Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

28 августа, Нидерланды. Четверг, медиадень.

Летний перерыв подошёл к концу — три недели без моторов, без паддока, без этой лихорадочной карусели, которая затягивала, как воронка, и уже не отпускала. Но теперь Формула-1 возвращалась в жизнь Амалии — и не просто возвращалась, а врывалась с размахом. Стивен, ещё в начале лета утвердивший план работы на вторую половину сезона, сдержал слово: эксклюзивный доступ к Максу Ферстаппену, четырёхкратному чемпиону мира, начинался с сегодняшнего дня. Четыре дня плечом к плечу с человеком, который переписывал историю «Формулы-1» на своих условиях. В начале сезона Амалия и мечтать о таком не могла — а теперь шла по паддоку Зандворта с вип-пропуском «Ред Булл», и охрана на входе приветливо кивала, узнавая её имя в списке.

Медиадень в Зандворте дышал иначе, чем другие. В воздухе пахло морем — солёным, холодным, пробирающим до костей, — и этот запах смешивался с привычным бензиновым шлейфом, создавая странный, почти наркотический коктейль. Где-то вдалеке, за дюнами, шумел прибой; ветер трепал флаги над трибунами, и синее море фанатов — болельщики Макса, для которых Зандворт был священной землёй, — уже заполняло склоны, гудело, пело, размахивало файерами. Их было так много, что казалось, будто сам воздух здесь окрашен в темно синий.

Амалия не торопилась. Она любила медиадень — этот редкий день тишины перед штормом гонки, когда пилоты ещё не зажаты в тисках расписания, ещё не смотрят на часы каждые тридцать секунд, ещё могут позволить себе роскошь просто говорить. Никто никуда не спешит, никакой суеты, всё только начинается. В этот день она всегда анализировала поведение гонщиков с фанатами, ловила моменты искренности, которые потом, в гоночный уикенд, уже не повторятся. Пилоты в медиадень — как актёры перед выходом на сцену: ещё без грима, ещё без масок, ещё настоящие.

— Амалия, рад встрече!

Макс ждал её у входа в боксы «Ред Булл». Без шлема, без гоночной формы, в простой тёмно-синей футболке с быком на груди, он выглядел расслабленным и почти домашним — не четырёхкратным чемпионом мира, а скорее парнем, который вышел встретить знакомую. Его рукопожатие было крепким, быстрым, по-деловому энергичным — таким, каким и должно быть у человека, который не привык тратить время на церемонии.

— Взаимно, — Амалия улыбнулась, чувствуя, как профессиональный азарт, дремавший три недели, просыпается и разливается по венам тёплой волной.

Они прошли в боксы. Внутри пахло резиной и разогретым металлом, механики в синих комбинезонах уже колдовали над болидом — что-то подкручивали, проверяли, переговаривались вполголоса на смеси английского и голландского. Амалия на секунду замерла, впитывая атмосферу: этот запах, этот свет, это чувство приближающейся гонки, которое всегда начиналось с тишины медиадня.

Они быстро обсудили детали дальнейшей работы. Макс оказался на удивление организованным собеседником — не просто соглашался на всё, а вникал, задавал вопросы, предлагал варианты. Сошлись на том, что сегодня Амалия проводит с ним максимум времени: наблюдает, анализирует его общение с командой и прессой, задаёт первые вводные вопросы. В пятницу, после тестов, они согласовывают время с его менеджером и переходят к более острым, актуальным темам, которые сейчас волнуют фанатов — и не только фанатов. В субботу, в день квалификации, Амалия просто находится рядом: смотрит, как он работает с инженерами, как готовится к выезду на трассу, как дышит перед решающим кругом. И наконец, в воскресенье — день гран-при — они доводят материал до идеала, разбирая финальные темы.

— Сейчас нам нужно на интервью с пилотами, — Макс допил кофе одним большим глотком и поднялся с дивана. Они уже начали разбирать прогревочные вопросы — лёгкие, ни к чему не обязывающие, те, что разогревают язык перед серьёзным разговором. — Обычно я это не люблю, если честно. Толпа журналистов, одни и те же вопросы, одни и те же улыбки. Но когда рядом тот, кто потом напишет что-то настоящее, — терпимо.

— Отлично, — она поднялась следом, поправляя сумку на плече. — Надеюсь, ты не против, если я буду за кулисами? Хочу посмотреть, как всё выглядит с изнанки. Жесты, усталость, паузы между вопросами — всё, что зрители не видят.

— Ни в коем случае, — Макс поднял руки вверх, пропуская её вперёд с той лёгкой, чуть ироничной галантностью, которая ему удивительно шла. — Если честно, я сам терпеть не могу эти пресс-конференции. Может, твоё присутствие сделает их чуть менее... утомительными.

Они направились в ангар, где проходили групповые интервью. Это было просторное помещение, разделённое на зоны: барьеры, софиты, камеры, ряды стульев для прессы. Пахло разогретым светом и кофе. Первая тройка пилотов — Ландо, Франко и Шарль — уже сидела за длинным столом, и ведущий что-то бодро вещал в микрофон, разогревая публику.

Макс отправился готовиться к своей очереди, а Амалия прошла за кулисы, нашла укромное место у стены, где её не было видно камерам, но откуда всё было видно ей. Идеальная позиция.

Её взгляд, почти против воли, остановился на монегаске.

Шарль сидел с краю, чуть развернувшись к Ландо, который что-то шептал ему с тем самым заговорщицким видом, который она уже научилась распознавать. На нём была белая рубашка с логотипом «Феррари», верхняя пуговица расстёгнута, волосы чуть влажные после душа и уже начинали виться на концах. Он слушал Ландо вполуха, лениво кивая, и его взгляд блуждал по залу — рассеянно, без цели, пока не наткнулся на неё.

На его лице сразу появилась та самая ухмылка. Фирменная. От которой у неё каждый раз что-то переворачивалось внутри, сколько бы она ни пыталась это контролировать.

Амалия закатила глаза — скорее для порядка, чем из реального раздражения, — и отвела взгляд, чтобы не отвлекать его. Пусть работает. Но почти сразу её взгляд зацепился за его запястье.

Дорогие часы от мирового бренда, массивные, явно эксклюзивные. Браслет с бриллиантами, который поблёскивал под софитами. А рядом с ними — простая красная ниточка.

Браслет, который она подарила ему, когда он прилетел в Ниццу.

12 августа, Ницца. Воспоминания.

Чуть больше недели прошло после Гран-при Венгрии. Амалия отдыхала дома, в своей уютной квартире с видом на старый город, и наслаждалась каждой минутой этой паузы. После случая в Барселоне, когда она довела себя до полного истощения, пытаясь одновременно работать, разбираться в чувствах и не сойти с ума, она сделала для себя важный вывод: если есть возможность отдохнуть — она будет отдыхать. Без чувства вины. Без мыслей о дедлайнах. Без того внутреннего голоса, который вечно нашёптывал: «Ты должна быть продуктивной».

Никакой «Формулы» в поле её зрения. Этот гоночный перерыв она решила посвятить себе, своим хобби и друзьям.

Вечер проходил именно так, как она любила: уютно, тихо, без спешки. Мягкий свет торшера, чашка травяного чая на журнальном столике, любимый плед, который она привезла ещё из Барселоны, из бабушкиной квартиры. На экране ноутбука шёл «Сплетница» — тот самый сериал, который она пересматривала в пятый раз и каждый раз находила в нём что-то новое. Кэти и Нейт только что поссорились в тысячный раз, и Амалия, в сотый раз за серию, закатила глаза, пробормотав: «Вы просто поговорите, господи».

Идиллия была прервана звонком в дверь.

Она замерла, поставив чашку на стол. Вечер. Она никого не ждала. София была в Милане, Камиль — в Париже. Может, соседка? Или доставка, которую она не заказывала?

Посмотрев в глазок, Амалия застыла.

На пороге стоял Шарль. С небольшим букетом в руках. В простой белой футболке и джинсах, с растрёпанными ветром волосами и тем самым выражением лица, которое бывает у человека, решившегося на что-то, чего он сам до конца не понимает.

Она открыла дверь, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом ещё один, и ещё — будто мотор, который никак не может завестись.

Они не виделись со дня её рождения. Три недели. Почти месяц. Но переписывались каждый день — иногда короткими сообщениями, иногда голосовыми, иногда просто скидывали друг другу музыку или фотографии. Он стал неотъемлемой частью её жизни — так тихо и незаметно, что она сама не поняла, когда это произошло. И пока она не знала, что с этим делать. Смириться? Или вспомнить урок, который ей преподал Джон, и не допустить повторения?

— Эм... — Амалия стояла в дверях, забыв все слова, которые знала на французском, английском и испанском вместе взятых. — Привет?

Она сделала шаг назад, молча приглашая его войти, и Шарль, не дожидаясь второго приглашения, шагнул в квартиру.

— Зайка, не рада меня видеть? — невозмутимо улыбнулся он, оглядываясь с интересом человека, который впервые попал в чужое пространство и пытается понять, что оно говорит о хозяине. — Это, кстати, тебе.

Он протянул букет. Пыльно-розовые лилии — крупные, источающие тонкий, пряный аромат, который сразу заполнил прихожую.

— Спасибо? — она приняла цветы, и её голос прозвучал полувопросительно, потому что мозг всё ещё отказывался верить, что Шарль Леклер стоит в её квартире в Ницце. Откуда он знает адрес? Зачем вообще приехал? И как он выглядит так, будто только что сошёл с обложки, хотя наверняка провёл несколько часов в самолёте?

Она не могла не улыбнуться. Ещё на одном из первых «свиданий» — кажется, это было в Монако, когда он впервые пригласил её на ужин к себе, — он невзначай спросил о её любимых цветах. Она тогда ответила быстро, не задумываясь: «Лилии». И он запомнил. Три месяца прошло. А он запомнил.

— Что ты тут делаешь? — спросила она в лоб, когда Шарль уже расхаживал по гостиной, рассматривая книги на полках, фотографии в рамках, безделушки на комоде. Он двигался по её квартире так, будто имел на это полное право, и это одновременно раздражало и... что-то ещё.

— Мы давно не виделись, разве нет? — невозмутимо ответил он, бесцеремонно усаживаясь на диван и откидываясь на спинку с видом человека, который пришёл к себе домой. — Ты же не думаешь, что мы встретились бы только в Нидерландах?

— Вообще, я так и думала, — она набирала воду в вазу, чувствуя, как внутри борются два желания: возмутиться его самоуверенности и рассмеяться.

— Задеваешь моё эго, — театрально схватился он за сердце.

— Мне не в первой, — пожала она плечами, усмехаясь. Цветы уже украшали туалетный столик у дивана, и комната сразу стала какой-то более живой, более наполненной. — Серьёзно, Шарль, что ты тут делаешь? Не учили, что нельзя ходить в гости без предупреждения и без приглашения?

Она села на диван, стараясь держаться на безопасном расстоянии — не слишком близко, не слишком далеко. Но он тут же разрушил эту дистанцию: перетёк ближе и устроил голову у неё на коленях с такой естественностью, будто делал это каждый вечер. Его ноги закинуты на подлокотник, глаза закрыты, на губах — довольная улыбка.

— Я уже ответил, — пробормотал он, устраиваясь удобнее. — Захотелось тебя увидеть.

— Ясно, — коротко ответила она.

Внутри всё трепетало. Она не знала, что делать с этой информацией, с этим мужчиной, который прилетел через пол-Европы просто потому, что «захотелось увидеть», с его головой на её коленях и его дыханием, которое она чувствовала даже через ткань. Поэтому она просто взяла пульт и нажала на «плэй», возвращаясь к сериалу.

— «Сплетница»? Серьёзно? — предвзято откликнулся Шарль, приоткрывая один глаз и глядя на экран. — Довольно иронично.

— Это мой любимый сериал, так что я даже не буду тебя слушать, — отрезала Амалия, но без злости. Ей было... хорошо. Спокойно. Правильно.

Они вместе смотрели серию. Шарль периодически задавал вопросы, искренне пытаясь вникнуть в сюжет — кто кому изменил, почему эта блондинка злится на ту брюнетку, что вообще происходит, — а Амалия с удовольствием поясняла, чувствуя себя заправским гидом по миру Верхнего Ист-Сайда. Её рука сама, механически, оказалась в его волосах, и она не сразу это заметила. Просто пальцы запутались в мягких прядях, перебирая их — медленно, почти бессознательно. Он не шевелился, только чуть подался головой навстречу, как кот, который наконец-то дождался ласки.

— Что за браслет на твоей руке? — вдруг прервал тишину Шарль, поворачивая голову так, чтобы видеть её лицо. — Я давно его заметил, ещё в Японии, кажется. Ну, не конкретно этот, а просто — у тебя на руке постоянно красная нитка. Она всегда одна и та же?

Амалия перевела взгляд на своё правое запястье. Тонкая алая нить, чуть выцветшая от времени, но всё ещё яркая, обхватывала кожу. Она носила её столько, сколько себя помнила.

— Это как оберег, — начала она, и её голос стал тише, мягче, каким он всегда становился, когда речь заходила о бабушке. — Моя бабушка увлекается такими браслетами, верит, что они оберегают от сглаза. А я больше склоняюсь к тому, что они приносят мне удачу. Главное, чтобы её завязал человек, которого ты любишь и которому доверяешь. Тогда она работает.

Шарль встал с дивана — резко, как будто что-то вспомнил. Она проследила за его взглядом: он смотрел на тумбочку в углу гостиной, где стояла длинная деревянная подставка с крючками. На ней висели браслеты — красные, синие, зелёные нити, некоторые с крошечными бусинами, некоторые с серебряными подвесками. Целая коллекция.

— Все сделала твоя бабушка? — он подошёл ближе, рассматривая каждый браслет с тем вниманием, с каким обычно рассматривал данные телеметрии перед гонкой.

— Почти. Один, от французского бренда, подарил мне папа на день рождения. Я его не ношу — боюсь износить или потерять. Он слишком дорог мне.

— Они много значат для тебя, — произнёс он, но это был не вопрос.

— Даже больше, чем ты можешь представить, — она пожала плечами и, сама не зная, что ею движет в этот момент, вдруг сказала: — Хочешь, подарю тебе один?

— Серьёзно?

— Ну да. У меня есть пара браслетов, которые я ни разу не надевала, — она подошла к подставке и выбрала оттуда простую красную нитку, почти такую же, как у неё самой. — Помнишь, я сказала, что её должен завязать человек, который тебе дорог?

Она протянула ему нитку, ожидая, что он просто возьмёт её — положит в карман, поблагодарит, может быть, отшутится. Но Шарль посмотрел на браслет, потом на неё, и его глаза стали такими, какими она видела их всего несколько раз — в Джидде, когда он рассказывал об отце, в Имоле, когда извинялся за свои слова. Открытыми. Беззащитными.

— Тогда ты и завяжи.

Сердце Амалии пропустило удар. Для неё это значило больше, чем просто жест. Раньше она завязывала эти браслеты только Камилю — брату, которого любила с детства, — а ей самой завязывали только члены семьи. Это был ритуал, маленький и почти интимный, в который она никого не посвящала.

Она взяла его левую руку и аккуратно обвязала ниточку вокруг запястья. Её пальцы чуть дрожали, но движения были точными, выверенными — она делала это десятки раз. Один узел. Второй. Третий. Семь узлов — как учила бабушка. Она вкладывала в это действие всё, что не могла сказать словами: благодарность, нежность, страх, надежду. Всё то, что росло между ними и чему она пока не давала имени.

— Теперь у меня тоже есть талисман, — сказал он, когда она закончила.

Он рассматривал браслет на своей руке так, будто это была не простая красная нитка, а нечто драгоценное. Рядом с дорогими часами и бриллиантовым браслетом она смотрелась скромно, почти незаметно. Но он смотрел на неё так, будто она стоила больше всего остального вместе взятого.

28 августа, Нидерланды. Медиадень.

— Ну всё, — голос Макса вырвал её из воспоминаний, мягко, но настойчиво возвращая в настоящее. — Сейчас буду я, Джордж и Фернандо. Пойду готовиться.

Амалия кивнула, возвращаясь взглядом туда, где сидел Шарль. Но его уже не было — стул пуст, микрофон отодвинут, только недопитая бутылка воды осталась на столе. Она несколько раз обвела глазами зал, надеясь зацепиться за знакомый силуэт, — ничего. Словно сквозь землю провалился.

Медиадень покатился своим чередом, и Амалия с головой погрузилась в работу. Это было именно то, ради чего она согласилась на этот проект: не стандартное интервью на пятнадцать минут, где пилот отвечает заученными фразами, глядя на часы, а настоящее погружение. Она шла за Максом по пятам — не как тень, но как наблюдатель, который умеет быть незаметным, когда нужно, и заметным, когда требуется вопрос.

Она смотрела, как он общается с фанатами. Это было отдельное искусство: он не раздавал дежурные улыбки и не подписывал кепки с отсутствующим видом, как делали некоторые пилоты после сотой автограф-сессии. Каждому — слово, взгляд, шутка. Одному мальчишке в оранжевой футболке, который дрожащим голосом просил подписать программку, Макс сказал: «Ты сегодня мой главный болельщик, слышишь? Без тебя на старт не поеду». Мальчишка отошёл с таким лицом, будто ему подарили не автограф, а целый мир. Амалия делала пометки в блокноте, но мысленно уже складывала абзац: «Ферстаппен — не просто чемпион. Он — человек, который помнит, каково это — быть тем самым мальчишкой в толпе».

Потом была пресс-конференция. Амалия стояла за кулисами, в нескольких метрах от стола, и наблюдала, как Макс отвечает на вопросы — те самые, стандартные, которые ему задавали из года в год: «Как вы оцениваете свои шансы в этом сезоне?», «Кого считаете главным соперником?», «Как изменилась машина после перерыва?» Он отвечал ровно, уверенно, иногда с той самой суховатой прямотой, которая одним казалась грубостью, а другим — честностью. Но она видела то, чего не видели камеры: как он постукивает пальцами по колену, когда вопрос ему не нравится, как чуть сжимает челюсть, услышав фамилию одного конкретного журналиста, как его взгляд на секунду стекленеет, когда вопрос кажется ему слишком глупым.

После пресс-конференции они вместе пошли в моторхоум «Ред Булл», и там, в тишине личной комнаты, Макс наконец расслабился. Без камер, без микрофонов, без обязательных улыбок он был совсем другим — спокойным, даже задумчивым. Он честно рассказывал о том, как прошел перерыв: «Много спал, много тренировался, почти не думал о гонках. Иногда полезно выключить голову». Амалия слушала и записывала — не в блокнот, а в память, потому что камеру она здесь не включала, уважая момент.

Она видела, как он работает с инженерами — склонившись над планшетом, обсуждая телеметрию, вникая в детали с той дотошностью, которая и сделала его четырёхкратным чемпионом. Она видела, как он шутит с механиками — сухо, коротко, но те смеялись, и это говорило о большем, чем любые слова. Она видела, как он пьёт кофе — медленно, глядя в одну точку, и в этот момент ей показалось, что она понимает его чуть лучше, чем утром.

В перерывах она встречалась и с другими пилотами. Ландо, проходя мимо, хлопнул её по плечу и с ходу начал рассказывать, как провёл перерыв: «Я, кажется, объездил полмира, а потом просто лежал на диване три дня и смотрел футбол. Чередование, знаешь ли». Смеялся, сверкал глазами, спрашивал, как она сама отдохнула.

Пьер застал её у кофейного автомата и, узнав, что она работает с Максом, присвистнул: «Смело. Он не из тех, кто любит журналистов. Но если ты найдёшь к нему подход — это будет крутой материал». Рассказал о своей подготовке к этапу, о том, как Зандворт — одна из тех трасс, где важна каждая десятая, и как он надеется на подиум.

Кими — взъерошенный, улыбчивый, как всегда чуть смущённый — подошёл сам, когда она что-то записывала в блокноте. После Венгрии, после того вечера, когда Шарль устроил спектакль на корте, они не виделись, но он держался так же тепло и открыто, как раньше. Рассказал о своих ожиданиях от этапа, о том, что трасса сложная и ему потребуется время, чтобы к ней привыкнуть.

Но всё это время — пока она слушала Макса, пока смеялась с Ландо, пока кивала Пьеру и записывала заметки, — краем глаза, самым уголком сознания она продолжала искать. Проходила мимо моторхоума «Феррари» — замедляла шаг, скользила взглядом по окнам. Сворачивала в пресс-центр — проверяла, нет ли там знакомой фигуры. Даже на автограф-сессии, где толпились фанаты, она на секунду задержалась, надеясь увидеть его среди пилотов.

Ничего.

Ни силуэта в толпе, ни быстрого взгляда издалека, ни случайного столкновения в коридоре. Словно он и не был в паддоке. Словно утреннее видение за столом интервью ей приснилось.

К вечеру в её голове уже роились мысли — одна тревожнее другой. Может, он избегает её? Может, что-то случилось? Может, он решил, что всё это — их договорённости, их переписка, их поцелуи — было ошибкой? Что он остыл, передумал, вернулся в свою привычную жизнь, где нет места журналистке с острым языком и недоверием к миру?

Она гнала эти мысли. Запихивала поглубже. Напоминала себе, что они не пара. Что он ей ничего не должен. Что у него своя работа, свои обязательства перед командой, спонсорами, прессой. Но внутри, где-то под рёбрами, всё равно саднило — глухо, монотонно, неприятно.

Медиадень подошёл к концу. Амалия попрощалась с Максом, убрав блокнот в сумку и чувствуя приятную усталость — ту самую, которая приходит после хорошей, плодотворной работы. День прошёл отлично. Она сделала всё, что планировала, и даже больше. С чистой совестью могла отправляться в отель.

И вдруг телефон завибрировал.

Сообщение. От него.

«Зайка, прости, сегодня весь в рекламных съёмках, не смог найти тебя. Завтра обязательно наверстаем»

Смайлик-поцелуй в конце — простой, почти банальный, но у неё внутри что-то расслабилось, разжалось, выдохнуло.

Она не стала писать ответ. Просто лайкнула сообщение и убрала телефон в карман. Но всю дорогу до отеля её губы сами растягивались в улыбке — глупой, тёплой, той самой, которую она никому не могла бы объяснить. Он не пропал. Он просто работал. И завтра они встретятся, и всё снова будет правильно.

А в груди, там, где ещё час назад саднило, теперь разливалось тепло — мягкое, почти забытое. То самое, которое она разрешила себе чувствовать. Может быть, впервые за долгое время.

29 августа. Пятница, свободные заезды.

Утро пятницы началось для Амалии с большого стакана кофе и ощущения, что этот день будет долгим. Не в плохом смысле — в хорошем, рабочем, наполненном. Тесты — это не медиадень с его расслабленной атмосферой и неспешными разговорами. Тесты — это когда паддок просыпается по-настоящему. Моторы ревут уже с десяти утра, механики снуют между боксами с той особой, сосредоточенной скоростью, которая бывает только у людей, отвечающих за машины стоимостью в несколько миллионов, а воздух дрожит от вибрации — тяжёлой, низкой, проникающей под кожу.

Амалия приехала за час до начала заездов и сразу направилась в боксы «Ред Булл». Сегодня её работа с Максом выходила на новый уровень: не просто наблюдение со стороны, а присутствие внутри процесса. Изучение того, как четырёхкратный чемпион мира работает с инженерами, как слушает машину, как реагирует на телеметрию. Всё то, что обычно скрыто от посторонних глаз, — сегодня должно было стать частью её материала.

Макс встретил её у входа в инженерный отсек — уже в гоночной форме, но ещё без шлема, с планшетом в руке и тем самым выражением лица, которое она уже научилась распознавать: собранным, цепким, лишённым всего лишнего. В дни тестов он был другим. Не хуже и не лучше — просто другим. Меньше шутил. Меньше отвлекался. Больше молчал.

— Доброе утро, — она подошла, держа блокнот наготове. — Готова работать, если ты готов терпеть меня рядом весь день.

— Переживу, — хмыкнул он, отрываясь от планшета. — Сегодня будет много рутины. Настройки, проверка резины, работа с аэродинамикой. Если тебе станет скучно — честно, я предупредил.

— Мне не бывает скучно, когда я вижу, как работает лучший, — ответила она без тени лести, просто констатируя факт, и Макс, кажется, оценил эту прямоту. Кивнул — коротко, по-деловому, — и жестом пригласил её следовать за ним.

Дальше началась та самая рутина, о которой он говорил. Но для Амалии это было золотой жилой. Она стояла в углу инженерного отсека, стараясь быть максимально незаметной, и смотрела, как Макс обсуждает с гоночным инженером настройки передней подвески. Цифры на мониторах мелькали с такой скоростью, что она не успевала их считывать, но ей и не нужно было. Она ловила другое: как он хмурится, глядя на график, как постукивает пальцами по столу в ожидании данных, как коротко, без лишних слов отдаёт распоряжения. Никакой суеты. Никакой паники. Только спокойная, почти хирургическая точность человека, который знает: от каждого его решения сейчас зависит, как машина поведёт себя на трассе через час.

— Ты всегда такой спокойный перед тестами? — спросила она, когда инженеры отошли к мониторам, оставив их на несколько минут в относительной тишине.

— Это не спокойствие, — ответил он, делая глоток воды из бутылки. — Это концентрация. Я просто не трачу энергию на эмоции, когда нужно думать головой. Эмоции — для гонки. А тесты — это математика.

— И ты любишь математику?

— Я люблю побеждать, — пожал он плечами, и в его голосе не было ни хвастовства, ни позёрства. Просто констатация факта. Просто правда человека, который четыре раза поднимал кубок над головой и знает, чего это стоит.

Чуть позже, когда Макс уже облачался в шлем и готовился к первому выезду, Амалия задала ещё один вопрос — на этот раз более личный:

— О чём ты думаешь за секунду до того, как выехать на трассу? Когда уже сидишь в кокпите, но мотор ещё не заведён?

Макс замер на секунду. Потом опустил шлем и сказал приглушённо, но отчётливо:

— Ни о чём. В этом весь смысл.

И ушёл к болиду. Амалия записала эту фразу в блокнот, обведя её несколько раз. Она уже знала, что это станет одной из центральных цитат материала. Не про гонки. Про человека.

Первый выезд Макса прошёл спокойно. Он проехал несколько кругов в размеренном темпе, обкатывая резину и проверяя настройки. Амалия слушала его переговоры с инженером по радио — отрывистые, полные технического жаргона, — и делала пометки. Второй выезд был быстрее. На третий он уже атаковал.

И всё это время, пока она работала, пока записывала, пока анализировала, — краем глаза, самым уголком сознания она следила за табло. Болид номер 16 — красный, яркий, тот самый, — мелькал в результатах тестов. Шарль был на трассе почти одновременно с Максом, и она ловила себя на том, что каждый раз, когда его время обновлялось на табло, её взгляд сам дёргался туда. Быстрее. Медленнее. Снова быстрее.

Это раздражало.

Она здесь не для этого. Она здесь, чтобы работать. Чтобы сделать лучший материал в своей карьере — материал, который будут обсуждать, цитировать, на который будут ссылаться. Она, Амалия Видаль, журналист, которая строила репутацию на том, что не отвлекается, не смешивает личное с профессиональным, не позволяет чувствам мешать делу.

Но он всё равно лез в голову.

Каждый раз, когда на табло высвечивалась его фамилия, она на секунду замирала и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не тревога, нет, скорее предвкушение. Предвкушение встречи, которой вчера не случилось. Предвкушение его голоса, его ухмылки, его «Зайка», от которого она всё ещё не научилась не вздрагивать. Она злилась на себя за это. Пыталась сосредоточиться на цифрах, на голосе Макса в радио, на пометках в блокноте. Но мысли всё равно утекали — к нему, к его красной нитке на запястье, к тому, как он вчера не появился, а потом прислал сообщение, и она лайкнула его, хотя хотела написать «я скучала», но не написала, потому что это было бы слишком.

«Соберись, Видаль», — мысленно приказала она себе и с силой захлопнула блокнот, хотя никакой необходимости в этом не было.

А потом в голову снова полезли воспоминания. О Ницце. О том утре, которое началось так же неожиданно, как и весь их роман — если это можно было назвать романом.

13 августа, Ницца. Воспоминания.

Утро после его первого визита. Амалия проснулась поздно — солнце уже вовсю заливало спальню, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, и где-то за окном, во дворе, соседка мадам Дюбуа уже поливала свои герани, перекрикиваясь с кем-то через забор. В комнате пахло лилиями — теми самыми, что вчера принёс Шарль, и их пряный, насыщенный аромат пропитал воздух, смешиваясь с запахом моря, доносившимся из открытого окна.

Она потянулась в постели, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашнего — они допоздна смотрели «Сплетницу», и она даже не заметила, как уснула у него на плече. Проснулась уже в кровати — видимо, он перенёс её, — укрытая пледом, а его уже не было. Ни записки, ни сообщения. Только тишина и аромат лилий. Она тогда подумала: «Вот так. Приехал, перевернул всё вверх дном и исчез». Но в этой мысли не было обиды — скорее лёгкое, щемящее чувство того, что она скучает. Скучает по человеку, с которым рассталась всего несколько часов назад.

Она как раз собиралась встать и сварить кофе, когда в дверь снова позвонили.

«Да что ж такое», — пронеслось в голове, пока она, даже не глядя в глазок, нехотя плелась к двери, запахивая шёлковый халат — короткий, персикового цвета, явно не предназначенный для приёма гостей. Волосы спутаны после сна, на лице — ни грамма косметики. Идеально.

Она открыла дверь и замерла.

На пороге снова был он. Свежий, как будто только что из душа, в светлой футболке поло и джинсах, с двумя стаканчиками кофе в руках и улыбкой человека, который точно знает, что делает.

Амалия замерла на пороге, инстинктивно запахивая халат, хотя он и так был завязан, и чувствуя, как щёки начинают гореть. Она буквально в пижаме. Точнее, в чём-то, что пижамой можно назвать с большой натяжкой — шёлковый топ и короткие шорты, которые она носила только дома и только когда никого не ждала.

— По-моему, мы вчера говорили о том, что нельзя ходить в гости без приглашения, — она закатила глаза, складывая руки на груди в жесте, который должен был выглядеть строго, но в сочетании с её внешним видом только рассмешил Шарля.

— А ты опять не рада меня видеть, — ухмыльнулся он, и в его глазах плясали те самые искорки, которые появлялись, когда он чувствовал, что контролирует ситуацию.

— Если ты не заметил, я немного не в том виде, чтобы принимать гостей.

Шарль сделал ровно то, чего она боялась: медленно, нарочито театрально обвёл её взглядом с ног до головы — от растрёпанных волос до босых ступней на прохладном полу прихожей. На его лице застыла та самая фирменная ухмылка, от которой у неё всегда что-то переворачивалось внутри.

— По-моему, выглядишь ты очень даже мило.

Амалия цыкнула — громко, выразительно, — но внутри у неё всё трепетало совершенно постыдным образом. Она отошла в сторону, пропуская его в квартиру, потому что спорить с ним было бесполезно, а признаваться, что она на самом деле рада его видеть, — ещё рано.

— Ты в отеле остановился? — спросила она, когда Шарль уже прошёл в гостиную и по-хозяйски поставил кофе на журнальный столик. Парень кивнул, оглядываясь с таким видом, будто пытался запомнить каждую деталь. — Подождёшь немного, я соберусь, — она направилась в сторону спальни, на ходу пытаясь пригладить волосы, что было абсолютно бесполезно. — Кухня и гостиная в твоём распоряжении, чувствуй себя как дома.

— Уже как дома, Видаль? — крикнул он ей вслед, и в его голосе звенела та самая насмешливая нотка, с которой он всегда подкалывал её. — А ты не форсируешь? Мы вроде ещё даже не на третьем свидании. Я, конечно, польщён, но ты могла бы хоть для приличия поломаться.

— Леклер, ещё одно слово — и останешься без кофе! — донеслось из спальни, и он рассмеялся — открыто, легко, так, что у неё внутри что-то сжалось и разжалось одновременно.

Она зашла в ванную, совмещённую со спальней, закрыла дверь и на секунду прижалась лбом к прохладному дереву, пытаясь унять сердцебиение. Шарль Леклер в её квартире. Снова. Второй день подряд. Он приехал с кофе. Он помнил про лилии. Он смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в мире, и при этом умудрялся подкалывать её так, что хотелось запустить в него подушкой.

Когда их взаимоотношения вышли на этот уровень, она пропустила. Вот честно — просто не заметила тот момент, когда из «источника для статьи» и «противника по пари» он превратился в кого-то, кто будит её по утрам звонком в дверь. Когда он стал частью её жизни — не ворвался, не заполнил собой всё пространство, не потребовал отчёта, а просто вошёл и остался. Это пугало. И одновременно — странное дело — почти не пугало. Ей было хорошо с ним. Так хорошо, как не было уже очень давно — может быть, с тех пор, как она перестала верить, что так бывает. Она не давала этому имени. Не анализировала. Просто позволяла себе чувствовать — и это уже было огромным шагом для женщины, которая после Джона поклялась себе не быть уязвимой.

Она собралась за рекордное время — лёгкий макияж, волосы собраны в высокий хвост, простое льняное платье, которое она схватила с вешалки первым, — и вышла в гостиную. Шарль сидел на диване, закинув ногу на ногу, и смотрел что-то по телевизору — кажется, утреннее шоу на французском, которое она никогда не включала.

— Ну, какова цель визита? — она села рядом, чувствуя, как диван прогибается под её весом, и потянулась за своим стаканчиком кофе. Латте. С миндальным молоком. Так, как она любила. Он запомнил.

— Вообще, я думал, ты проявишь гостеприимство и покажешь мне город, — он повернулся к ней и посмотрел так — пристально, с той особенной внимательностью, которая появлялась у него, когда он был настроен серьёзно, — что Амалии стало не по себе. Она вдруг осознала, что он сидит слишком близко, что их плечи почти соприкасаются, и что она не помнит, когда в последний раз кто-то смотрел на неё так — будто она была не просто женщиной, а целым миром, который он хотел узнать.

— Ой, как будто ты и так тут всё не знаешь, — она закатила глаза, пряча смущение за привычной колкостью, и он рассмеялся — тем самым смехом, от которого у неё каждый раз становилось теплее внутри.

— Ладно, но всё равно. Пойдём, прогуляемся? Покажешь мне свой город. Не туристический — настоящий. Где ты выросла. Где гуляла с друзьями. Где ела лучшее мороженое в детстве.

Она посмотрела на него — на его улыбку, на ямочку на подбородке, на красную нитку, которая уже уютно устроилась на его запястье рядом с дорогими часами, — и сдалась. Просто кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое и немного опасное. Что-то, чему она пока не хотела давать имя.

Они вышли из квартиры и неспешно направились вниз по улице, к старому городу. Ницца в августе была прекрасна: узкие улочки, мощённые брусчаткой, утопали в зелени, с балконов свисали герани всех оттенков — от нежно-розового до огненно-алого, — и воздух пах морем, выпечкой и нагретыми на солнце камнями. Амалия вела его по своему маршруту — тому самому, которым она ходила каждый день, когда бывала дома. Сначала — булочная мадам Бланше на углу, где пекли лучшие круассаны в городе (она показала её Шарлю, и он тут же заявил, что обязательно вернётся сюда завтра). Потом — книжный магазинчик, в котором она в детстве проводила часы, листая альбомы по искусству и мечтая о путешествиях, и где хозяин, месье Дюпон, до сих пор помнил её по имени и всегда откладывал для неё новинки. Потом — маленькая площадь с фонтаном, где они с Камилем когда-то кормили голубей и где она однажды упала и разбила коленку, а брат нёс её домой на спине, хотя сам был ненамного старше.

Шарль слушал — внимательно, не перебивая, иногда задавая вопросы. О её детстве. О школе. О том, какой она была в десять лет. И она рассказывала — сначала осторожно, потом всё более открыто, потому что он действительно слушал. Не делал вид. Не ждал своей очереди заговорить. Просто был рядом и впитывал каждое слово.

Они зашли в кафе на набережной — то самое, где она когда-то отмечала окончание университета с Софией и Камилем. Заказали по бокалу розе и сидели, глядя на море, на яхты, покачивающиеся в марине, на чаек, которые с криком носились над водой, выпрашивая еду у туристов. Он рассказывал о своём детстве в Монако — о том, как гонял на картах по набережной и мечтал о «Формуле-1», как в пять лет впервые сел за руль и понял, что это — его жизнь. Она слушала и думала о том, что они, в сущности, очень похожи: два человека, которые рано поняли, чего хотят, и шли к этому, несмотря ни на что. Два человека, которые привыкли быть сильными и не показывать слабость. Два человека, которые почему-то именно друг с другом могли позволить себе быть настоящими.

День пролетел незаметно. Они гуляли до вечера, потом вернулись в её квартиру, и он снова остался допоздна — на этот раз они не смотрели сериал, а просто говорили. Обо всём. О музыке, о книгах, о том, как странно устроена жизнь.

Когда он ушёл — на этот раз не под утро, а ближе к полуночи, — Амалия закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько минут стояла так, глядя в потолок и улыбаясь. Она не знала, что это. Не давала этому имени. Но внутри, где-то под рёбрами, разливалось тепло — мягкое, почти забытое, то самое, которое она запрещала себе чувствовать после Джона. И это пугало её куда меньше, чем она ожидала.

29 августа, Нидерланды.

— Амалия? — голос инженера вырвал её из воспоминаний, мягко, но настойчиво возвращая в паддок Зандворта, где только что закончились тесты.

Она моргнула, возвращаясь в реальность. Вокруг уже суетились механики, закатывая болиды в боксы, на табло светились финальные результаты. Она пробежалась по ним взглядом — и замерла, увидев первое место. Кими Антонелли. Молодой итальянец, который только начинал свой путь в «Формуле-1», показал лучшее время на тестах. Амалия удивлённо приподняла бровь, и в голове сразу мелькнула идея — та самая, которая рождается из хорошего журналистского чутья. Следующую статью посвятить новичкам. В этом сезоне в мире «Формулы-1» появилось пять новых лиц — рекордное для последних лет число дебютантов, — и это был бы отличный материал. Свежий, актуальный, дающий новый угол обзора. Она сделала пометку в блокноте, обведя её несколько раз: «Новички. Пять лиц нового поколения. Поговорить с Кими, спросить Макса».

Макс финишировал третьим. Шарль — вторым. Её взгляд сам задержался на его фамилии. Второе время. Хорошо. Она тут же одёрнула себя: «Какая тебе разница, Видаль? Ты здесь с Максом, вообще-то». Но внутри, там, где она запрещала себе анализировать, уже разливалось что-то тёплое, почти гордость. Она не признавала этого. Гнала от себя. Убеждала себя, что это просто профессиональный интерес — в конце концов, она пишет о гонщиках, и её работа — следить за их результатами. Но профессиональный интерес не заставлял сердце биться чаще при виде одной конкретной фамилии на табло.

Она спустилась вниз, в боксы «Ред Булл», чтобы продолжить работу. Нужно дождаться освобождения Макса и обсудить пару вопросов, которые она подготовила во время тестов. Пока шла — быстрым шагом, лавируя между механиками и инженерами, — в голове снова и снова крутилась одна и та же мысль: где Шарль? Она не видела его со вчерашнего утра, с того короткого момента в ангаре, когда он ухмыльнулся ей и исчез. Ей хотелось его увидеть. Просто увидеть — убедиться, что он здесь, что он в порядке, что он помнит о ней. Но она не признавалась себе в этом. В её стиле было убеждать себя, что это неважно, что у неё работа, что она вообще не думает о нём, а если и думает, то исключительно в контексте статьи. Врала она себе хорошо. Но недостаточно хорошо, чтобы не замечать, как её взгляд сам ищет красный цвет в толпе.

Макс появился минут через двадцать — уставший, но в хорошем настроении, которое бывает после продуктивной работы. Он стянул шлем, провёл рукой по мокрым волосам и кивнул Амалии, приглашая её в небольшую переговорную в глубине моторхоума. Там было тихо: только гул вентиляции да приглушённые голоса механиков за стеной. Никаких камер. Никаких посторонних ушей. Именно в такой обстановке рождались самые честные разговоры.

— Как тебе тесты? — спросила Амалия, когда они устроились за столом. Она открыла ноутбук, но пока не начинала запись — знала, что сначала нужно дать ему расслабиться, переключиться с гонки на разговор.

— Продуктивно, — он пожал плечами, откидываясь на спинку кресла. — Машина ведёт себя лучше, чем мы ожидали, но есть над чем работать. Квалификация покажет.

— Ты заметил, что Кими сегодня показал первое время? — Амалия решила начать с этого, плавно подводя к теме, которая её интересовала.

— Заметил, — усмехнулся Макс, и в его усмешке не было ни пренебрежения, ни ревности, только спокойное удовлетворение человека, который достаточно уверен в себе, чтобы радоваться успехам других. — Парень быстр. Очень быстр. Я ещё в начале сезона сказал, что он будет бороться за подиумы, и, кажется, не ошибся.

— Кстати о новичках, — она открыла блокнот, но продолжала говорить, не заглядывая в записи — ей нравилось держать зрительный контакт. — В этом году в «Формуле-1» пять дебютантов. Такого не было с... я даже не помню, с какого года. Рекордное число. Как тебе это новое поколение? Ты видишь в них реальную угрозу или просто свежую кровь, которой ещё нужно время, чтобы дозреть?

Макс задумался на секунду — не для вида, а всерьёз, по-настоящему взвешивая слова. Амалия уже научилась различать это по едва заметной паузе, которую он брал перед тем, как сказать что-то действительно важное.

— Это хороший вопрос. Я бы сказал, что это неизбежно. Поколения сменяются, и те, кто вчера были дебютантами, сегодня уже ветераны. Я сам когда-то был самым молодым гонщиком в истории чемпионата — и вот, теперь смотрю на этих парней и вижу в них себя десять лет назад, — он сделал глоток воды, продолжая размышлять вслух. — Угроза? Да, конечно. Если ты не видишь угрозу в соперниках, ты перестаёшь прогрессировать. Но я бы назвал это скорее мотивацией. Когда ты на вершине, всегда есть те, кто хочет тебя столкнуть. Это нормально. Это спорт.

— Ты упомянул свой дебют, — Амалия подалась чуть вперёд, чувствуя, что разговор заходит в то самое русло, которое ей нужно. — Ты стал самым молодым гонщиком в истории «Формулы-1», когда тебе было семнадцать. А в следующем сезоне, в Испании, ты стал самым молодым победителем гонки. Как ты сейчас, с высоты четырёх титулов и почти десяти лет в «Формуле-1», вспоминаешь того семнадцатилетнего парня? Что бы ты сказал ему сейчас, если бы мог?

Макс откинулся на спинку кресла и посмотрел куда-то в потолок — не потому, что искал там ответ, а потому, что вопрос действительно заставил его задуматься.

— Это сложный вопрос, — начал он медленно, и его голос стал чуть ниже, чуть глубже, как всегда, когда он говорил о чём-то личном. — Тот парень... он был быстрым, но он был очень молодым. Слишком молодым, наверное. Я не жалею, что дебютировал так рано, но я помню, какое это было давление. Все смотрели на тебя и говорили: «Он слишком молод», «Он не справится», «Это ошибка». И каждая ошибка, которую ты делал — а в семнадцать лет ты делаешь их много, — раздувалась до масштабов катастрофы. Мне пришлось научиться справляться с этим очень быстро. Без этого было не выжить.

Он сделал паузу, и Амалия не торопила его — знала, что сейчас последует что-то важное.

— Если бы я мог что-то сказать тому парню сейчас... — он усмехнулся, качая головой. — Я бы сказал: «Продолжай делать то, что делаешь. Не слушай тех, кто говорит, что ты слишком молод. Не слушай тех, кто говорит, что ты ошибаешься. Слушай только свою машину и людей, которым ты доверяешь. И помни: ты здесь не для того, чтобы кому-то что-то доказывать. Ты здесь, чтобы побеждать».

— А победа в Испании? — мягко подсказала Амалия. — Ты помнишь тот день?

— Помню каждую секунду, — ответил Макс, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое. — Это был хаос. Абсолютный хаос. Оба «Мерседеса» сошли, и вдруг оказалось, что я лидирую. Я просто не мог в это поверить. На последних кругах я боялся дышать — честное слово. Мне казалось, что если я сделаю лишний вдох, машина развалится. А когда пересёк финишную черту... я не помню, что кричал по радио. Кажется, что-то совершенно нечленораздельное. Но я помню, как механики плакали. Взрослые мужики, которые прошли через всё — травмы, аварии, поражения, — плакали, как дети. И в тот момент я понял: вот оно. Вот то, ради чего всё было. Все тренировки, все сомнения, вся эта грёбаная работа. Ради этого момента.

Амалия записывала, но одновременно и просто слушала, чувствуя, как внутри разливается то самое профессиональное удовлетворение, которое бывает только тогда, когда материал получается по-настоящему глубоким. Она не просто брала интервью — она была свидетелем того, как человек открывает душу. И это было ценнее любых цифр, любых рейтингов, любых премий.

— На сегодня всё, — подытожила она, закрывая ноутбук. Рука чуть затекла от быстрых записей, но это была приятная усталость.

— Отлично, тогда до завтра? — спросил Макс, вставая из-за стола и разминая шею.

— Да. И кстати, — она вдруг вспомнила то, что хотела спросить ещё утром, но забыла, — я слышала, что твоя спутница Келли будет завтра на трассе. Не будешь против, если я пообщаюсь с ней? Для материала это было бы ценно. Взгляд на гонщика с другой стороны — не инженеров, не менеджеров, а человека, который рядом.

Макс прищурился — он понимал, о чём она говорит, и понимал, почему это может быть важно. Отношения Макса Ферстаппена тоже были скандальными в своё время: разница в возрасте, прошлое Келли, слухи, которые не утихали до сих пор и вспыхивали с новой силой каждый раз, когда они появлялись вместе на публике. Вокруг них всегда было больше домыслов, чем правды.

— Не буду говорить за неё, но обязательно уточню, — подмигнул он, и в этом подмигивании было что-то такое спокойное, уверенное, что Амалия поняла: он не боится этого разговора. Возможно, даже ждёт его.

Они попрощались, и она вышла из моторхоума. Паддок постепенно пустел: последние инженеры заканчивали работу, механики закатывали оборудование, где-то вдалеке ещё гудели моторы, но по-другому — тише, спокойнее, как затихающий после бури ветер. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Зандвортом в розовые и оранжевые тона, и откуда-то с дюн дул прохладный ветер, пахнувший морем и йодом.

Амалия шла к выходу из паддока, чувствуя, как внутри борются два чувства: удовлетворение от проделанной работы — глубокое, профессиональное, — и лёгкое, почти незаметное, но всё-таки ощутимое разочарование. Шарль так и не объявился. Второй день подряд. Ничего. Ни сообщения, ни случайной встречи в коридоре, ни его фигуры где-то вдалеке, которую она могла бы заметить краем глаза.

Она уже почти убедила себя, что он снова занят — брифинг, или спонсоры, или ещё какие-то дела, которых у гонщика «Феррари» всегда больше, чем часов в сутках, — и что сегодня они снова не увидятся. И ничего страшного. Она не будет ждать. Она вообще не ждёт. Ей всё равно.

— Девушка, куда так спешите?

Голос ударил в уши — знакомый, с лёгким акцентом, тем самым, который она узнала бы из тысячи, — и она резко развернулась. Перед ней стоял Шарль. Тот самый, которого она так жаждала увидеть два дня. Свежий после душа, с влажными волосами, в простой белой футболке и джинсах, с той самой улыбкой, которая появлялась на его лице только для неё.

— На встречу с одним очень обаятельным гонщиком, — буквально промурлыкала Амалия, чувствуя, как внутри всё расцветает, хотя голос оставался нарочито невозмутимым.

— Спасибо за комплимент, — ухмыльнулся он и, не дожидаясь приглашения, заключил её в объятия — крепкие, тёплые, те самые, которых им обоим так не хватало эти два дня. Её лицо уткнулось куда-то в его плечо, и в нос ударил его парфюм — свежий, древесный, — вперемешку с едва уловимым запахом трассы, бензина, разогретой резины. Странное сочетание, но для неё оно пахло домом. Пахло им.

— Кто сказал, что я про тебя? — хмыкнула она, не поднимая головы, и её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в ткань его футболки.

— М-м, — протянул он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Его руки всё ещё лежали на её талии, и она не спешила их убирать. — И кто же этот бедолага?

— Говорю же, один очень обаятельный монегаск, — сказала она, и в её глазах блестел тот самый огонь, который появлялся, когда она смотрела на него. Огонь, который она не могла контролировать, сколько бы ни пыталась.

— Надо же, — он улыбнулся, но в следующую секунду улыбка покинула его лицо, сменившись чем-то похожим на досаду. — Но он просил меня передать тебе огромные извинения. Его команда устраивает вечерний брифинг, поэтому он не сможет уделить тебе время.

— Очень жаль, — она мягко улыбнулась и пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Но передай ему, что извинения приняты.

А что ей ещё оставалось? Это его работа. Это его жизнь — бесконечные брифинги, встречи, обязательства перед командой. Она не вправе требовать большего. Они не пара. Они вообще никто друг другу — по крайней мере, официально. Она повторяла это себе как мантру, но внутри всё равно что-то ёкало, когда он говорил, что снова не сможет быть рядом.

— Ты не злишься? — с надеждой спросил он, вглядываясь в её лицо с той особенной внимательностью, которая появлялась у него, когда он искал там правду, даже если слова говорили другое.

— На что? Провести день без тебя — это подарок, — съязвила она, и Шарль сразу просиял — расслабился, выдохнул, будто сбросил с плеч невидимый груз. — Серьёзно, Шарль. Это твоя работа. Ты не обязан каждый день проводить со мной.

— Но я хочу, — пожал он плечами так просто, так естественно, будто это было что-то само собой разумеющееся.

Амалия не знала, что ответить. Внутри всё перевернулось, но она не позволила этому отразиться на лице. Она не признавала своих чувств. Не сейчас. Не здесь. Не тогда, когда они стояли посреди паддока, и любая камера могла их заснять. Поэтому она просто промолчала — посмотрела на него, чуть улыбнулась и отвела взгляд, переводя тему в безопасное русло.

— Тебе пора, — сказала она, когда его телефон зазвонил в кармане, разрывая тишину между ними.

— Ты права, — он вытащил телефон, глянул на экран, но прежде чем поднести к уху, посмотрел на неё и быстро проговорил: — Увидимся завтра.

Амалия махнула рукой — легко, почти небрежно, — и он, ещё раз оглянувшись на неё, пошёл в сторону моторхоума «Феррари», уже отвечая на звонок. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверями, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Так и закончился второй день в Нидерландах. Она шла к выходу из паддока, а внутри разливалось тёплое, почти щемящее чувство. Он хотел проводить время с ней. Не потому, что должен был, не потому, что это было частью плана. А просто потому, что хотел. И от этого было страшно и радостно одновременно.

30 августа. Суббота, квалификация.

Утро субботы встретило Амалию всё тем же прохладным ветром с Северного моря и запахом разогретого асфальта, который уже стал привычным за эти дни. Она приехала в паддок пораньше, чтобы до начала квалификации успеть поработать над статьёй: материал о Максе постепенно обретал форму, обрастал цитатами и наблюдениями, которые она методично, как пазл, собирала последние два дня. Веранда «Ред Булл» с видом на трассу была практически пуста в этот час — только пара инженеров с планшетами в дальнем углу, — и она позволила себе роскошь растянуться в кресле, поставив ноутбук на колени и погрузившись в текст.

— Здравствуйте, Амалия Видаль?

Голос был мягким, но уверенным — с тем особым акцентом, который она узнала мгновенно. Амалия подняла голову от экрана и увидела перед собой девушку, которую до этого знала только по фотографиям. Келли Пике стояла перед ней — высокая, стройная, с распущенными волосами и лёгкой, чуть усталой улыбкой молодой мамы, которая провела бессонную ночь, но всё равно нашла в себе силы выглядеть безупречно.

— Очень приятно, — Амалия отставила ноутбук и поднялась, протягивая руку.

— Макс сказал, что вы хотели пообщаться со мной в рамках работы над его статьёй, — Келли ответила на рукопожатие крепко, по-деловому, но тут же смягчилась, словно давая понять, что не воспринимает это как очередное журналистское вторжение в личную жизнь.

— Так и есть, — Амалия кивнула, жестом приглашая её сесть в соседнее кресло, — но только если вы не против. Я прекрасно понимаю, что для вас это может быть неловко. Не каждый день приходится отвечать на вопросы о личном перед незнакомым человеком.

— Совершенно нет, — улыбнулась Келли, усаживаясь и поправляя прядь волос. — Макс рассказывал о вас. Сказал, что вы не из тех журналистов, которые ищут грязное бельё. Что вы действительно слушаете. А это, знаете ли, редкость в нашем мире.

— Я ценю это, — Амалия улыбнулась в ответ и открыла блокнот, но не спешила начинать запись — сначала нужно было установить контакт, дать собеседнице почувствовать себя в безопасности. — Прежде всего, Келли, позвольте поздравить вас с рождением дочери. Я знаю, что в мае у вас с Максом появилась Лили. Это, должно быть, удивительное время для вашей семьи.

Лицо Келли мгновенно осветилось той самой улыбкой, которая бывает только у женщин, когда речь заходит об их детях, — мягкой, тёплой, чуть рассеянной, словно часть её мыслей всегда была с малышкой, даже когда она сидела здесь, на веранде, за сотни километров от дома.

— Спасибо, — ответила она, и её голос стал заметно теплее. — Это действительно удивительное время. Лили — наша маленькая победа. Честно говоря, когда я узнала, что беременна, я немного боялась. Не самого материнства — я уже была мамой для Пенелопы, моей старшей дочери от первого брака, — а того, как Макс воспримет. Гонщики живут в совершенно другом ритме, понимаете? Они постоянно в разъездах, у них график расписан по минутам, и иногда кажется, что в этом графике просто нет места для пелёнок и ночных кормлений. Но Макс... он удивил меня.

— Чем именно? — мягко подтолкнула Амалия, чувствуя, как материал начинает дышать, становиться объёмным, человечным.

— Всем, — Келли чуть рассмеялась, качая головой. — Я думала, что он будет тем отцом, который появляется на выходных с подарками и красивыми фотографиями для соцсетей. Знаете, такой «папа-пилот» — эффектный, но не очень вовлечённый. А он оказался совсем другим. Когда Лили плачет по ночам, он встаёт к ней. Серьёзно. После гонки, после перелёта, каким бы вымотанным ни был, — встаёт и идёт укачивать. Я иногда просыпаюсь и вижу, как он сидит в кресле с ней на руках, и что-то ей шепчет. Не знаю что — может, рассказывает о трассе, — она снова улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что у Амалии на секунду перехватило дыхание. — А ещё он потрясающе ладит с Пенелопой. Это ведь непросто — принять чужого ребёнка, особенно когда у этого ребёнка есть родной отец. Но Макс никогда не делал разницы. Никогда. Он возит её на картинг, помогает с уроками, когда бывает дома, и они вместе строят какие-то невероятные замки из конструктора. Я смотрю на них и иногда не верю, что это тот самый человек, который на трассе может быть безжалостным.

Амалия делала пометки, но одновременно просто слушала, чувствуя, как образ Макса — того Макса, которого она видела на трассе, собранного, жёсткого, почти холодного, — обрастает новыми красками. Отец. Партнёр. Человек, который встаёт по ночам к плачущему ребёнку, хотя на следующее утро ему нужно атаковать повороты на скорости под триста километров в час.

— Вы упомянули, что у вас есть старшая дочь от первого брака, с Даниилом Квятом, — осторожно продолжила Амалия, переходя к более чувствительной теме. — И я знаю, что вокруг ваших отношений с Максом было много... шума. Особенно из-за того, что вы начали общаться, когда он только дебютировал, а разница в возрасте между вами — девять лет. Как вы справлялись с этим вниманием?

Келли выдохнула — не тяжело, скорее с той усталостью, которая бывает у человека, слишком долго таскавшего на плечах чужое осуждение и наконец получившего возможность положить этот груз на стол и показать его со стороны.

— Это было тяжело, — сказала она честно, и её голос потерял ту лёгкость, с которой она говорила о детях. — Очень тяжело. Когда мы только начали появляться вместе, на меня обрушился такой шквал ненависти, которого я не ожидала. В соцсетях мне писали, что я... — она запнулась на секунду, подбирая слова, — что я «старая», что я «испортила карьеру молодого гонщика», что я с ним только ради денег. Люди, которые никогда меня не знали, которые видели только фотографии и заголовки, позволяли себе говорить обо мне такие вещи, которые я не могу повторить вслух. Это было... разрушительно. В какой-то момент я просто перестала читать комментарии. Вообще. Попросила Макса не показывать мне ничего, что пишут. Это было единственным способом сохранить рассудок.

— А Макс? Как он реагировал?

— Он злился, — Келли усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от той самой «безжалостности», о которой она говорила раньше. — Он вообще не любит, когда трогают его близких. Он несколько раз порывался публично ответить, написать что-то, но я его останавливала. Потому что это бессмысленно. Люди, которые пишут гадости в интернете, не ждут ответа. Они ждут реакции. И если ты даёшь им эту реакцию, ты только подливаешь масла в огонь. Сейчас, после рождения Лили, всё стало спокойнее. Может быть, люди наконец поняли, что мы просто семья. Обычная семья, которая любит друг друга. Но шрамы остались, — она пожала плечами, и в этом жесте не было ни обиды, ни жалости к себе — только спокойная констатация факта. — Осталась привычка оглядываться, когда я выхожу на публику. Привычка ждать удара.

— Спасибо большое за честность, — сказала Амалия, закрывая блокнот и чувствуя, что этот разговор дал ей больше, чем она могла ожидать. — Я понимаю, что это было непросто — говорить на такие темы с незнакомым человеком.

— Надеюсь, хотя бы через твою статью люди услышат меня и перестанут так яро травить, — пожала плечами Келли, поднимаясь и поправляя сумку на плече. — Иногда мне кажется, что если бы они увидели не «девушку Ферстаппена», а просто Келли — женщину, мать, человека, — что-то бы изменилось. Но я не знаю.

Они попрощались тепло, почти по-дружески, и Амалия ещё несколько минут сидела в кресле, переваривая услышанное и делая пометки для будущей статьи. Материал становился глубже, чем она планировала. И это было хорошо. Это было именно то, ради чего она пришла в журналистику.

Квалификация началась ровно в три, и Амалия, вооружившись блокнотом и наушником, из которого доносились переговоры пилотов с инженерами, заняла своё место на веранде. Сегодня она работала — но одновременно, краем глаза, самым уголком сознания, тем, который она отказывалась признавать, следила за красным болидом под номером шестнадцать.

Первый сегмент прошёл спокойно. Макс показал третье время, явно не выкладываясь на полную и приберегая ресурс для финальной части квалификации. Шарль — второе, всего на полдесятой опередив голландца на его домашней трассе. Амалия записала оба результата в блокнот, отметив про себя, что монегаск выглядит собранным и быстрым, — и тут же одёрнула себя: «Видаль, ты здесь с Максом. Сосредоточься».

Но сосредоточиться получалось плохо. Каждый раз, когда на табло обновлялось время и фамилия «Leclerc» вспыхивала в верхней части списка, её взгляд сам дёргался туда, а в груди что-то сжималось — не тревога, нет, скорее странное, почти суеверное желание, чтобы у него всё получилось. Она не признавала этого. Убеждала себя, что это чисто профессиональный интерес — в конце концов, она журналист и должна следить за всеми пилотами. Но профессиональный интерес не заставляет сердце биться быстрее. Не заставляет задерживать дыхание, когда видишь, как красный болид заходит в поворот на грани.

Второй сегмент. Борьба обострилась. Трасса в Зандворте — извилистая, узкая, с крутыми виражами и слепыми поворотами, — не прощала ошибок. Несколько пилотов вылетели в зоны безопасности, подняв облака гравия; Ландо чудом избежал контакта с барьером, поймав машину в последний момент. Амалия смотрела на всё это с профессиональным спокойствием, но каждый раз, когда камера выхватывала болид «Феррари», она на секунду замирала.

Шарль атаковал. На первом быстром круге он допустил лёгкий снос задней оси в девятом повороте — там, где ветер с дюн особенно сильно бил в левый борт, — но мгновенно скорректировал, поймал машину и выровнял её с той самой хирургической точностью, которая отличала лучших. Его время — первое во втором сегменте, с отрывом в полторы десятых от Макса. Амалия, сама того не замечая, выдохнула. Она не болела за него. Нет. Она просто... ценила хорошую работу. Именно так она себе это объясняла.

Третий сегмент. Финальная борьба за поул. Десять минут, которые решали всё.

Шарль выехал на трассу, и с первых же метров стало ясно: сегодня он настроен серьёзно. Он атаковал каждый поворот так, будто это был последний круг в его жизни. В скоростных связках он проходил в миллиметрах от поребриков, рискуя подвеской. В медленных поворотах он тормозил позже всех, заставляя резину визжать и дымиться на асфальте. Его время на первом круге — предварительный поул.

Но Макс не сдавался. Домашняя трасса, родные трибуны, оранжевое море фанатов, которые ревели так, что дрожали стёкла в вип-ложе, — всё это гнало его вперёд. Он выехал на последнюю попытку и прошёл первый сектор с лучшим временем дня. Второй сектор — тоже быстрее Шарля. Третий...

Амалия замерла, вцепившись в подлокотники кресла. Сердце колотилось где-то в горле. Она не болела ни за кого, — убеждала она себя, — просто момент был напряжённый. Просто хорошая квалификация. Просто работа.

Макс пересёк финишную прямую. На табло высветилось время: быстрее Шарля на восемь сотых секунды. Поул. Трибуны взорвались. Оранжевые файеры зажглись по всему периметру трассы, окрашивая небо в цвет «Ред Булл».

Шарль остался вторым. Восемь сотых — меньше, чем мгновение, меньше, чем один удар сердца. Он снял шлем, провёл рукой по мокрым волосам, и камера выхватила его лицо — разочарованное, но спокойное. Без злости. Без истерики. Просто человек, который сделал всё, что мог, но сегодня был не его день.

Амалия смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то щемит. Она не болела за него. Нет. Просто... ей было жаль, что он расстроен. И это было нормально. По-человечески.

После квалификации она быстро спустилась вниз, чтобы задать Максу пару вопросов, пока эмоции ещё свежи, а впечатления не улеглись. Он был краток, но доволен — поул на домашней трассе стоил многого. Ответил на вопросы о давлении трибун («оно помогает, а не мешает, когда ты знаешь, что каждый из них верит в тебя»), о борьбе с Шарлем («он был очень быстр сегодня, я думал, что упустил»), о планах на завтра («победа, конечно — зачем ещё нужен поул?»). Амалия записывала, чувствуя, как профессиональный азарт снова берёт верх над личными эмоциями.

Когда разговор закончился, Макс ушёл на брифинг с инженерами, а она вернулась на веранду, чтобы собрать вещи. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая паддок в золотистые тона, и на трассе царила та особенная тишина, которая наступает после квалификации, — затишье перед бурей воскресной гонки. Амалия быстро сложила ноутбук, блокнот, ручки, поправила сумку на плече и уже собиралась уходить, когда из блокнота выскользнул сложенный вдвое листок бумаги и, плавно покачиваясь в воздухе, опустился на пол.

Она наклонилась, подняла его и замерла, узнав почерк. Тот самый — торопливый, чуть размашистый, с хвостиками букв, улетающими вверх.

«Зайка, надеюсь, поняла, кто автор? Не знаю, чего от меня хотят в Нидерландах, — ощущение, что ко мне внимания больше, чем к Максу, хотя это его домашний этап. Весь в делах, не успеваю даже повидаться. Видел, как ты общалась с Максом, и не стал отвлекать — ты была такая сосредоточенная, что я просто постоял пару минут у входа и ушёл. Решил, что записка — это хороший выход. Есть в этом что-то романтичное, как думаешь? Надеюсь, у тебя всё идёт хорошо с его интервью. Расскажешь вечером в звонке? И да, я помню, что обещал наверстать. Завтра. Обещаю.»

Амалия застыла с запиской в руке, перечитывая её снова и снова. Первый раз. Второй. Третий. Каждое слово отдавалось внутри тёплой волной, растекалось по венам, заставляло сердце биться быстрее. Он видел её. Стоял у входа и смотрел, как она работает, — и не подошёл, потому что не хотел отвлекать. Он оставил записку. Бумажную, настоящую, сложенную вдвое записку, которую она могла держать в руках, перечитывать, хранить. В мире, где все давно общались сообщениями, которые исчезали в ленте через час, он написал ей от руки.

«Есть в этом что-то романтичное?»

Да. Определённо есть.

Она убрала записку в карман — не в сумку, не в блокнот, а именно в карман, ближе к телу, — и быстрым шагом покинула паддок. У выхода её уже ждало такси, предусмотрительно вызванное кем-то из команды «Ред Булл», и она села на заднее сиденье, чувствуя, как улыбка сама растягивает губы. В голову, пока машина везла её сквозь вечерний Зандворт с его кирпичными домами и ветреными улочками, лезли воспоминания. О летнем перерыве. О том дне, когда он устроил ей ещё один сюрприз — на этот раз в Монако.

22 августа, Ницца. Воспоминания.

Амалия возвращалась домой после тренировки — лёгкая пробежка по набережной, потом йога в студии с видом на море, — и чувствовала себя почти счастливой. Две недели без работы, без паддока, без бесконечных перелётов. Она высыпалась, читала книги, которые давно пылились на полках, гуляла по старому городу и почти не думала о «Формуле». Почти — потому что Шарль всё равно напоминал о себе: сообщениями по утрам, голосовыми по вечерам, иногда — звонками, которые затягивались на часы.

Подходя к своей двери, она ещё издалека заметила что-то необычное. У порога стояла корзина — плетёная, с высокой ручкой, переполненная цветами. Белые пионы и розы, которые переливались оттенками от нежно-розового до густо-бордового, с вкраплениями зелени и гипсофила. А сверху, прямо на цветах, лежал сложенный лист бумаги.

Амалия наклонилась и взяла записку. Почерк был тот самый — быстрый, размашистый, с хвостиками букв, улетающими вверх.

«Зайка, кажется, я уже был у тебя в гостях. Не находишь это немного нечестным? Думаю, теперь твоя очередь. Водитель ждёт тебя внизу. Собирай вещи на выходные и отправляйся ко мне в Монако. Я снял тебе номер в отеле — знаю, ты откажешься остаться у меня, и, к моему глубочайшему сожалению, я вынужден это принять. Но когда-нибудь я тебя переубежу. С тебя — только хорошее настроение и готовность отрываться. И да, P.S. — это официальное приглашение в гости. Без них ты ведь не ходишь, помнится? ;)»

Амалия перечитала записку дважды. Потом ещё раз — просто чтобы убедиться, что ей не показалось. Цветы. Записка. Водитель, который ждёт внизу. Он снова всё продумал. Снова всё организовал. Снова появился в её жизни без предупреждения и перевернул все планы — а планов у неё было, прямо скажем, немного: просто душ, просто сериал, просто ужин в одиночестве. Скука. Она сходила с ума от этой размеренной жизни, которую сама себе устроила на перерыв. И вот он — вихрь, ураган, человек, который никогда не спрашивал разрешения и всегда появлялся именно тогда, когда она уже начинала скучать.

Она могла бы отказаться. Могла бы позвонить ему и сказать: «Леклер, ты с ума сошёл, я не собираюсь в Монако за два часа до вечера». Могла бы остаться дома, посмотреть очередную серию «Сплетницы» и сделать вид, что ничего не произошло. Это было бы разумно. Это было бы по-взрослому.

Но в том-то и дело, что ей надоело быть разумной. Ей надоела та Амалия Видаль, которая планировала каждый свой шаг, боялась неожиданностей и строила стены вокруг себя, потому что однажды её сердце разбили вдребезги. Может быть, на один вечер — на одни выходные — она могла позволить себе быть безрассудной. Просто рискнуть. Просто довериться.

Через час она уже ехала в Монако. За окном проплывали прибрежные пейзажи — море, скалы, пальмы, залитые предзакатным солнцем, — а она сидела на заднем сиденье, смотрела на дорогу и пыталась унять сердцебиение. То самое, которое участилось в тот момент, когда она прочитала записку, и с тех пор не собиралось замедляться.

Спустя полчаса машина остановилась у роскошного отеля на набережной — одного из тех, где номера бронируют за месяцы вперёд даже в низкий сезон. Белый мрамор, высокие окна, пальмы в кадках у входа и швейцар в ливрее, который тут же распахнул перед ней дверь.

Амалия вышла из машины и замерла, потому что перед ней стоял Шарль. С Лео в руках — маленьким, пушистым, с высунутым от жары языком. Сам он выглядел так, будто сошёл с обложки глянцевого журнала: белая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами, светлые брюки, волосы, небрежно зачёсанные назад, и та самая улыбка, которая была предназначена только ей.

Её сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она не ожидала, что он будет встречать её лично — думала, что он пришлёт кого-то из команды, или водитель просто отвезёт её в отель, а он появится позже, эффектно, как он умел. Но он стоял здесь. Ждал. С собакой на руках.

— Добро пожаловать. Снова, — улыбнулся он, явно наслаждаясь её растерянностью.

Шарль отпустил Лео, и маленький пёс, словно только и ждал этого момента, сорвался с места и бросился к ней. Амалия присела на корточки и едва успела подхватить собаку, как та уже облизывала её лицо, виляла хвостом и повизгивала от счастья. Лео узнал её. Помнил. После Монако, после того самого уикенда, который перевернул всё, прошло несколько недель, — а он помнил. Его влажный нос тыкался ей в щёку, а тёплый язык норовил лизнуть в нос, и Амалия смеялась — открыто, звонко, забыв о том, что вообще-то она сдержанный человек и не привыкла показывать эмоции на публике.

— Честно, я удивлена, — сказала она, выпрямляясь и беря Лео на руки. Пёс тут же прижался к ней и успокоился, будто она была его хозяйкой. — Пару часов назад мои планы на вечер состояли из душа и очередной серии «Сплетницы», а сейчас я в Монако. И меня встречает сумасшедший гонщик с собакой. И где-то в этом сценарии я должна быть здравомыслящим взрослым человеком, но, кажется, я забыла эту роль дома.

— Это только начало, Зайка, — он шагнул ближе, взял её за руку — ту самую, которой она придерживала Лео, — и потянул в сторону входа в отель. Его пальцы переплелись с её, и этот жест был таким простым, таким естественным, что она даже не попыталась отдёрнуть руку. — Закинешь вещи и мы отправляемся. У меня на этот вечер грандиозные планы. Ну, как грандиозные — ты, я, Монако и никаких папарацци.

— Лео с нами? — уточнила она, глядя на пса, который уже довольно сопел у неё на руках.

— Лео — мой главный козырь, — рассмеялся Шарль. — С ним ты не сможешь сказать «нет».

— Манипулятор, — фыркнула она, но без злости. Потому что он был прав. С Лео на руках она не могла сказать «нет». И, кажется, не хотела.

Они уже пару часов гуляли по вечернему Монако. Шарль вёл её по тем улицам, где их вряд ли кто-то узнает, — не по широким набережным с дорогими бутиками, где вечно дежурили папарацци, а по узким переулкам старого города, мощённым брусчаткой и освещённым тёплым светом фонарей. Здесь пахло морем и цветущими апельсинами, с балконов свисали герани, а где-то вдалеке играла уличная скрипка, выводя что-то французское, меланхоличное, пронзительное. Они шли медленно, никуда не спеша, и Лео бежал впереди, иногда оглядываясь, будто проверяя, не потерялись ли они.

Это была уже которая по счёту их прогулка вдвоём. Будапешт, Брюгге, Ницца, теперь — Монако. Они гуляли в каждом городе, куда их забрасывала судьба, и это никогда не надоедало. Ни ему, ни ей. Может быть, потому что в обычной жизни им обоим этого отчаянно не хватало — простой, беззаботной прогулки без расписания и обязательств. Шарль, чья жизнь была забита тренировками, брифингами, встречами со спонсорами и бесконечными перелётами, редко мог позволить себе роскошь просто идти, куда глаза глядят, и говорить обо всём на свете. Амалия, которая привыкла планировать каждый шаг и контролировать каждую секунду, — тоже.

Но здесь и сейчас, на этих узких улочках, они могли быть просто Шарлем и Амалией. Не гонщиком «Феррари» и не журналистом-разоблачителем. Просто мужчиной и женщиной, которые идут по ночному городу и болтают о пустяках, и смеются над глупыми шутками, и иногда замолкают, но в этом молчании больше смысла, чем в иных словах.

— Знаешь, что я люблю в этих прогулках? — спросил он, когда они остановились у старого фонтана на маленькой площади, окружённой домами с коваными балконами.

— Что?

— Тишину, — он пожал плечами. — Не ту, когда никого нет, а ту, когда можно быть собой. Я в паддоке всё время должен что-то говорить. Правильные слова. Улыбаться когда нужно. Хмуриться когда нужно. Быть Шарлем Леклером — принцем, гонщиком, лицом брендов. А здесь... — он обвёл рукой пустую площадь, старый фонтан, фонари, — здесь я могу просто молчать, если хочется. И ты не спрашиваешь, что случилось. Ты просто идёшь рядом.

Амалия ничего не ответила. Она стояла, глядя на фонтан, на воду, в которой отражались звёзды, и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не больно, а скорее сладко, как бывает в моменты, которые ты хочешь запомнить навсегда. Она не признавала своих чувств. Не позволяла себе думать о том, что этот мужчина значил для неё больше, чем она готова была признать. Но в такие моменты, когда он говорил ей такие вещи, а она слушала и понимала каждое слово, потому что чувствовала то же самое, — в такие моменты отрицать становилось всё труднее.

— Ты драматизируешь, Леклер, — сказала она вслух, закатывая глаза, чтобы скрыть то, что на самом деле творилось внутри. — Ещё скажи, что пишешь стихи по ночам.

— Только сонеты, — ухмыльнулся он, и момент был разрушен — вернее, спасён, уведён от опасной близости, которую Амалия пока не была готова допустить. — И все они посвящены тебе. Хочешь послушать?

— Уволь, — фыркнула она и первой пошла дальше по улочке, но уголки её губ предательски ползли вверх. Она не хотела, чтобы он видел это. Но он, конечно, видел.

Они гуляли ещё час, может, больше. Зашли в маленькое кафе, которое работало допоздна, выпили по бокалу вина, съели какие-то невероятные пирожные, которые Шарль заказал на французском так быстро, что она не успела разобрать названия. Говорили о детстве — он рассказывал о том, как гонял на картах по набережной Монако, а она о том, как они с Камилем строили крепости из песка на пляже в Ницце. Говорили о музыке, о страхах, о том, как странно иногда складывается жизнь и как непредсказуемо она поворачивает.

А потом он проводил её до отеля, поцеловал в лоб — тепло, почти целомудренно, — и сказал: «Завтра покажу тебе Монако таким, каким ты его ещё не видела». И она ушла в свой номер, чувствуя, как внутри всё трепещет, как бабочки в животе, и как это чувство уже не пугает её. Почти.

30 августа, Нидерланды.

Когда машина остановилась у отеля, Амалия в последний раз провела пальцами по краю записки, лежавшей в кармане, и вышла наружу. Вечерний воздух Зандворта обжёг лицо прохладой — солёной, влажной, пропитанной запахом моря, которое шумело где-то совсем рядом, за песчаными дюнами. Она поднялась в номер, закрыла дверь и ещё несколько минут стояла, прислонившись к ней спиной, чувствуя, как улыбка сама растягивает губы. В руке — записка. В голове — Монако. В сердце — то самое, чему она всё ещё отказывалась давать имя. Но с каждым днём, с каждой запиской, с каждой прогулкой и каждым его «Зайка» — отрицать становилось всё труднее. И, кажется, она уже не хотела этого делать.

31 августа, Нидерланды. Гран-при.

С самого утра Шарль уже был в паддоке. Воскресенье в гоночный уикенд — это всегда особенный день, день, когда воздух наэлектризован до предела и каждый звук, каждый шорох, каждый взгляд кажется частью одного большого механизма, который вот-вот придёт в движение. Но сегодня этот механизм, казалось, работал против него. С того самого момента, как он переступил порог моторхоума, его окружили — журналисты с диктофонами, спонсоры с натянутыми улыбками, менеджеры с планшетами, на которых было расписано всё, что он должен сделать до старта. Они наседали со всех сторон, как чайки на рыбацкий баркас, и каждый требовал своего: интервью, автограф-сессия, короткое видео для соцсетей, встреча с представителями часового бренда, ещё одно интервью, теперь уже для телевидения. Он кивал, улыбался, говорил правильные слова — «да, мы готовы», «нет, я не волнуюсь», «конечно, я верю в команду», — но внутри всё кипело.

Весь уикенд его донимали работой. Весь уикенд он был не просто гонщиком, а ходячим рекламным щитом, который должен сиять и транслировать успех, даже когда внутри пустота. И всё бы ничего — он давно привык к такому режиму, смирился с ним, принял как часть своей жизни, — до того момента, пока в этой жизни не появилась кудрявая девушка, с которой он хотел видеться с каждым днём всё больше.

Вот что изменилось. Раньше он не замечал, сколько часов отнимают у него эти бесконечные обязательства, потому что ему было всё равно, на что тратить время между гонками. Раньше он мог сидеть на брифинге, потом идти на съёмку, потом на встречу со спонсорами, потом возвращаться в пустой номер и не чувствовать, что чего-то не хватает. Но теперь — теперь каждый час, проведённый вдали от неё, ощущался как украденный. Каждый раз, когда он видел её в паддоке — а он видел, он всегда находил её глазами в толпе, даже когда делал вид, что смотрит в другую сторону, — и не мог подойти, внутри что-то сжималось.

Он очень странно ощущал себя все эти дни. Раньше он такого за собой не замечал. Раньше он не ждал сообщений. Не проверял телефон каждые полчаса. Не отвлекался во время брифинга, думая о том, как она сейчас сидит на веранде «Ред Булл», поджав под себя ногу, и покусывает ручку, обдумывая очередной вопрос. Раньше он был самодостаточной единицей — Шарль Леклер, принц паддока, человек, которому никто не нужен. А теперь...

Теперь всё было иначе. И это пугало его до чёртиков.

Все эти дни он лишь наблюдал за ней. Видел, как она работает с Максом — сосредоточенная, въедливая, задающая вопросы с той самой точностью, которая когда-то бесила его в Мельбурне, а теперь вызывала почти восхищение. Видел, как она смеётся с Ландо у кофейного автомата — легко, открыто, запрокидывая голову и сверкая своими карими глазами. Видел, как она следит за ним на трассе — он точно знал, что она следит, хотя она никогда этого не признавала, — и от этого знания в груди разливалось что-то тёплое, почти детское, почти глупое.

Ему хотелось, чтобы, когда он на трассе, всё её внимание принадлежало только ему. Чтобы она была в красных боксах — не в синих, не в оранжевых, а именно в красных, его цветах. Чтобы все знали: эта журналистка, та самая, которая пишет статьи, переворачивающие всё с ног на голову, — она его. Досталась ему. Теперь она болеет только за него одного. Чтобы Макс, Ландо, Кими — все они видели, что она с ним.

Но он не имел на это никакого права.

Они фактически никто друг другу. Не пара. Не в отношениях. Не давали друг другу обещаний и не обозначали границ. Она вольна болеть за кого хочет, быть в боксах любой команды, проводить время с кем угодно. И он не мог ничего с этим поделать — да и не хотел, потому что где-то глубоко внутри понимал: если он начнёт давить, требовать, обозначать территорию, как попытался сделать в Венгрии, — он её потеряет. Она не из тех женщин, которые терпят контроль. Она уже проходила через это с Джоном. И он не собирался становиться вторым Джоном.

Но переводить их отношения на новый уровень он тоже был не готов. Для него всё, что он испытывал сейчас, было в новинку. Эта странная смесь — желание быть рядом, страх её потерять, ревность, которую он не имел права показывать, и огромное, почти пугающее доверие, — она не укладывалась в привычные схемы. Он не знал, что с этим делать. Не знал, как назвать. Не знал, как действовать дальше.

Поэтому он соблюдал дистанцию. Не ту, что была между ними в начале сезона — холодную, враждебную, — а другую, новую, которую он сам для себя определил как «безопасную». Достаточно близко, чтобы чувствовать её тепло, но достаточно далеко, чтобы не обжечься. Достаточно близко, чтобы она знала, что он рядом, но достаточно далеко, чтобы не задохнуться от собственных эмоций.

Их «передружба-недоотношения» его устраивали. По крайней мере, он так себе говорил. Ему было комфортно в этом промежуточном состоянии — между «мы просто друзья» и «мы вместе». Оно не требовало определений, не заставляло принимать решения, не вынуждало его разбираться в том, что он чувствует. В этом пространстве можно было просто быть рядом — без обязательств, без обещаний, без риска всё разрушить. Он доверял Амалии. Знал, что она не бросит его, не уйдёт к кому-то другому, не использует его слова против него. И этого пока было достаточно.

Старт. Пять красных огней погасли, и Шарль сорвался с места, чувствуя, как перегрузка вдавливает тело в кресло. Первый поворот — он прошёл его чисто, не дав Максу шанса на атаку. Второй, третий, четвёртый — машина слушалась идеально, каждый поворот был выверен до миллиметра, каждое ускорение — точно в той точке, где нужно. Он вёл гонку от старта и до самого финиша — лидировал, контролировал темп, не давал соперникам приблизиться на расстояние атаки. Инженер докладывал о состоянии резины — всё в норме, — о режимах двигателя — всё оптимально, — о погоде — дождя не предвидится. Идеальная гонка. Почти.

А потом случился последний круг. Тот самый, который он уже мысленно проехал победителем — с клетчатым флагом, с криками команды по радио, с шампанским на подиуме. Оставалось всего несколько поворотов до финишной прямой. Он уже чувствовал вкус победы — той особенной, выстраданной, когда ты лидировал всю гонку и не дал никому усомниться в своём превосходстве.

Третий поворот — скоростной, слепой, с него начиналась длинная прямая, ведущая к финишу. Шарль входил в него сотни раз за уикенд — на тестах, в квалификации, на предыдущих кругах, — и каждый раз проходил чисто. Но сейчас порыв ветра с дюн, который весь день unpredictably менял направление, ударил в левый борт именно в тот момент, когда он входил в поворот на полном газу. Задняя ось поплыла — сначала едва заметно, на какой-то неуловимый миллиметр, но этого хватило. Он попытался поймать машину, выровнять, сделать то, что делал тысячи раз до этого, но инерция уже тащила его в сторону, и через секунду болид закрутило — дико, неуправляемо, как волчок, который кто-то запустил слишком сильно.

Разворот. Гравий. Облако пыли.

Он не врезался в барьер — каким-то чудом, каким-то рефлексом, который сработал быстрее сознания, он удержал машину на гравии и избежал контакта. Но когда он наконец остановился, когда перевёл дыхание и снова вдавил педаль газа, было уже поздно. Мимо, одна за другой, пронеслись машины — те, что шли позади. Он считал их, чувствуя, как с каждой прошедшей мимо машиной что-то внутри обрывается. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая. Пятая.

Шестое место.

Он пересёк финишную черту на шестом месте. Ни подиума. Ни шампанского. Ни криков радости по радио. Только тишина — сначала в наушниках, где инженер молчал, потому что знал: в такие моменты слова не нужны, — а потом и в душе, где после яркого света трассы и рёва трибун стало темно и глухо.

Когда он заглушил мотор в боксах, наступившая тишина была оглушительной. Механики не подходили — знали его достаточно, чтобы понимать: сейчас ему нужно время. Шарль сидел в кокпите, чувствуя, как остывает двигатель, как гул трибун где-то там, за пределами боксов, звучит уже не для него, и внутри нарастало то самое чувство — глухое, вязкое, беспощадное. Одна ошибка. Одна тупая, нелепая ошибка на последнем круге, когда победа была в кармане. Семьдесят один круг идеальной работы — и один поворот, который перечеркнул всё.

Он выбрался из болида, стянул шлем и пошёл в свою комнату, не глядя по сторонам, ни с кем не заговаривая. В висках стучало, в груди что-то сжималось — не боль, нет, скорее глухое, вязкое разочарование, которое хуже любой боли. Хуже, чем если бы он проиграл в честной борьбе. Хуже, чем если бы машина подвела. Потому что на этот раз виноват был только он.

В комнате для восстановления было тихо. Только гул вентиляции да слабый плеск воды, которую механики налили в ледяную ванну ещё до его прихода. Шарль сидел в ней, откинув голову на край и закрыв глаза, чувствуя, как холод постепенно остужает разгорячённые мышцы, но не может остудить то, что творилось внутри. Перед глазами снова и снова прокручивался тот самый момент — третий поворот, порыв ветра, потеря сцепления, беспомощное вращение. Последний круг. Он лидировал всю гонку. Он был в нескольких поворотах от победы. И он сам всё разрушил.

Дверь открылась, и в комнату вошёл Майк — его менеджер, человек, который работал с ним уже несколько лет и знал его лучше, чем кто бы то ни было в паддоке. Он остановился у двери, оценивая обстановку, и заговорил не сразу — подбирал слова.

— Шарль, ты как? Цел? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни упрёка, ни дежурной бодрости, только спокойная, почти отеческая забота.

Шарль открыл глаза и кивнул — коротко, почти незаметно. Говорить не хотелось.

— Я понимаю твоё состояние сейчас, — продолжал Майк, делая шаг ближе, но сохраняя дистанцию, ровно такую, чтобы не давить, — но журналисты ждут тебя. Мы не можем полностью отказаться от пресс-подхода, сам знаешь. Пара вопросов, пять минут — и ты свободен.

Эти слова — «журналисты ждут» — резанули, как ножом. Журналисты. Те самые, которые будут спрашивать, «что пошло не так» и «как вы оцениваете свою ошибку», смакуя его поражение. Те самые, которые напишут заголовки о провале «Феррари» и будут перемалывать этот разворот ещё неделю.

— Майк, даже не начинай, — отрезал он, и его голос прозвучал жёстче, чем он сам ожидал. — Сейчас я приду в себя после гонки и просто уеду.

— Но пресс-подход обязателен, ты же знаешь правила...

— Никаких «но»! — рявкнул он, вскидывая голову, и Майк замолчал. Шарль редко повышал голос на свою команду, и каждая такая вспышка значила, что он действительно на пределе. — Вы всю неделю меня достаёте этими съёмками, журналистами, спонсорами. Я не успеваю даже поесть нормально, не то что... — он осёкся, не закончив фразу. Не то что увидеть её. Не то что просто побыть с человеком, который ему дорог. — Сейчас я не в том состоянии, чтобы улыбаться перед камерами и рассказывать, как я облажался.

Майк выдержал паузу. Он знал Шарля достаточно, чтобы понимать: сейчас спорить бесполезно. Сейчас нужно просто дать ему время.

— Я понял тебя, — сказал он наконец спокойно, без тени обиды или раздражения. — Отдыхай. Я прикрою.

И вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

Шарль остался один. Тишина снова окутала его, но теперь она не успокаивала, а давила. Злосчастный круг — последний круг, третий поворот, порыв ветра, потеря сцепления, — снова и снова прокручивался в голове, как заезженная пластинка. Он пытался понять, что сделал не так. Может быть, слишком рано открыл газ? Может быть, нужно было зайти по другой траектории? Может быть... Но «может быть» не меняло результата. Шестое место. Провал. Точка.

Он попытался выдохнуть — глубоко, всем телом, как учил его психолог, с которым он работал после смерти отца. Отпустить. Абстрагироваться. Напомнить себе, что это только одна гонка, что впереди ещё полсезона, что он всё ещё быстр, всё ещё силён, всё ещё один из лучших. Но мысли не слушались. Они текли совсем в другое русло — туда, где было тепло и спокойно. Туда, где была она.

В голову полезли воспоминания из Монако.

23 августа, Монако. Воспоминания.

Утром Шарль приехал в отель к Амалии с той особенной лёгкостью, которая появлялась у него только в её присутствии, — как будто весь остальной мир со своими проблемами и обязательствами оставался где-то за пределами этого маленького пространства, где существовали только они двое. На вчерашней прогулке, после того как они обошли полгорода и съели по три пирожных в крошечном кафе на набережной, они договорились потренироваться вместе в зале при отеле. Поэтому сейчас он стоял у двери её номера — в спортивной форме, с бутылкой воды в руке, — и стучал, чувствуя себя почти мальчишкой, который пришёл звать подружку играть во двор.

Дверь открылась почти сразу, и он замер. Буквально — замер, как вкопанный, забыв обо всём, что собирался сказать.

Амалия стояла перед ним — собранная, свежая, в обтягивающих спортивных шортах, которые подчёркивали длинные стройные ноги, и топе, открывавшем плечи и линию ключиц. Кудрявые волосы собраны в высокий хвост, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Ни грамма косметики — и при этом она выглядела так, будто только что сошла с рекламного билборда какого-нибудь спортивного бренда. Неважно какого. Важно было то, что она выглядела просто невероятно. Он мог рассмотреть все изгибы её фигуры, каждую линию, каждый плавный переход — и в очередной раз осознал с какой-то почти болезненной ясностью: девушка перед ним была само совершенство.

— Чего застыл, пилот? — она щёлкнула пальцами перед его лицом, и Шарль разморозился.

— Засмотрелся, — он растянулся в улыбке, как Чеширский кот, и даже не попытался скрыть правду. С ней ему не хотелось врать.

— Подотри слюни, — подмигнула она и первой пошла по коридору в сторону лифта, оставляя его стоять с открытым ртом и дурацкой улыбкой на лице.

Тренировка прошла отлично — и совсем не так, как он ожидал. Шарль привык к интенсивным нагрузкам, к программе, расписанной по минутам, к тому, что в зале он работает на результат, а не на удовольствие. Но с ней всё было иначе. Он вдруг поймал себя на том, что ему нравится показывать ей упражнения, поправлять технику, подсказывать. Она не была новичком — занималась регулярно, и тело слушалось её хорошо, — но некоторые вещи делала не совсем правильно, и он, как старший товарищ, мягко корректировал.

— Локти чуть выше, — он подошёл сзади и поправил её руки, когда она делала тягу гантели в наклоне. Его ладони легли на её локти, и на секунду он задержал их там — чуть дольше, чем требовалось. — Вот так. Теперь чувствуешь разницу?

— Чувствую, что ты пользуешься положением, — фыркнула она, но не отдёрнулась.

— Я вообще-то помогаю, — он наклонился к её уху и добавил тише, почти шёпотом: — То, что при этом я могу стоять так близко к тебе — приятный бонус.

— Леклер, сосредоточься на тренировке, — она закатила глаза, но он заметил, как уголки её губ предательски дрогнули. Она не злилась. Ей нравилось. И он это знал.

Они работали в паре на некоторых упражнениях — он страховал её в приседаниях со штангой, она подавала ему гантели, — и между делом болтали о пустяках. О том, кто из них больше устал (она утверждала, что он, потому что «вчера таскался за мной по всему городу»; он парировал, что она, потому что «слишком много смеялась и потратила всю энергию»). О том, какая музыка должна играть в зале (он хотел пост-рок, она — латину). О том, что он никогда не пробовал её фирменный кофе, а она до сих пор не видела его любимый картинг в Монако.

Когда она делала планку и он, присев рядом, отсчитывал секунды, их лица оказались на одном уровне. Совсем близко. Так близко, что он мог рассмотреть золотые искорки в её карих глазах.

— Сорок пять, — сказал он, но продолжил смотреть на неё, не отводя взгляда. — Сорок шесть.

— Ты счёт сбиваешь, — выдохнула она, и её дыхание коснулось его лица.

— Сорок семь, — он ухмыльнулся. — Я вообще-то тренирую твою выдержку. Устойчивость к отвлекающим факторам.

— Единственный отвлекающий фактор здесь — ты.

— Рад, что ты это признаёшь, Зайка.

Она рухнула на коврик, не выдержав планку, и он рассмеялся — открыто, легко, запрокидывая голову. Ему было хорошо. Так хорошо, как не было уже очень давно. И глядя на неё — раскрасневшуюся, запыхавшуюся, с выбившимися из хвоста кудрями, — он вдруг подумал, что хотел бы, чтобы каждое его утро начиналось именно так. С неё. С этого смеха. С этих колкостей. С этого ощущения, что ты именно там, где должен быть.

После тренировки Шарль остался приводить себя в порядок в душе спортзала, а Амалия поднялась в номер — собираться на очередное приключение, которое он для неё приготовил. У него был план на сегодня. И, кажется, он начинал понимать, что все его планы теперь — так или иначе — были связаны с ней.

31 августа, Нидерланды.

Холодная вода в ванне уже почти не ощущалась. Шарль сидел, откинув голову, и думал о том, что, несмотря на провал, несмотря на это дурацкое шестое место и ещё более дурацкое чувство вины, которое грызло его изнутри, — он по-прежнему хочет встретиться с Амалией. Хочет увидеть её. Хочет провести с ней время. Может быть, именно это ему сейчас нужнее всего — не холодная ванна, не советы инженеров, не анализ телеметрии, — а просто она. Рядом. С её колкостями и улыбкой, с её умением молчать, когда слова не нужны, и говорить, когда нужно.

Он вылез из ванны, растёрся полотенцем, переоделся в джинсы и футболку. Посмотрел на себя в зеркало — уставший, с тёмными кругами под глазами, но с тем самым огоньком, который появлялся, когда он знал, что скоро её увидит. Приведя себя в порядок, он вышел из моторхоума и направился на поиски.

Паддок постепенно пустел. Гонка закончилась, команды сворачивали оборудование, журналисты разбредались по пресс-центрам, чтобы дописать репортажи. Он шёл быстрым шагом, высматривая в толпе знакомую копну кудрявых волос, и наконец увидел её — она была у выхода из паддока, уже с сумкой на плече, явно собираясь уходить.

Когда она заметила его, он увидел в её глазах то, чего боялся больше всего. Сожаление. Жалость. Она смотрела на него так, будто он был раненой птицей, которую нужно пожалеть.

Ну нет. Только не это. Только не от неё.

Он сразу натянул улыбку — ту самую, фирменную, которую отрабатывал годами перед камерами. Улыбку, которая говорила: «У меня всё в порядке, я в полном порядке, посмотрите, как я сияю». Маска шута, у которого нет проблем. Проверенный способ согнать жалость с чужих глаз — переключить их на весёлое, беззаботное, лёгкое.

— Итак, Зайка, — он сделал шутливый реверанс перед ней, разводя руки в стороны, будто только что вышел на поклон, — как и обещал, сегодня я весь твой. Никаких брифингов, никаких спонсоров, никаких журналистов. Только ты. Только я. Только этот вечер.

— Шарль, мне очень... — начала она, игнорируя его дурачества, и в её голосе было то самое сочувствие, которого он сейчас совсем не хотел.

— Нет, — отрезал он мягко, но твёрдо, и его улыбка на секунду дрогнула, обнажая то, что скрывалось за ней. — Давай не будем о сегодняшнем. Мне нужно отвлечься от этого.

Она сразу понимающе кивнула — без лишних слов, без попыток «поговорить об этом» и «обсудить чувства», — и он был ей бесконечно благодарен за это. В этом была вся Амалия: она знала, когда нужно давить, а когда — отступить.

— Чем хотела бы заняться в Нидерландах? — он снова натянул улыбку, возвращаясь в свой играющий лад. — Музеи? Каналы? Ветряные мельницы? Могу организовать экскурсию на сыроварню. Говорят, в Нидерландах отличный сыр.

— Честно? — она поиграла бровями, и в её глазах наконец-то мелькнуло что-то кроме жалости. — Поваляться в отеле и посмотреть «Сплетницу».

Он был почти уверен, что на её выбор повлиял его сегодняшний проигрыш. Что она предлагала спокойный вечер не потому, что действительно хотела, а потому, что видела, в каком он состоянии, и не хотела нагружать его новыми впечатлениями. Но спорить он не стал. Слишком устал за эти выходные. Слишком много сил ушло на борьбу — и на трассе, и за её пределами. И, если честно, валяться в отеле и смотреть сериал с ней было именно тем, чего он сейчас хотел больше всего.

— Отличный план, — одобрил он, и как только его рука оказалась на её талии — привычным, уже почти родным жестом, — они вместе отправились к машине, где их ждал водитель.

Номер Амалии встретил их тишиной и мягким светом торшера. За окном давно стемнело, и Зандворт за стеклом превратился в россыпь золотых огней. Амалия, недолго думая, включила ноутбук и запустила «Сплетницу» — ту самую серию, на которой они остановились в Ницце. Кажется, третий сезон. Шарль уже путался в сюжете, но ему было всё равно. Он не смотрел на экран. Он смотрел на неё.

Они устроились на кровати. Амалия сидела у изголовья, подложив под спину подушку и вытянув ноги, а он лёг, устроив голову у неё на коленях, и обвил руками её бёдра, прижимаясь ближе — так, будто она была единственным якорем, который удерживал его от того, чтобы уйти в шторм собственных мыслей. Её пальцы рассеянно перебирали его волосы — медленно, ритмично, успокаивающе, — и он чувствовал, как напряжение, копившееся весь день, начинает понемногу отступать. Не уходит совсем, нет, но хотя бы перестаёт душить.

Они молчали. На экране что-то происходило — герои ссорились, мирились, плели интриги, — но никто из них не следил за сюжетом. Каждый думал о своём. И каждый знал, что другой — рядом. Просто рядом. И этого было достаточно.

— Шарль, — прервала тишину она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно.

— М-м? — отозвался он, не меняя позы.

— Можно тебя попросить?

— Конечно, — ответил он, не задумываясь. Для неё — что угодно.

Она помедлила, будто подбирая слова, и от этой короткой паузы он вдруг напрягся.

— Не прячься от меня.

Слова эхом раздались в его голове. Он привстал на кровати, повернувшись к ней, и уставился на неё — так, будто она только что сказала что-то на языке, которого он не знал, но интуитивно понял.

— В каком смысле?

— Сегодня, когда мы встретились, ты надел свою привычную маску шута, у которого нет проблем, — она смотрела на него прямо, открыто, и у Шарля вдруг возникло странное, почти пугающее ощущение, что она видит его насквозь. Читает его, как открытую книгу. — Улыбка, реверанс, «сегодня я весь твой». Всё это было... не по-настоящему.

— О чём ты говоришь? — начал он, чувствуя, как внутри поднимается защитная реакция — та самая, которую он вырабатывал годами и которая всегда срабатывала безотказно. — Я вёл себя как обычно.

— Вот именно! — она не отводила взгляда, и в её глазах не было ни жалости, ни осуждения, только что-то глубокое, почти нежное. — Но сейчас тебе плохо. Ты не говоришь об этом, и я не заставляю. Я понимаю, что тебе нужно время. Но не делай вид, что всё хорошо, когда это не так. Не прячь свои чувства от меня, — повторила она, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Мне важно знать тебя настоящего. Не того, кого ты показываешь камерам и спонсорам, а того, кто сидит сейчас передо мной и пытается сделать вид, что его не задело это шестое место.

Сердце Шарля пропустило удар. Потом ещё один. Он не знал, что ответить. С ним никогда такого не было — чтобы кто-то просил его не прятаться. Чтобы кто-то говорил: «Мне важно знать тебя настоящего». Обычно всем было достаточно глянцевой картинки — успешного гонщика, принца паддока, человека, у которого всегда всё в порядке. Никто не хотел знать, что скрывается за этой картинкой. Никто не просил его говорить о чувствах — и это было не желание услышать что-то про любовь, не попытка вытянуть из него признание, а искренняя забота о его состоянии внутри.

Он не нашёл, что ей сказать в ответ. Поэтому снова лёг так, как лежал — головой на её коленях, обвив руками её бёдра, будто ища убежища. Но теперь он не молчал. Её слова что-то сломали в нём — тот барьер, который он всегда выставлял между собой и миром. Или, может быть, наоборот — что-то построили. Мост.

— Я разочарован своей гонкой сегодня, — начал он спокойно, глядя не на неё, а куда-то в стену, потому что так было легче. — Одна ошибка — одна тупая, нелепая ошибка — стоила мне подиума. Я был лидером, понимаешь? Всю гонку. От старта и до последнего круга. Я выигрывал этот Гран-при. И на последнем круге, в третьем повороте, за несколько секунд до финиша, я сам всё разрушил. Вот что самое паршивое — не то, что меня обогнали, не то, что машина подвела, а то, что это я. Собственными руками. Столько работы ушло в никуда из-за одного дурацкого поворота.

Амалия не перебивала. Её пальцы всё так же перебирали его волосы — медленно, ритмично, — и это было единственным, что удерживало его от того, чтобы снова замкнуться.

— Я прокручиваю его в голове снова и снова, — продолжил он, чувствуя, как слова, которые он держал в себе весь день, наконец выходят наружу, — и каждый раз думаю: можно было зайти иначе. Можно было почувствовать ветер раньше. Можно было скорректировать траекторию. Но я не смог. И это сводит меня с ума.

— Но ведь это и делает тебя гонщиком, разве нет? — тихо сказала она, и он наконец повернул голову, чтобы видеть её лицо в полумраке. — Не призовые места, не кубки, не гимны на подиуме. А вот это — способность прокручивать ошибку в голове и искать, что можно было сделать иначе. Способность злиться на себя и не оправдываться. Ты не говоришь: «Ветер подвёл». Ты говоришь: «Я не смог». Это тяжело. Это больно. Но именно поэтому ты лучший.

Шарль молчал. Её слова пробирались куда-то глубоко, в те места, куда он сам боялся заглядывать. Она не жалела его — она понимала. И между этими двумя вещами была пропасть.

— Знаешь, — сказал он после долгой паузы, и его голос прозвучал глухо, но уже не так, как раньше, — я не привык, чтобы кто-то... такое говорил. Я вообще не привык, чтобы кто-то знал, что мне плохо. Обычно это только моё. Только внутри. А ты... ты смотришь на меня и видишь то, что я пытаюсь спрятать. Как ты это делаешь?

— Я просто смотрю, — пожала она плечами, и её губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Ты не такой сложный, как тебе кажется, Леклер. Просто все остальные видят то, что ты им показываешь. А я вижу то, что ты пытаешься спрятать.

— И что ты видишь сейчас?

— Сейчас я вижу человека, который проиграл гонку, но не проиграл себя. Который злится, но не сдаётся. Которому плохо, но он всё равно здесь — со мной, — а не сидит в одиночестве, грызя себя.

Он ничего не ответил. Просто прижался лицом к её бёдрам, чувствуя, как её пальцы продолжают перебирать его волосы — медленно, успокаивающе. В этом моменте не было ни пафоса, ни громких признаний. Только тишина. Только близость. Только два человека, которые медленно, шаг за шагом, учились быть настоящими друг с другом.

— Спасибо, — сказал он наконец, и это слово вырвалось раньше, чем он успел его обдумать.

— За что?

— За то, что не веришь моей маске. За то, что не даёшь мне прятаться. За то, что ты... такая.

Она не ответила. Но её пальцы на секунду сжались на его затылке — чуть крепче, чуть теплее, — и этого было достаточно.

За окном Зандворт погружался в ночь, небо затягивало облаками, где-то вдалеке шумело море. Они лежали в тишине, переплетённые телами и мыслями, и каждый знал: что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, чему ни один из них пока не мог дать имени. Но оно было здесь — между ними, в этом номере, в этой тишине, в этих словах, которые наконец-то были сказаны.

И это был ещё не финал. Но уже начало чего-то нового.
_________

Простите за задержку! Приятного чтения)
Жду вас в тгк-там вся информация по выходу глав, почему была задержка и тд. Так же, если захотите прочитать статью Амалии про Макса-тоже жду в тгк🤍