах, и мы как могли успокаивали, обнимали, поддерживали.
и вот вышла вилка. почти в истерике, не контролируя эмоции, она дрожала, хватала воздух, будто ей не хватало кислорода.
я тут же подошла к ней вместе с остальными, крепко обняла её, прижимая к себе.
следом обняли и остальные, даже самые холодные девочки, такие как кристина и кира.
— давай удачи, — сказала амина, когда кристина направилась в ту злосчастную будку.
кристина задержала взгляд на мне. словно ждала, что я тоже скажу ей хотя бы одно слово, ведь каждая сказала хоть что-то. но я лишь медленно кивнула ей, тихо, уверенно, показывая, что всё будет хорошо.
она пошла, а я снова развернулась к вилке, продолжающей всхлипывать, и обняла её покрепче.
— ты всё сказала? — спросила я, взяв её лицо в свои руки.
вилка кивала, плакала без остановки.
— ты молодец, слышишь? ты всё сказала. теперь он знает. и, может быть, всё станет лучше, — мягко сказала я, улыбаясь одними уголками губ вниз.
я крепко обняла её, прижав к себе, не отпуская до самого конца… пока не пришла кристина.
она начала бросать стулья в разные стороны, пинать их так, будто они в чём-то виноваты.
мы тут же окружили её толпой, пытаясь остановить, успокоить, убедить дышать ровнее.
— я позвонила ему, — выдавила она сквозь слёзы гнева.
— кому? — испуганно прошептала я.
— брату… — почти беззвучно прошептала кристина, закрывая лицо руками.
я сразу всё поняла, будто камнем по голове. стало одновременно паршиво и горько за неё. несмотря на то, что мы не были подругами, мне по-настоящему стало больно.
— следующий кто? — спросила амина.
— кто ещё не был? — подошла рони, оглядывая нас.
— лика только, — кивнула кира.
я растерянно смотрела на девушек. в глазах моих, наверное, ясно читалось, что идти мне совсем не хотелось.
— лик, пожалуйста. соберись. иди, — сказала вилка, нахмурившись, но не от злости, от понимания.
она крепко обняла меня. я вдохнула, развернулась и пошла внутрь.
там, в тёмной будке с перегородкой, мне стало плохо сразу. казалось, воздух гуще обычного, а говорить невозможно.
— на какого мужчину ты злишься больше всего и не простила до сих пор? — спросила любовь розенберг своим спокойным, мягким голосом из-за перегородки.
— на отчима. я его не прощу никогда… — прошептала я, опустив глаза.
мы немного помолчали. я сжимала пальцы так, что ногти впивались в ладони.
— я просто… я не понимаю, как можно быть настолько жестоким. ладно я, я ему никто. но как можно пытаться ранить своего ребёнка? свою дочь… она ведь… ей всего годик был. как можно было вообще перестать обращать на неё внимание? разве им было не страшно, когда я могла днями не появляться с ней дома? мне ведь было тринадцать лет, а ей полгода… я ведь могла сделать всё, что угодно… — говорила я, смотря куда-то вниз, словно в прошлое.
— ты злишься на него за свою боль или за боль евы? — спросила любовь розенберг.
— за маму. за еву… — тихо ответила я.
— а что плохого ещё он делал? — продолжила она.
— бил… пил… издевался как только мог. мне всегда было её жаль. жаль маму… она с ума сходить из-за него начала, про еву совсем забыла. а она маленькая была… ей всего-то месяцев пять было, — говорила я опустошённо.
— а ты? тебе жаль себя? — вдруг спросила она.
я опешила. сжалась. не знала, что ответить. себя мне не было жаль. никогда.
— или он тебя не бил? не унижал, как маму? — добавила она.
горло сжалось.
— бил. унижал… — подтвердила я.
в этот момент шторка вдруг приоткрылась, и мне в руки протянули мой телефон. я вздрогнула, сжалась ещё сильнее.
— ты можешь позвонить ему. можешь высказать ему всё, что чувствуешь, — произнесла медленно любовь розенберг.
— нет, нет, я не готова, — говорила я, резко отодвинув телефон подальше от себя и закрыв лицо руками. пальцы дрожали, дыхание сбилось, будто воздух в комнате стал в два раза тяжелее.
— ты сможешь. тебе придётся когда-то это сказать. если вдруг что-то пойдёт не так, я помогу тебе подобрать нужные мысли, — любовь розенберг говорила мягко, осторожно, будто боялась лишним словом задеть меня ещё сильнее.
— я не хочу его слышать, — громко, почти сорвав голос, вскрикнула я. в голове отозвалось эхо, будто подчеркивая мою беспомощность.
— как мы будем помогать тебе с судом, если ты не сможешь в дальнейшем это использовать против него? мы ведь… пошли тебе на уступки, наша группа согласилась тебе помочь. лика, девочка моя, не бойся его. хватит, пожалуйста, — её голос был таким тёплым, что мне стало ещё больнее. она искренне хотела помочь, а я просто не могла.
я медленно взяла телефон в руки. ладони скользили, то ли от пота, то ли от страха.
— ради евы я с ним поговорю, — прошептала я, нажимая кнопку вызова. гудки тянулись мучительно долго, а сердце будто прыгало в горло.
— алло, да, говори, — раздался сухой и мерзкий голос отчима. меня словно ударило током.
— алло… — произнесла я и замерла. я даже дышать перестала. слова застыли, как лёд внутри.
— я хотела спросить почему ты всегда так относишься к маме, к еве… — начала я, но ком в горле стал таким плотным, что говорить дальше я не смогла. я даже не дошла до того, чтобы спросить о себе.
— а как я к ним отношусь? маму твою я люблю, дочь свою тоже. ты лучше спросила бы почему к тебе я так отношусь, мерзость, — его голос стал холодным, надменным, таким знакомым, что меня затошнило.
— зачем ты врёшь? ты её все семь лет бил. она в больнице лежала с разбитой головой, с сотрясениями… и еву ты пытался зарезать, — выдавила я, закрывая глаза рукой, будто это могло защитить от его слов.
— ты чё мне тут несёшь, а? — резко перебил он, почти шипя. — я тебе сказал, я их люблю и ничего из этого я не делал. у тебя нету никаких доказательств.
его голос становился всё громче, злее, мерзее.
— тебя да, терпеть, суку, не могу, — выплюнул он. — а напомнить тебе почему?
я сжалась. я знала, что будет дальше.
— из-за тебя, сука, я работы чуть не лишился и статуса! знаешь, что про меня потом говорили?! — он орал уже в трубку, захлёбываясь яростью.
— всё, хватит… — тихо сказала я, не отрывая рук от лица. руки дрожали.
— валялась там, полусдохшая в больнице. да лучше бы ты сдохла от этого передо...
я резко выключила звонок, он не договорил, а я отбросила телефон на пол, будто он обжёг мне ладони.
я закрыла лицо руками, поставив ноги на стул, сжалась в маленький комок, пытаясь спрятаться в самой себе.
— он не признается. боится взять такую вину на себя, — с лёгкой иронией проговорила любовь розенберг.
я не ответила. не могла. внутри было пусто, ледяно, будто меня вывернули и выбросили.
слёзы подступили, сдавив горло, но я заставила себя удержать их.
я сильно надавила на запястье левой руки правой ладонью, боль помогала дышать, помогала не развалиться.
— ты не хочешь говорить? почему ты закрылась? — спросила любовь розенберг.
я всё так же молчала. единственное, чего я хотела, исчезнуть. раствориться. чтобы меня никто не видел, не спрашивал, не трогал.
— иди к девочкам, милая, — мягко сказала любовь розенберг, поняв, что я полностью закрылась.
опустошённая и немая, я вернулась в комнату, где сидели остальные.
как только они увидели моё состояние, все одновременно поднялись и подошли ко мне.
— маенький, ты чего? — спросила вилка, обнимая меня.
— как всё прошло? — спросила рони, приблизившись ближе.
ещё миллион вопросов, почему я молчу, что он сказал, что случилось. они делали только хуже. я зажималась всё сильнее, словно стены сдвигались вокруг меня.
— не доебывайтесь. время дайте ей, — сухо, негромко и хрипловато произнесла кристина, расталкивая их и прикрывая меня собой.
я отстранилась от всех, даже от вилки, и отошла в сторону, к ряду стульев, заняв самый крайний, будто это место могло дать мне хоть немного воздуха.
в комнату вошла любовь розенберг. девушки сразу начали расходиться по своим местам.
я заметила, как вилка смотрит на меня, уже идёт в мою сторону, чтобы сесть рядом…
но кристина опередила её и заняла единственное место возле меня.
— нормально всё? — спросила она хриплым шепотом, её взгляд был пустым и холодным. слишком похожим на взгляд отчима, безжалостный, прямой, пронзающий. по спине пробежал холод.
я лишь коротко кивнула и отвернулась.
— слыша все те ответы мужчин, которые отвечали вам, сказать, что я негодовала, это ничего не сказать.
— почему они нас не слышат? почему? — раздался голос лизы.
— потому что они не могут вас слышать. они слабее, чем вы. они прячутся. за непониманием, за отрицанием, за какими-то придуманными историями, — резко, раздражённо ответила любовь розенберг. раздражена она была не нами, я это слышала.
я пыталась слушать, но слова становились далёкими. будто кто-то потянул меня вниз, в туман. веки тяжелели.
меня начало клонить в сон так резко, будто кто-то выключил рубильник внутри. я положила голову на чьё-то плечо, даже не успела вспомнить, на чьё.
и провалилась в темноту.
— просыпайся и пиши, — раздался негромкий, чуть хрипловатый голос кристины. я моргнула, будто выныривая из тяжёлого сна, и увидела, как она протягивая планшетку и ручку. её лицо оставалось суровым, как всегда, но в глазах мелькала странная мягкость. скрытая, почти незаметная.
я посмотрела на неё полностью пустыми глазами, полными непонимания. будто внутри меня ничего не осталось, ни слов, ни сил, ни злости. только усталость.
— всю злость и обиду, которую тебе когда-то они причинили. потом их сожжём нахуй, — спокойно, почти буднично объяснила она мне, будто говорила о чём-то обыкновенном.
я молча опустила глаза на планшетку, положила её на колени. пальцы дрогнули, когда я взяла ручку, предательски выдали моё состояние. линии на бумаге расплывались, надписи были совершенно непонятными, корявыми, будто их писал человек, который давно разучился держать ручку. но понимала их я.
и понимала слишком хорошо.
я медленно, неразборчивым, дрожащим почерком написала:
«я обижена из-за тех попыток убить мелкую. из-за избиений. из-за тех попыток изнасиловать меня. обижена на то, что испортили мне детство, на то, что портят жизнь мелкой».
пока я выводила каждое слово, горло сжималось тугим узлом. руки почти не слушались. казалось, что я не пишу, а выталкиваю из себя гной, застрявший внутри годами.
девушки одна за другой подходили к свече. каждая сжимала свой листок, и, прежде чем бросить его в пламя, вслух проговаривала всё то, что написала. голоса дрожали, ломались, срывались. кто-то плакал, кто-то шептал, кто-то выдыхал с облегчением.
когда пришла моя очередь, я встала и почувствовала, как подкашиваются ноги.
я подошла к свече медленно, будто шла не несколько шагов, а целую жизнь.
пламя дрогнуло, когда я поднесла к нему кусочек бумаги. он мгновенно занялся огнём, съежился, чёрнея по краям.
но я даже не захотела смотреть, как он горит. не могла. будто внутри меня не было ни сил, ни желания снова проживать это.
я просто отвернулась и направилась к своему месту, чувствуя, как взгляд любовь розенберг скользит по мне, будто пытаясь понять, что у меня внутри.
— лика, почему ты не захотела высказать свои мысли и обиды, как все девочки? — спокойно спросила любовь розенберг.
она не давила, но её голос был слишком мягким, оттого ещё тяжелее переносимым.
я не ответила. опустила голову, едва заметно пожала плечами. я не знала, как объяснить то, что застряло внутри грудной клетки камнем. а может, просто не хотела.
любовь розенберг вздохнула тихо, почти неслышно.
— вы свободны, девушки. до встречи завтра, — произнесла она наконец-то.
и только тогда я позволила себе выдохнуть.
вот и конец небольшой, но довольно интересной главы. вас я хочу поблагодарить за её прочтение, а также хочу попросить вас подписаться на мой тик ток и тгк, что указаны в описании профиля в ваттпад. в тик токе будут спойлеры к ещё не выпущенным главам, а в тгк просто общение, возможно и опросы)