Глава 16.
Глава 16.
«2 месяца назад. Сильверстоун, Гран-При Великобритании»
Самолёт Леклера снова резал небеса, но на этот раз вектор был иным — не к солнцу и адреналину Средиземноморья, а к серовато-стальным, предсказуемо дождливым небесам её прошлого. К родине. К Лондону.
Камилла смотрела в иллюминатор, где проплывали клочья облаков, и чувствовала, как в животе завязывается знакомый, тугой, противный узел тревоги. Она боялась этого визита больше, чем любой пресс-конференции, любого светского раута. Там, внизу, её ждали не журналисты с камерами, а двое людей, чье мнение для неё, вопреки всему её бунтарству и независимости, всё ещё имело вес атомной бомбы. Родители. Изабелла и Роберт Хоутон.
Последние недели, которые она провела в Лондоне, финально отделывая «Анатомию распада», каждый телефонный разговор с матерью превращался в допрос.
«И он совсем не мог вырваться? Хотя бы на день, Камилла?»
«Ты говоришь, он занят, дорогая, но если мужчина действительно заинтересован...»
«Твой отец читал, что у него в Монако свободная неделя между тестами. Неужели он не мог...»
Они ждали. Ждали, что кавалер их дочери, о котором трубят все газеты, наконец почтит их дом своим присутствием. И вот он летел. Только вот правда, которую он привозил с собой, была не тем подарком, о котором они мечтали.
В салоне царила рабочая, сосредоточенная атмосфера. Сэм и Бэрни, уткнувшись в ноутбуки, что-то согласовывали, строчили сообщения. Шарль, откинувшись в кресле, изучал данные трассы Сильверстоун на планшете, изредка проводя пальцем по экрану, мысленно проезжая поворот «Копс». Он казался спокойным, даже отрешённым. Просто ещё одна точка в календаре. Ещё одна гонка.
Камилла ненавидела это спокойствие. Ей хотелось, чтобы он нервничал. Хоть немного. Чтобы это доказало, что для него это тоже что-то значит.
Они приземлились в Лондоне за день до начала гоночного уикенда. Официальная причина — акклиматизация, неофициальная и настоящая — семейный ужин в доме Хоутонов в Челси.
Их люкс в отеле на Альбемарл-стрит был просторным, холодновато-элегантным, с двумя спальнями — деталь, которую Камилла отметила с горькой иронией. Как только дверь закрылась за ушедшими обсуждать график менеджерами, Шарль сбросил пиджак, плюхнулся на огромную кровать в гостиной и, закинув руки за голову, уставился на лепной потолок.
— Ну, Хоутон, — произнёс он, и в его голосе прозвучала знакомая, чуть насмешливая нота. — Что мне нужно знать о твоей родне? Давай по делу. Сильные и слабые стороны противника.
Она медленно опустилась на край дивана напротив, скинув туфли. Усталость от перелёта смешивалась с предчувствием бури.
— Эм... — она начала, собираясь с мыслями, плетя из них щит для него и для себя. — Самое страшное — это мой отец. Роберт. Он... он как телеметрия, только для людей. Считывает всё. Любую фальшь, любое колебание.
Она посмотрела на Шарля, пытаясь оценить, понимает ли он серьёзность момента. Он лежал, не двигаясь, слушая.
— Он будет спрашивать не о гонках. Ну, может, для проформы. Он будет спрашивать о твоих амбициях. О структуре. О планах на жизнь на десять лет вперёд. И главный вопрос, который будет висеть в воздухе, но который он обязательно задаст прямо или косвенно: есть ли в этих планах я. После Лиама... — её голос дрогнула, и она с ненавистью к себе это заметила, — после того, как произошло, он будет к тебе настроен скептически. Почти враждебно. Будет провоцировать, пытаться вывести на чистую воду. Даже если ты, по его мнению, идеален, он найдёт, к чему прицепиться. А мы-то знаем, что ты не идеален. Ты скрываешь самую суть. Поэтому нам нужно будет играть в четыре руки, как никогда.
Шарль наконец повернул голову, посмотрел на неё. В его тёмных глазах не было ни страха, ни легкомыслия. Была та самая, сосредоточенная оценка, которую он обычно бросал на сложный участок трассы.
— Сурово, — констатировал он. — Но думаю, прорвёмся. Я умею разговаривать с людьми, которые мыслят категориями стратегий и инвестиций. Это не сильно отличается от переговоров со спонсорами.
Его уверенность была словно стальной балкой, на которую можно опереться, и одновременно она её бесила. Он не понимал. Не понимал, что речь идёт не о бизнес-ланче.
— Мама, Изабелла, — продолжила Камилла, сделав глубокий вдох. — Владелица галереи. С ней будет... проще. Но не обманывайся. Её вежливость — это лезвие, завёрнутое в шёлк. Она оценит твои манеры, твой вкус, то, как ты держишь вилку. И задаст самые банальные, на первый взгляд, вопросы, из ответов на которые сделает безошибочные выводы. И моя сестра, Мия. Ей девятнадцать, учится в LSE на политолога. Умная, язвительная, бунтует против всего на свете, особенно против семейных ожиданий. Она... полная моя противоположность. Говорят, я — копия мамы, а она — отца. Думаю, они правы.
Шарль медленно поднялся, сел на кровати, упёршись локтями в колени. Его поза стала собранной, готовой к действию.
— Понял, — кивнул он. — Держаться сценария. Быть собой, но в рамках легенды. Не переигрывать. Главное — естественность в деталях.
— Именно, — выдохнула она. — Естественность. Боже, как же я ненавижу это слово сейчас.
Он вдруг ухмыльнулся — той самой, обезоруживающей, чуть кривой улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку, затеявшего шалость.
— Расслабься, Хоутон. Мы же профессионалы. Самый сложный пит-стоп в истории, и всё. Только вместо механиков с гайковёртами — твоя семья с вилками для спаржи.
Она не смогла сдержать слабую улыбку. Его способность сводить всё к гоночной метафоре была одновременно невыносимой и странно успокаивающей.
---
Черный Range Rover плавно остановился у внушительного георгианского особняка на одной из тихих, вымощенных брусчаткой улочек Челси. Камилла, сидевшая рядом с Шарлем на заднем сиденье, почувствовала, как её ладони стали влажными. Она бросила взгляд на него. Он был безупречен: тёмно-синий костюм идеального кроя, белая рубашка без галстука, лёгкая небрежность в расстёгнутой верхней пуговице. В его руках было два элегантных букета — белые пионы для Изабеллы и яркие ранункулюсы для Мии — и небольшая, но весомая коробка с бутылкой элитного односолодового виски для Роберта. Он выглядел как воплощение того самого «подходящего молодого человека» из её материнских грёз. И от этого ей стало ещё страшнее.
Дверь открылась ещё до того, как они поднялись на ступеньки. На пороге стояла вся семья. Картина, от которой у Камиллы ёкнуло сердце.
Изабелла Хоутон была воплощением сдержанной элегантности. Высокая, худая, в простом платье-футляре цвета слоновой кости и жемчужном ожерелье. Её светло-карие глаза, точно такие же, как у Камиллы, мгновенно, с профессиональной скоростью куратора, оценили Шарля с головы до ног, и в них мелькнуло одобрение. Мия, стоявшая чуть сзади, была её антиподом: чёрные кожаные штаны, объёмный свитер, нарочито небрежный пучок светлых волос и дерзкий, изучающий взгляд. Роберт Хоутон занимал позицию в глубине прихожей, у края консольного столика. Он был в твидовом пиджаке, его поза говорила о неприступности, а взгляд из-под густых седых бровей был холодным и аналитическим, как сканер.
— Мама, папа, Мия, — голос Камиллы прозвучал чуть выше обычного. — Это Шарль.
Он сделал шаг вперёд, и его осанка, его лёгкая, уверенная улыбка мгновенно изменили атмосферу. Это была не напускная бравада, а врождённое, отточенное годами общения с мировой элитой обаяние.
— Миссис Хоутон, — он протянул букет Изабелле, слегка наклонив голову. — Большое спасибо за приглашение в ваш дом. Камилла так много о нём рассказывала, но реальность превосходит все ожидания.
Изабелла приняла цветы, и её губы тронула лёгкая, но тёплая улыбка.
— Шарль, мы рады наконец познакомиться. Проходите, пожалуйста. И, пожалуйста, зовите меня Изабелла.
Затем он повернулся к Мии, и его глаза блеснули азартом, будто он узнал в ней родственную душу.
— Мия, — он протянул второй букет. — Камилла говорила, ты терпеть не можешь банальности, так что попытался угадать с цветами. Надеюсь, не промахнулся.
Мия, явно ожидавшая чего-то более церемонного, на секунду опешила, потом её лицо озарила искренняя, хитрая улыбка.
— Ранункулюсы? Смелый выбор. Мне нравится. Спасибо.
Наконец, Шарль подошёл к Роберту. Он не протягивал руку первым, выждал микроскопическую, но значимую паузу, демонстрируя уважение.
— Мистер Хоутон, — его голос стал чуть глубже, солиднее. — Камилла говорила, вы цените хороший виски. Надеюсь, это будет достойно пополнить вашу коллекцию.
Роберт молча взял коробку, кивнул. Его рукопожатие было крепким, быстрым, оценивающим.
— Леклер. Проходите. Изабелла, дорогая, думаю, наш гость предпочтёт бурбон перед ужином. «Blanton's», если не ошибаюсь?
Это был первый тест. Не вопрос, а утверждение, проверка осведомлённости.
— Вы не ошибаетесь, сэр, — легко парировал Шарль, следуя за ним в гостиную. — Хотя в последнее время открыл для себя прелесть хорошего, выдержанного ржи. Но «Blanton's» — всегда безупречный выбор.
Роберт бросил на него быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде уважительного любопытства. Первый барьер был взят.
Гостиная была такой, какой её запомнила Камилла: безупречный порядок, антикварная мебель, стены, увешанные работами современных британских художников — холодные абстракции, мрачные пейзажи. Воздух пахл старыми книгами, воском для паркета и слабым ароматом лаванды.
Пока Изабелла распоряжалась насчёт напитков, а Роберт с деловитой важностью извлекал из резного шкафчика бутылку, Мия, как торпедa, пристроилась в кресле прямо напротив Шарля, устроившись по-турецки, несмотря на строгий взгляд матери.
— Так вот ты какой, — заявила она, беззастенчиво разглядывая гостя. — Из-за тебя моя сестра последний месяц отвечает на сообщения односложно, будто телеграммы пишет. «Да», «нет», «занята». Я по умолчанию должна тебя терпеть не могу, но, честно, мне дико любопытно. Мой парень, Том, от тебя фанатеет. Клянётся, что ты в прошлом году в Монако в одиночку переиграл всю стратегическую кухню Ferrari. Это правда или он просто мемуары пишет, которых ещё не было?
Шарль рассмеялся — громко, беззвучно, откинувшись на спинку кресла, и этот смех, такой неожиданно живой и гулкий, странным образом согрел даже прохладную, вылизаную атмосферу гостиной.
— Твой парень, видимо, сам немного стратег, — парировал Шарль, глаза его весёло блестели. — Переиграл кухню... Скорее, мне удалось их отговорить от одной конкретной, особенно идиотской идеи. Что, между нами, иногда и есть главная победа выходного дня. Удержать своих же от саботажа.
— Слышишь, пап? — Мия немедленно обернулась к отцу с торжествующим видом победительницы дебатов. — «Удержать своих же от саботажа». Вот она, суть управления. Мне бы такой курс в LSE вместо этой сухой теории.
Роберт, наливавший бурбон в хрустальный стакан, фыркнул, но уголок его строгого рта дёрнулся. Это было почти улыбкой.
— Управление идиотами — древнейшее искусство, — пробурчал он, протягивая стакан Шарлю. — Но в твоём случае, Мия, я бы начала с самоуправления. Слезь с кресла, ты не в цыганском таборе.
Мия только скорчила рожу, но послушно спустила ноги. Шарль и она продолжили болтать — она сыпала едкими комментариями про профессоров, помешанных на постколониализме, он в ответ рассказывал абсурдные байки из паддока: про пилота, который однажды проспал квалификацию, потому что заигрался в приставку, или про шеф-повара команды, который умудрялся готовить мишленовский ужин в крошечном автодоме. Камилла, наблюдая за ними, чувствовала, как каменная глыба тревоги в её груди начинала потихоньку раскалываться и таять. Он не втискивался в рамки. Он просто... был. И это «просто» было поразительно. Её мать, вернувшись с подносом, на мгновение задержалась в дверях, наблюдая, как её младшая дочь хохочет, а гость улыбается той самой, неотрепетированной, лёгкой улыбкой, которую не купишь ни за какие деньги. На лице Изабеллы появилось мягкое, задумчивое выражение.
Ужин в столовой при свечах поначалу шёл по проторенному руслу светской беседы. Изабелла виртуозно вела тему от смелых экспериментов в современной британской скульптуре к сдержанной элегантности архитектуры Монако, а оттуда — к почти мифической истории гонок «Формулы-1». Шарль держался легко: где-то поддакивал, где-то искренне интересовался деталями («А эта инсталляция из переработанного пластика — она действительно так хрупка на вид?»), где-то отшучивался («История гонок — это в основном история сломанных машин и невыполненных обещаний, мадам Изабелла. Но от этого не менее прекрасна»). Он не пытался блеснуть эрудицией, но его вопросы были точными, выказывали уважение к знаниям хозяйки. Изабелла, польщённая, даже отвлеклась от общего разговора, чтобы подробнее рассказать о трудностях с доставкой хрупкого экспоната для готовящейся выставки.
Но главная арена, как и предсказывала Камилла, ждала его по правую руку. Когда супницы унесли и перед каждым возникла идеальная порция говядины Веллингтон с трюфельным пюре, Роберт отложил нож и вилку, сложил пальцы домиком и устремил на Шарля взгляд, в котором не было ни капли отеческой теплоты. Это был взгляд аудитора на перспективный, но рискованный актив.
— Так, Шарль, — начал он, и его баритон, привыкший рулить на советах директоров, заполнил комнату. — Камилла намекает, что ты человек не только быстрый, но и с головой. Объясни мне, как человек в твоей... профессии, с таким коротким сроком годности, строит долгосрочные планы? Травма — и карьера, грубо говоря, тухнет. На что ты делаешь ставку? Инвестируешь в стартапы? Собираешь коллекцию вин? Или, — он сделал многозначительную паузу, — ты считаешь, что одной медийности и красивой картинки достаточно, чтобы продержаться на плаву, когда скорость кончится?
Камилла замерла, чувствуя, как кусок нежнейшего мяса превращается во рту в безвкусную вату. Ловушка захлопнулась. Вопрос был не про гонки. Он был про суть. Про то, есть ли за блеском что-то весомое.
Шарль не стал торопиться. Он отпил из бокала, поставил его с мягким стуком, встретил взгляд Роберта. И в его глазах не было ни вызова, ни подобострастия. Была спокойная уверенность ремесленника, который знает цену своему делу.
— Вы правы, сэр. Горизонт в моём деле — как в шторм: видимость нулевая. Поэтому мы с командой с самого начала строили не карьеру гонщика, а нечто вроде... семейного офиса. Да, «Шарль Леклер» — это бренд. Его двигатель — гонки. Без них всё глохнет. Но сам бренд — это платформа. На неё уже сейчас ложатся инвестиции в устойчивые материалы, в технологии виртуальной реальности для тренировок, в программу для талантливых kids из стран, где нет денег на картинги. Гонки — это пик, который все видят. Но основание горы — это бизнес, партнёрства, контракты, которые работают, даже если я завтра сойду с трассы. Как в вашем мире: один фонд может прогореть, но общий портфель должен выстоять.
Он говорил не заученными формулами, а простыми, но точными словами. Признавал риски, но не драматизировал, а предлагал структуру. Роберт слушал, не перебивая, его пальцы по-прежнему были сложены домиком. Когда Шарль закончил, в кабинете на секунду воцарилась тишина.
— Диверсификация, — наконец произнёс Роберт, и в его голосе прозвучало одобрение, сдобренное лёгкой ухмылкой. — Здравая мысль для двадцатисемилетнего. А личный капитал? Недвижимость? Слышал, прикупил что-то в Провансе?
Камилла почувствовала, как под тяжёлой скатертью её нога сама собой потянулась к Шарлю. Колено нашло его ногу, прижалось, ища якоря в этом море напряжённой аналитики. Он не отстранился. Чуть ниже стола его нога ответила лёгким, тёплым, почти неуловимым нажатием. Это не было частью сценария. Это был инстинктивный жест поддержки, тихое «я здесь».
— Прованс... — Шарль отвёл взгляд, и его лицо на мгновение потеряло долю бойцовской сосредоточенности, стало моложе, мягче. — Это не актив, сэр. Это просто... дом. Точнее, память о нём. Место, где можно отключиться от всего этого гула. Где самый важный звук — это стрекоза над прудом, а не рев мотора. Иногда это нужнее, чем любая недвижимость в портфеле.
Изабелла тихо вздохнула, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. Роберт задумчиво покрутил в пальцах ножку бокала, потом кивнул — коротко, но решительно. Атака была не просто отбита. Противник, кажется, начал уважать твою позицию.
И тут, нарушая всю строгую поэтику вечера, в столовую, пыхтя и скрипя когтями по лакированному паркету, вкатился Уинстон, семейный бульдог. Он, фыркая, обошёл стол, уткнулся своим мокрым носом в дорогую обивку стула Роберта, а потом, словно почуяв нового человека, развернулся и уставился на Шарля своими выпученными, печальными, как у философа, глазами.
— Уинстон, не приставай к гостю, — без особой надежды сказала Изабелла.
Но Шарль уже отвлёкся от разговора. Вся его взрослая, слегка наигранная серьёзность испарилась. Его лицо озарила чистая, неподдельная радость.
— О, привет ты, — проговорил он таким тёплым, бархатным тоном, что у Камиллы ёкнуло сердце. Он протянул руку, позволил собаке обнюхать пальцы, а потом принялся чесать его за ухом, в самой что ни на есть идеальной точке. Уинстон издал гортанное урчание блаженства, плюхнулся на пол и привалился всей своей тушей к его ноге.
— Вы, кажется, нашли общий язык, — заметила Изабелла, наблюдая, как гость без колебаний продолжает ласкать собаку, не боясь испачкать рукав пиджака.
— У меня всегда были собаки, — сказал Шарль просто, не отрывая руку от широкой головы. — Пока я не начал жить в самолётах и отелях. Это нечестно — заводить друга, если ты не можешь быть с ним каждый день. Они заслуживают внимания. Завтрак, прогулка, диван вечером. А у меня даже время завтрака непредсказуемо.
В его голосе, обычно таком уверенном, прозвучала лёгкая, но отчётливая нота сожаления. Искренняя. Человеческая. Роберт, наблюдавший за этой сценой, откашлялся и, к всеобщему удивлению, произнёс:
— Уинстон — отличный судья характеров. Дураков не любит.
После этого лед, если и не растаял полностью, то дал серьёзные трещины. Разговор потекла в спокойное, почти семейное русло. Мия, подзуживаемая Шарлем, вспомнила, как Камилла в двенадцать лет, вдохновившись каким-то модным журналом, тайком сняла и перекроила все бархатные портьеры в гостевой спальне на «вечерний туалет будущей иконы стиля».
— А потом она пришла к завтраку в этом... этом монстре из синего бархата с золотыми шнурами, — захлёбываясь от смеха, рассказывала Мия. — И заявила, что это дань уважения русскому авангарду. Пап чуть инфаркт не хватил!
Изабелла добавила, улыбаясь:
— Мы тогда отправили это творение на конкурс юных дизайнеров. И знаешь, что? Оно заняло второе место. Жюри оценило «смелый deconstruction викторианских канонов».
Камилла прятала лицо в ладонях, сквозь пальцы бросая на сестру убийственные взгляды, но по её шее расплывался предательский румянец. Шарль смотрел на неё, и в его глазах — этих обычно таких сосредоточенных, тёмных глазах — танцевали весёлые огоньки. Он ловил её взгляд через стол, и в этих мимолётных пересечениях не было необходимости что-то изображать. Было просто весело. Интересно. По-домашнему тепло.
Когда подали кофе и изящные тарталетки, Шарль, помешивая ложечкой в чашке, вдруг поднял глаза на Роберта и Изабеллу.
— Кстати, если у вас нет других планов в воскресенье, я был бы счастлив видеть вас всех в Сильверстоуне. У меня есть пропуска в гостевое VIP-ложе команды. Вид оттуда, скажу я вам, не для слабонервных — видно каждый чих механика. Камилла, конечно, будет, но... — он сделал паузу, бросив на неё быстрый взгляд, — думаю, ей будет спокойнее, если рядом будете вы.
Предложение прозвучало не как формальная любезность, а как искреннее, чуть смущённое приглашение в свой профессиональный мир. Изабелла просияла.
— Шарль, это чудесно! Мы как раз не знали, чем заняться. Роберт?
Роберт отпил кофе, поставил чашку. Его лицо было непроницаемым ещё пару секунд, а потом он кивнул, коротко и ясно.
— Договорились. Посмотрим, как ты там управляешься со своей «диверсификацией» на практике. Спасибо за приглашение.
В воздухе повисло лёгкое, общее чувство победы. Не Шарля над Робертом, а чего-то большего — взаимного уважения, зарождающегося доверия. Камилла смотрела на свечу, на игру пламени в хрустале, и думала, что самый сложный пит-стоп в её жизни, кажется, прошёл на удивление гладко. И самое страшное было в том, что часть её, та самая, что должна была помнить о контракте, об обмане, уже начала забывать, где кончается ложь и начинается эта тёплая, обманчивая, невыносимо притягательная реальность.
Когда вечер подошёл к концу и они собрались уходить, Изабелла возмутилась:
— Но вы же не поедете обратно в Лондон в этот час? У нас полно места! Останьтесь, пожалуйста.
Паника, острая и холодная, снова кольнула Камиллу. Остаться здесь, под одним кровом с родителями, в этом доме, где каждая щель знала её секреты... Нет. Это было бы невыносимо.
— Мама, спасибо, это очень мило, но... — она замялась, ища предлог.
Шарль мягко, но уверенно вступил:
— Изабелла, это невероятно щедро с вашей стороны. И мы были бы безумно рады, но, к сожалению, у меня на завтра назначены очень ранние тесты в Сильверстоуне. Мне нужно быть на трассе к шести утра, а от Челси даже ночью это целое путешествие. Не хотелось бы вас беспокоить в такую рань.
Это было веско, правдиво и тактично. Изабелла с сожалением вздохнула, но приняла этот аргумент.
— Ну что ж, тогда, конечно. Но в следующий раз — никаких отговорок.
У дверей, прощаясь, Роберт ещё раз пожал Шарлю руку. Его рукопожатие на этот раз было не оценивающим, а уважительным.
— Удачных заездов, Шарль. И спасибо за вечер. Было... познавательно.
— Спасибо вам, сэр. За тёплый приём и интересную беседу.
На улице, когда дверь закрылась, Камилла выдохнула, будто продержалась несколько часов под водой. Она облокотилась на холодный камень ограды, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу — смесь облегчения, опустошения и странной, непонятной гордости.
— Ну что? — спросил Шарль, стоя рядом. Его лицо в свете уличного фонаря было спокойным. — Выжили?
Она посмотрела на него и вдруг рассмеялась — нервно, срывающимся смехом.
— Ты... ты был бесподобен. Я не ожидала... Отец... он даже назвал тебя по имени в конце.
— Он умный человек, — сказал Шарль просто, закуривая тонкую сигарету. Дым заклубился в холодном лондонском воздухе. — Строгий, но справедливый. И твоя сестра — огонь. Мама... она напоминает мне мою. Только холоднее, сдержаннее.
— Ты им понравился, — прошептала Камилла, глядя куда-то в темноту. — По-настоящему.
Он сделал затяжку, потом бросил сигарету и раздавил её каблуком.
— А они мне, — сказал он тихо и, повернувшись, пошёл к ждущему вдалеке автомобилю. — Пошли, Хоутон. Завтра рано вставать.
Она последовала за ним, и её мысли путались, сталкивались. Он играл. Он должен был играть. Но в его словах, в его глазах, когда он говорил с Уинстоном, когда слушал истории о её детстве, не было игры. Была... вовлечённость. И это было опаснее любого провала.
---
Сильверстоун встретил его классической английской погодой: низкое, серое небо, накрапывающий дождь и пронизывающий ветер, который нёсся над пустынными трибунами, словно желая сдуть всё на своём пути. Но для Шарля это было не помехой, а ещё одним параметром, который нужно было учесть, просчитать, покорить.
Он провёл утро в моторхэме команды, погружённый в цифры и графики. Влажный асфальт, низкая температура — машина будет вести себя иначе. Меньшее сцепление, риск аквапланирования, другие настройки подвески. Его мозг работал с привычной, почти машинальной эффективностью, отсекая всё лишнее. Волнение от вчерашнего ужина, тёплый свет в глазах Изабеллы, грустная морда Уинстона — всё это было упаковано в дальний угол сознания, под замком. Сейчас здесь, в этой мобильной лаборатории, пахшей горячим маслом, кофе и напряжением, существовал только он, инженеры и машина. Симбиоз.
Когда он облачился в огнеупорный комбинезон, это был ритуал перевоплощения. Шарль Леклер, светский гость, исчез. Появился Леклер, пилот Ferrari, хищник, готовый выйти на охоту.
Первые выезды на трассу были разведкой. Он чувствовал машину каждой клеткой своего тела, как продолжение нервной системы. Вибрации руля, передававшие малейшую неровность покрытия; лёгкий, едва уловимый занос задней оси в быстром правом повороте «Копс»; как машина «плавала» на мокрой прямой, требуя микроскопических корректировок рулём. Он водил не руками, а предчувствием, инстинктом, заточенным тысячами кругов.
— Баланс смещён на переднюю ось, — докладывал он по радио, его голос в шлеме был спокоен, лишён эмоций. — В повороте «Стиу» не хватает поворачиваемости, выкручиваю руль больше, чем хотелось бы. Попробуем увеличить развал сзади на полградуса.
Он заезжал в боксы, где его ждала команда механиков — отлаженный муравейник. Они меняли настройки с невероятной скоростью, а он, сидя в кокпите, с закрытым забралом, продолжал мысленно проходить трассу, ощущая уже внесённые изменения, представляя, как машина теперь поведёт себя.
С каждым новым выездом он «вгрызался» в трассу. Находил более поздние точки торможения, экспериментировал с траекториями, выжимал из машины всё, что она могла дать в этих условиях. Телеметрия показывала зелёные, обнадёживающие цифры. Машина слушалась. Она не была идеальной — идеальных машин не бывает, — но она была предсказуемой, честной. А это в дождь дорогого стоит.
К концу сессии, когда он вернулся в боксы и вылез из кокпита, сняв шлем, его лицо было сосредоточенным, но без тени разочарования. Волосы были мокрыми от пота, а не от дождя. Он коротко обсудил с главным инженером итоги, кивая, внося свои замечания.
— Неплохо, — заключил он, уже снимая перчатки. — Машина стабильна. В сухую будет быстрее. Сегодня главное — не скорость, а понимание. Понимание достигнуто.
Он чувствовал удовлетворение, глухое, профессиональное. Это был хороший, рабочий день. И где-то на задворках этого удовлетворения шевелилось лёгкое, непривычное сожаление, что её нет рядом, чтобы разделить этот момент — не триумф, а вот эту тихую, мужскую, профессиональную удачу. Чтобы она увидела его не на подиуме, а здесь, в грязи и масле, делающим свою работу.
---
Тем временем Камилла пыталась провести день как можно более нормально. Они с матерью и Мией позавтракали в их любимом итальянском кафе на Кингс-Роуд, где официанты знали их много лет и принесли капучино Изабеллы без сахара и двойной эспрессо Мии, не спрашивая.
— Ну так что, — начала Мия, разламывая круассан, её глаза блестели любопытством. — Он в постели такой же собранный и стратегический, как за ужином с папой? Или там всё-таки проскакивает та самая «непредсказуемость», о которой трубят газеты?
— Мия! — Изабелла сделала предупредительное движение бровью, но сама с интересом посмотрела на старшую дочь.
Камилла чувствовала, как жар поднимается к её щекам.
— Можно хоть раз поговорить о чём-то другом? О погоде, о твоей учёбе, о чём угодно.
— Погода отвратительная, учёба скучная, — отмахнулась Мия. — А вот роман моей сестры с самым горячим пилотом планеты — это интересно. Ты же не думала, что мы не будем расспрашивать? Мама же тоже умирает от любопытства, просто держится.
Изабелла вздохнула, но не стала отрицать.
— Он произвёл очень хорошее впечатление, Камилла. Воспитанный, умный, с головой на плечах. И, что немаловажно, он явно не относится к тебе как к аксессуару. Я видела, как он на тебя смотрит. Это... обнадёживает.
«Он на меня смотрит, потому что мы играем спектакль, мама, — кричало внутри Камиллы. — Потому что за каждый правильный взгляд нам платят». Но вслух она сказала:
— Он... да, он не такой, как кажется в новостях. Более... человечный.
— А как ты справляешься со всем этим? — спросила Изабелла, и в её голосе прозвучала материнская тревога. — Вечные перелёты, пресса, этот безумный график. У тебя же своя карьера. Не тяжело?
«Тяжелее, чем ты можешь представить, — думала Камилла, глядя в свою чашку. — Потому что половина этого графика — ложь, а вторая половина проходит в постоянном страхе, что правда выплывет наружу и разобьёт всё вдребезги». Но она пожала плечами, делая вид, что всё под контролем.
— Привыкаешь. У него такая же насыщенная жизнь. Мы находим время. Поддерживаем друг друга.
— Это главное, — мягко сказала Изабелла, положив свою изящную руку на руку дочери. — Поддержка. Если это так... то я буду очень рада за тебя. И твой отец, поверь, тоже. Он просто боится, что тебе снова причинят боль.
От этих слов, от этой простой, безусловной материнской веры в её вымышленное счастье, у Камиллы в горле встал ком. Она еле сдержалась, чтобы не разрыдаться тут же, за столиком. Она солгала им. Солгала так глубоко, так фундаментально, что обратного пути, кажется, уже не было.
Остаток дня прошёл в мучительной двойственности. Пока они ходили по магазинам, смеялись над дурацкими шляпками, которые примеряла Мия, Камилла чувствовала себя самозванкой в собственной жизни. Её мать выбирала ей шёлковый шарф, говоря: «Этот цвет будет чудесно смотреться с твоими глазами, дорогая. И Шарлю, думаю, понравится». И каждый такой комментарий был как укол булавкой.
Вечером, вернувшись в отель, она застала Шарля уже там. Он сидел на диване в гостиной, босиком, в простых спортивных штанах и футболке, уставившись в экран планшета с телеметрией. Комната была залита тёплым светом настольных ламп, и эта картина — он, расслабленный, погружённый в свою стихию, — была на удивление... домашней.
— Как тесты? — спросила она, скидывая пальто.
Он оторвался от экрана, посмотрел на неё. Усталость легла тенями под его глазами, но в них не было раздражения.
— Нормально. Машина послушная. Дождь мешал, но мы собрали данные. А твой день? Выжила под натиском родственников?
Она села в кресло напротив, сняла туфли, почувствовав огромное облегчение.
— Выжила. Еле. Мама уже планирует наши свадебные торжества, а Мия допрашивала о наших сексуальных предпочтениях. Отец, кажется, проникся твоими бизнес-стратегиями. Ты их покорил, Леклер. Окончательно и бесповоротно.
Он усмехнулся, отложив планшет.
— Не звучи так трагически. Они хорошие люди. Сложные, но хорошие. А с Мией я и правда поладил. Напоминает моего младшего брата. Только умнее и циничнее.
— Ты с ними был... настоящим, — сказала она тихо, глядя куда-то мимо него. — Я видела. Когда ты говорил с отцом, когда возился с Уинстоном. Ты не играл.
Он помолчал, его взгляд стал пристальным, изучающим.
— А ты думала, я буду? Притворяться? Перед твоими родителями? Это было бы... неправильно. Даже в рамках нашего «контракта». Есть границы.
Она засмеялась, но смех получился горьким.
— Границы. Какие границы, Шарль? У нас нет границ. У нас есть сценарий. А всё, что за его пределами... мы делаем вид, что этого не существует.
— Неправда, — резко сказал он. — Вчера за ужином... это было за пределами сценария. И сегодняшний разговор с тобой сейчас — тоже.
Она посмотрела на него, и их взгляды встретились — уставшие, честные, беззащитные. В воздухе повисло то самое невысказанное, что висело между ними с самого Милана, но стало в сто раз острее после вчерашнего вечера в её родительском доме.
— Мне было тяжело врать им, — призналась она шёпотом. — Особенно маме. Она так хочет, чтобы я была счастлива.
Он встал, подошёл к мини-бару, налил себе воды.
— Знаешь, что самое ироничное? — он обернулся, опершись о стойку. — Я, кажется, тоже хочу, чтобы ты была счастлива. И это явно не входит в мои должностные обязанности по контракту. Это какой-то вопиющий непрофессионализм с моей стороны.
Они снова смотрели друг на друга через комнату, и напряжение было уже другого рода — не враждебным, а густым, тяжёлым, полным нерешительности и какого-то дикого, запретного желания перейти ту самую черту, которую они оба уже переступили в своих мыслях сто раз.
— Завтра квалификация, — наконец сказал Шарль, ломая этот тягостный момент. — Тебе быть не обязательно, Сэм сказал. Приезжай в воскресенье, на саму гонку. С семьёй.
Она кивнула.
— Да. Я... я завтра поеду в свою старую мастерскую. Надо разобрать кое-какие вещи.
— Хорошо, — просто сказал он. — Спокойной ночи, Хоутон.
— Спокойной ночи, Леклер.
Они разошлись по своим спальням, но эта ночь, разделённая тонкой стеной, была полна невысказанных слов и слишком громкого биения сердец.
---
Суббота. Квалификация.
Сильверстоун в субботу — это уже другая планета. Трибуны, ещё вчера пустые, теперь кишели людьми. Воздух гудел от десятков тысяч голосов, рёва моторов на прогревочном круге, музыки из динамиков. Запах жареной еды, бензина и возбуждения.
Шарль был сконцентрирован, как алмаз. Все личные мысли, все вчерашние разговоры, весь тот тёплый, опасный хаос, связанный с Камиллой, были отброшены. Существовала только трасса, машина и тикающие на табло секунды.
Q1 и Q2 он прошёл уверенно, без суеты, сохраняя резину. Машина вела себя лучше, чем в пятницу: сухой асфальт, более высокая температура — всё работало на него. Он чувствовал, как шины цепляются за покрытие, как машина отзывается на малейшее движение руля. Это было почти чувственное удовольствие — абсолютное слияние с механизмом.
Q3, борьба за первые ряды. Первая попытка — чистая, быстрая, но не идеальная. Он знал, что может лучше. В боксах, пока механики меняли резину, он стоял, закрыв глаза, снова и снова проходя круг в голове. Поворот «Копс» — позднее торможение, резкий вход. «Мэгготтс» и «Беккетс» — плавная дуга, важен импульс. «Чапел» — самое позднее торможение из возможных, почти на грани. И финишная прямая — выжать всё, что осталось.
Он выехал на решающий круг. В ушах — только рёв мотора и голос инженера, отсчитывающего сектора. Первый сектор — зелёный, он быстрее своего же времени. Второй сектор — идеально, машина лежит в поворотах как влитая. Третий сектор... он выжал из болида всё, на что тот был способен. Пересекал финишную черту, и его собственное время вспыхнуло на дисплее: P3. Третье место. Позади двух «Ред Буллов».
Не поул, но почётное место в первом ряду. В боксах его встретили одобрительными похлопываниями. Он выбрался из машины, снял шлем, и его лицо было спокойным, удовлетворённым. Он сделал всё, что мог. Машина отдала всё, что могла. Завтра будет другой день, другая битва. А сегодня — третье место на одной из самых быстрых и почётных трасс мира. Это было хорошо. Солидно.
Он дал короткие интервью, улыбался, говорил правильные вещи о борьбе, о тактике на завтра. И всё это время где-то в глубине, под слоями адреналина и концентрации, теплилась странная мысль: жаль, что её здесь нет, чтобы увидеть это. Не триумф, не победу, а вот эту солидную, профессиональную работу. Чтобы она увидела, кто он есть на самом деле, когда не играет в светского любовника, а делает то, ради чего рождён.
---
Тем временем Камилла стояла в своей первой лондонской мастерской. Помещение было небольшим, запылённым, заставленным стеллажами с тканями, манекенами и коробками. Она не была здесь больше года.
Она не «разбирала вещи». Она блуждала среди призраков своего прошлого. Вот платье, сшитое для её первого показа в Central Saint Martins — наивное, перегруженное деталями, но полное дерзкой энергии. Вот эскизы, которые она делала ещё в школе, подписанные её тогдашним, вычурным почерком. Вот фотография с Мией, где они обе смеются, обнявшись, на каком-то семейном празднике.
Она прикасалась к тканям, к старым выкройкам, и каждая вещь была вехой. Вот тут она впервые поняла, как драпируется шёлк. Вот здесь — осознала силу минимализма после провала слишком амбициозного проекта. Здесь, на этом потрёпанном диване, она рыдала после разрыва с Лиамом, а потом, через неделю, с тем же ожесточением рвала его фотографии и шила первое платье из той самой, «скандальной» коллекции.
Это место было её коконом. Местом, где она была просто Камиллой Хоутон, талантливой и неуверенной, амбициозной и ранимой. Не медийной персоной, не участницей пиар-романа. Здесь не было Шарля Леклера, не было контрактов, не было необходимости улыбаться и делать вид.
Она села на пол, прислонившись к стеллажу, и закрыла глаза. Кто она теперь? Дизайнер, чей успех построен на скандале и искусственно раздутой личной жизни? Женщина, которая лжёт самым близким людям? Актриса, которая настолько вжилась в роль, что начала путать, где заканчивается спектакль и начинается её собственная душа?
Здесь, среди пыли и воспоминаний, не было ответов. Была только тишина и тяжёлое, щемящее чувство потери. Потери самой себя.
---
Вечер. Отель. Шарль ждал её. Когда она вошла, он увидел её лицо — бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами. Она выглядела так, будто провела день не в мастерской, а на поле боя.
— Всё в порядке? — спросил он, откладывая телефон.
— Да, просто... навела порядок в прошлом, — она попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Как квалификация? Третье, я видела в новостях.
— Да, третье. Неплохо. Машина быстрая, но «Ред Булл» сегодня были в другом измерении. Завтра посмотрим, сможем ли мы бороться. Дождь, говорят, возможен. — Он говорил это, наблюдая за ней. — Ты уверена, что всё в порядке? Ты выглядишь...
— Устала, — перебила она. — Просто устала. От всего.
Он подошёл к окну, посмотрел на вечерний Лондон.
— Хочешь прогуляться? Воздуха глотнуть. Сидеть в четырех стенах — только хуже будет.
Она колебалась, но мысль о том, чтобы остаться наедине с собой в этой тихой комнате, пугала больше.
— Да. Почему нет.
Они вышли на улицу, не договорившись о маршруте. Просто пошли, куда несли ноги. Лондонский вечер дышал прохладной влагой, но обещанный дождь всё ещё копил силы где-то над крышами. Минуя сияющие витрины Найтсбриджа, они свернули в сторону тёмного массива Гайд-парка. Шарль рассказывал о квалификации, но не сыпал цифрами и терминами. Он рисовал картины.
— Представь, — говорил он, его руки слегка жестикулировали, — ты на прямой, и машина под тобой не едет, а... парит. Чувствуешь каждый стык плит, каждую кочку, но это не тряска, а... ритм. Как будто асфальт стучит тебе азбукой Морзе: «быстрее, быстрее». А потом поворот. И ты знаешь, что если зайдёшь на сантиметр глубже, то потеряешь сотую, а если на сантиметр позже — можешь вылететь. И в этот момент между «глубже» и «позже» нет мысли. Есть только чистое ощущение. Как будто твои кости сами знают, куда повернуть.
Она слушала, заворожённая, впитывая его слова, и её собственный, накопившийся за день сумбур понемногу растворялся в этом чужом, но таком ярком мире скорости и инстинкта.
А потом он спросил: «А у тебя здесь есть такие места? Где всё просто и ясно?»
И она, сначала с осторожностью, а потом всё смелее, начала показывать ему свой Лондон. Не туристический, а личный, потертый, пахнущий воспоминаниями.
— Вот в этом подвальчике с синим фасадом был винтажный магазин «Крошка Шер», — говорила она, указывая на неприметную дверь. — Хозяйка, Маргарет, была настоящей ведьмой. Могла с закрытыми глазами на ощупь определить не только ткань, но и год её выпуска. Она научила меня, что кримплен пахнет химией даже через сто лет, а хорошая шерсть пахнет овцой и честным трудом. Я там пару раз обшивала платья богатым старушкам, которые хотели выглядеть «как в молодости». Получалось жутко.
— Не верю, — фыркнул Шарль. — Ты бы даже из мешка из-под картошки сделала шедевр.
— Шедевр? Одна баронесса чуть не подавилась своей же брошкой, когда увидела, как я «модернизировала» её платье 50-х. Сказала, что я «варварка, но с потенциалом». Это был комплимент.
Они свернули в узкий, тёмный переулок.
— А здесь мы с Мией, лет в пятнадцать-шестнадцать, сбежали с приёма в честь какого-то посла, — Камилла улыбнулась в темноте. — Нам было смертельно скучно. Перелезли через забор в чужой сад, потом через этот переулок вышли к главной дороге и поехали на такси есть чизбургеры в какую-то забегаловку в Сохо. Родители потом с нами не разговаривали. Оно того стоило.
— Бунтарский дух, значит, семейный, — заметил Шарль, и в его голосе звучало одобрение. — А я в шестнадцать только и делал, что гонял по картинговым трассам. Самый отчаянный мой поступок — съесть сэндвич с ветчиной за час до заезда.
— Герой, — язвительно протянула она, толкая его плечом. Он лишь засмеялся.
Они вышли к маленькому, заросшему скверу.
— А это... это парк «Уайтхолл Гарденс». Здесь, на этой самой скамейке, — она сделала паузу, — я в первый раз поцеловалась. Мне было четырнадцать. Его звали Оливер, у него были веснушки и ужасные стихи собственного сочинения. Через месяц его семья переехала в Австралию. Он прислал мне открытку с кенгуру. Больше я о нём не слышала.
Шарль остановился, внимательно глядя на скамейку, будто пытаясь разглядеть следы той давней истории.
— И что, это был эпический поцелуй, достойный открытки с кенгуру? — спросил он с притворной серьёзностью.
— Ужасный, — рассмеялась Камилла. — Мы оба не знали, что делать, и больше стукались зубами. Но в памяти он почему-то остался... милым. Наверное, потому что было не страшно, а просто... смешно и неловко.
— Первые поцелуи должны быть неловкими, — философски заметил Шарль. — Иначе потом не с чем будет сравнивать, когда найдёшь тот самый, идеальный.
Он сказал это так просто, будто констатировал факт о погоде, но её сердце почему-то пропустило удар. Она быстро отвела взгляд.
Именно в этот момент они вышли на небольшую, ярко освещённую площадь. И среди современных кофеен и баров, как упрямый анахронизм, стоял старый, почерневший от времени и жира киоск с кричащей неоновой вывеской «Doughnut Time». От него валил густой, сладкий, умопомрачительный пар, смешиваясь с вечерним воздухом.
— О Боже, — Камилла остановилась как вкопанная. Вся её взрослая, слегка циничная маска сползла, открывая лицо с широко распахнутыми глазами и самой искренней, детской радостью. — Они выжили! Я думала, их лет пять назад закрыли!
Шарль скептически оглядел покосившуюся конструкцию.
— Это что, местная достопримечательность? Пахнет... как детская мечта диабетика.
— Заткнись, сноб, — беззлобно огрызнулась она, уже хватая его за рукав и таща за собой. — Это не достопримечательность. Это святыня. Лучшие пончики в полуторачасовой доступности на общественном транспорте. Ты обязан.
— Камилла, у меня завтра триста километров на пределе возможностей организма, — он попытался изобразить суровость, но весёлые искорки в глазах его выдавали. — Мой диетолог, Пьер, человек без чувства юмора. Он найдёт меня и убьёт скандалом на французском, это хуже смерти.
— Один пончик не убьёт даже твоего бесчувственного Пьера, — она уже стояла у прилавка, её глаза с жадностью пробегали по рядам румяных, пухлых колец. — Два, пожалуйста! Обычный с сахарной пудрой и... о, Господи, у них ещё есть с джемом! И его тоже!
— Я умру, — простонал Шарль, но уже доставал кошелёк. — И мои потомки будут стыдиться. «Наш прадедушка, чемпион, пал жертвой пончика с джемом в лондонском переулке».
— Ты будешь благодарен мне до конца своих дней, — парировала она, с торжеством принимая два бумажных пакетика, от которых сразу же потекло масло.
Они устроились на холодной каменной лавочке в стороне от толпы. Шарль взял свой пончик, с сахарной пудрой, с видом человека, пробующего экзотическое и потенциально опасное блюдо. Он осторожно откусил.
На его лице произошла мгновенная метаморфоза. Брови взлетели к волосам, глаза расширились. Он медленно прожевал, задумчиво, будто дегустируя редкое вино, а потом откусил ещё — уже уверенно, с аппетитом.
— Чёрт побери, — выдохнул он, и крошки сахарной пудры осыпались ему на куртку. — Это же... это оружие массового поражения. Как они добиваются такой... воздушности внутри и этой хрустящей корочки? Это нечестно.
— Я же говорила! — Камилла ликовала, облизывая с пальца струйку липкой, сладкого джема. — Секрет в тесте. Его месят какими-то древними механизмами, которые стучат, как паровоз. И жарят на масле, которое, боюсь, видело ещё королеву Викторию. Но работает!
— Работает слишком хорошо, — мрачно констатировал Шарль, уже доедая свой пончик и с вожделением поглядывая на её. — Я теперь буду мечтать об этом на стартовой решётке. Это отвлекает.
— Можешь представить, что клетчатый флаг — это гигантский пончик, — предложила она, смеясь. — И ты мчишься к нему.
— Ужасная мотивация. Но, чёрт возьми, действенная, — он стёр сахар с губ тыльной стороной ладони. — Дай попробовать твой.
— А что такое? — она притворно-возмущённо прижала пакетик к груди. — Свой съел, теперь на мой позарился?
— Я же рисковал жизнью и карьерой! Самый меньший долг — поделиться трофеем, — он сделал утрированно-жалобные глаза, и она не выдержала.
— Ладно, ладно, на. Но только кусочек. Это святое.
Он отломил кусок от её пончика, попробовал и закатил глаза с таким выражением блаженства, что она рассмеялась ещё громче.
— Это ещё лучше. Это гениально. Это... — он искал слово, — преступно. Я подам на этот киоск в суд за нанесение морального ущерба и разрушение спортивной дисциплины.
Они сидели, доедали свои сладкие бомбы, смеялись над тем, как выглядят — он весь в белых пятнах сахарной пудры, она с каплей сгущёнки на подбородке, которую он потом, смеясь, стёр своим большим пальцем. И в этот момент не было ни гонок завтра, ни коллекций, ни контрактов, ни тяжёлого разговора с семьёй. Были только они двое, липкие пальцы, дурацкий смех и сладкое, тёплое чувство лёгкости, которое разливалось по телу, как тот самый сахар. Это было просто. Глупо. И невероятно, до боли в боках, настоящее.
Когда они пошли обратно, их настроение было лёгким, почти беззаботным. Они снова проходили мимо ряда шикарных бутиков, и Камилла показывала ему витрину, где когда-то купила своё первое по-настоящему дорогое платье на деньги от первой серьёзной продажи коллекции.
И тут из дверей одного из бутиков вышел он.
Лиам.
Он был один, с парой дорогих бумажных пакетов в руках. Увидев Камиллу, он сначала не поверил своим глазам, потом его губы растянулись в неприятной, узнаваемой ухмылке. Его взгляд скользнул по ней, потом перешёл на Шарля, и в нём вспыхнула смесь зависти, злобы и презрения.
— Ну надо же, какие люди в старом добром Лондоне, — он произнёс это громко, с нарочитой небрежностью, блокируя им путь. — Камилла. Выглядишь... дорого. Новый спонсор приодел?
Камилла почувствовала, как вся кровь отливает от лица. Её руки похолодели.
— Лиам. Пропусти нас, пожалуйста.
— Что, так сразу? Не поболтаем по-старинке? — его глаза, холодные и насмешливые, снова перебежали на Шарля. — Шарль Леклер, если не ошибаюсь. Поздравляю. Отличный улов. Она тебе уже рассказала, как любит выносить сор из избы? Как любит устраивать публичные скандалы, если что-то идёт не по её плану? О, прости, ты же, наверное, уже в курсе. Вся планета в курсе.
Шарль, до этого момента наблюдавший за происходящим с ледяным, непроницаемым спокойствием, сделал шаг вперёд, слегка прикрывая Камиллу собой. Его движение было неагрессивным, но в нём была такая физическая, звериная уверенность, что Лиам невольно отступил на полшага.
– В чем проблема? – голос Шарля прорвался наружу не криком, а низким, хрипловатым рычанием, который, казалось, заставил вибрировать самый воздух между ними. Он не просто шагнул вперёд – он навис, и вся его расслабленная до этого грация собралась в тугую, готовую к удару пружину. Его взгляд, обычно такой живой, сейчас был плоским и холодным, как лезвие. –Закончился запас дешёвых трюков, Лиам? Сменил тактику – с вранья за её спиной перешёл на пустые оскорбления в лицо? Рост, что ли, заметил?
Лиам заерзал, его уверенность дала трещину, но злоба взяла верх.
— О, защитник. Трогательно. Скажи, а она тебе уже показала свои настоящие таланты? Как мастерски манипулировать общественным мнением? Как превращать личную драму в золотую жилу? У неё это отлично получается, проверено на мне.
— Заткнись, Лиам, — прошептала Камилла, и в её голосе прозвучала дрожь — не страха, а чистой, неконтролируемой ненависти.
— Почему? Правда глаза колет? — он злорадно ухмыльнулся, обращаясь к Шарлю. — Ты же не всерьёз, да? Это же просто пиар, я угадал? Красивая картинка после её маленького краха. Ну-ну, играйте дальше в свою сказку. Интересно, чем она закончится.
Он бросил на них последний, презрительный взгляд, развернулся и пошёл прочь, насвистывая что-то под нос, но его спина была напряжённой, выдавленной.
Камилла стояла, сжав кулаки, пытаясь совладать с тряской, которая охватила всё её тело. Унижение, ярость, старый, никогда не заживавший стыд — всё это нахлынуло волной, угрожая захлестнуть.
— Эй, — мягко сказал Шарль, поворачиваясь к ней. Он не стал обнимать её, не стал задавать глупых вопросов. Он просто взял её за руку — твёрдо, уверенно. — Выдыхай. Он конченный мудак. Не стоит ни одной твоей мысли.
— Он... он всё знает, — прошептала она, глядя в никуда. — Он угадал. Он всегда был мерзким, но проницательным.
— Он ничего не знает, — твёрдо сказал Шарль. Он поднял её подбородок, заставив посмотреть на себя. В его глазах не было сомнения, только холодная, ясная уверенность. — Он просто пытается задеть тебя там, где больнее всего. Потому что сам — ничто. А ты — всё. И он это понимает. Поэтому и злится. Забудь его. Он не стоит того, чтобы портить нам вечер.
Она посмотрела в его тёмные, серьёзные глаза и почувствовала, как волна паники понемногу отступает, сменяясь странным, глубоким спокойствием. Он был здесь. Он был с ней. И в этот момент неважно было, по какой причине. Важно было то, что его рука тёплая и сильная, а его взгляд не осуждает.
— Пойдём, — сказала она тихо. — Я хочу вернуться.
Они пошли обратно к отелю, уже не разговаривая, но его рука так и не отпустила её. И пока они шли по освещённым улицам Лондона, где тень Лиама уже растворилась в толпе, Камилла думала об одной-единственной, опасной вещи: слова «просто пиар» прозвучали как приговор. И как самое сладкое, самое запретное искушение.
«настоящее время»
– Мы знаем, кто это сделал! - Сэм влетает в свой же кабинет, в котором сидели Камилла и Шарль по его просьбе.
———————————
Всем привет! Жду ваше мнение! 🤍🙏🏻 отзывы и оценки очень мотивируют. Напишите, чего бы вы хотели видеть в дальнейших главах, чего вам не хватает? еще, уже начинаю думать над следующей работой, есть идеи. Но вот вопрос, пишем про Шарля или может вы хотите другого гонщика?