Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

После Бельгии паузы не случилось. Самолёт приземлился в Ницце поздно, город встретил её влажной духотой и запахом моря — тем самым, родным, который она вдыхала и чувствовала, как отпускает напряжение, скопившееся за уикенд. Дома она бросила сумку у порога, даже не распаковала, и села за ноутбук. Статья о негласных лидерах требовала финальной шлифовки: цитаты Ландо и Оскара уже стояли на местах, разговор с Льюисом и Шарлем ждал своей очереди, оставалось только собрать всё воедино, чтобы текст дышал, а не просто информировал.

Она работала ночами. Просыпалась, когда за окном ещё было темно, варила кофе, садилась к экрану и писала, пока первые лучи не начинали золотить крыши соседних домов. Иногда засыпала прямо на диване, с ноутбуком на животе, и просыпалась от того, что он нагрелся и пищал о низком заряде. Душ, ещё кофе, снова текст. Она почти не выходила из квартиры — только до булочной за углом, где брала круассаны и сыр, и обратно, к экрану, к абзацам, которые никак не хотели складываться так, как она слышала их у себя в голове.

Когда статья наконец ушла Стивену — за час до вылета в Будапешт, — она закрыла ноутбук и просто сидела несколько минут, глядя в потолок. Тишина. Только холодильник гудит да где-то за окном чайки кричат. Она выдохнула — медленно, всем телом, — и почувствовала, как с плеч свалилось что-то тяжёлое, что она таскала на себе последние дни, сама того не замечая.

Стивен прислал «огонь» с огненным эмодзи через три часа после публикации. Ещё через час — скриншот статистики: три миллиона прочтений за первые сутки. Комментарии, репосты, цитаты. Она прочитала несколько — люди писали, что статья заставила их задуматься, что они никогда не смотрели на гонки под таким углом, что она открыла им глаза. Кто-то написал: «Видаль — единственная, кто пишет о Формуле-1 как о людях, а не как о машинах». Она сохранила этот комментарий. Не из тщеславия — просто как напоминание себе, зачем она всё это делает.

Но думала она сейчас не о статье.

Четыре дня. Четыре дня без него — и она заметила, что телефон в её руке оказывается чаще, чем нужно. Не из страха, не из неуверенности — просто хотелось. Хотелось увидеть его имя на экране, его сообщение, его голосовое, которое она иногда переслушивала по нескольку раз, сама не зная зачем. Просто чтобы услышать его голос. Просто чтобы почувствовать, что он где-то там, в Будапеште, думает о ней.

Он писал каждый день.

Утром — короткое «Доброе утро, Зайка» и фотографию. Иногда это был паддок, пустой и тихий до начала суеты. Иногда — его собака, Лео, спящий на диване в такой нелепой позе, что она смеялась вслух. Иногда — просто небо над трассой, розовеющее на рассвете, без подписи, без объяснений. Просто небо. Просто он хотел, чтобы она его увидела.

Она отвечала не сразу. Не потому, что играла, а потому, что растягивала момент. Читала сообщение, улыбалась, откладывала телефон, делала глоток кофе, снова брала в руки, перечитывала и только потом писала ответ. Ей нравилось это предвкушение. Нравилось чувствовать, как внутри разливается тепло, когда на экране высвечивается его имя.

Вечером он присылал голосовые. Жаловался на духоту — венгерское лето оказалось беспощадным даже для него, привыкшего к Монако. Рассказывал про встречи со спонсорами — скучные, бесконечные, где он сидел и улыбался, а сам думал о том, как бы сбежать. Иногда просто говорил: «Устал. Хочу к тебе». И она слушала это, закрыв глаза, и представляла, как он сидит где-то в отеле, уставший после долгого дня, и записывает это сообщение для неё.

Они переписывались обо всём и ни о чём.

Однажды он прислал ей трек — что-то пост-роковое, без слов, только гитара и нарастающий ритм. «Послушай в самолёте. Это про нас». Она послушала — сначала скептически, потом внимательнее, а потом закрыла глаза и просто позволила музыке течь сквозь неё. В ней действительно было что-то про них — про это странное, хрупкое, что росло между ними без слов, без обещаний, без гарантий. Она написала ему: «Леклер, ты меня пугаешь своей романтикой». Он ответил подмигивающим смайликом. И она поняла, что улыбается экрану, как дурочка, и ничего не может с собой поделать.

Они спорили о кофе. Он утверждал, что в Монако лучший эспрессо в Европе. Она парировала, что в Ницце кофе варят с душой, а не для туристов. Спор затянулся на полдня, перетёк в обсуждение любимых мест, в воспоминания о том, кто где был и что пробовал, и закончился его обещанием: «Приеду — сваришь мне свой идеальный кофе. Посмотрим, кто прав». Она написала: «Готовься проиграть, Леклер». Он: «К этому я не готов никогда».

Однажды ночью она не спала — статья не отпускала, крутила в голове неудачный абзац, который никак не давался. Написала ему: «Не спится». Он ответил через минуту: «Я тоже». И они проговорили до трёх утра — ни о чём важном, просто о всякой ерунде. О том, как он в детстве боялся грозы и прятался под стол. О том, как она в школе ненавидела физкультуру и прогуливала её, сидя в библиотеке. О том, какие они были смешные и маленькие и как странно, что теперь они здесь — он гонщик, она журналистка, и они пишут друг другу ночью, хотя завтра обоим рано вставать.

Она заснула с телефоном в руке. Проснулась от того, что он выпал и стукнул её по носу. На экране было его сообщение: «Сладких снов, Зайка», отправленное через час после того, как она перестала отвечать. Он ждал. Не будил. Просто написал и лёг спать, зная, что она увидит утром.

Шарль стал частью её жизни. Не ворвался, не заполнил собой всё пространство, не потребовал отчёта о каждом часе. Он просто был — в телефоне, в мыслях, в том тёплом, что разливалось внутри, когда она видела его имя на экране. Она ещё не называла это. Не анализировала. Не давала себе труда раскладывать по полочкам, что именно она чувствует и как это называется.

Но ей было хорошо. Так хорошо, как не было давно — может быть, с тех пор, как она перестала верить, что так бывает. И это «хорошо» пугало её куда меньше, чем она ожидала. Почти совсем не пугало.

1 августа, Венгрия. Свободные заезды.

Этот уикенд был особенным — потому что у Амалии не было работы. Вообще. Ни дедлайнов, ни вопросов для интервью, которые нужно продумать заранее, ни материала, который ждёт своего часа в черновиках. Стивен, узнав, что Макс Ферстаппен согласился на эксклюзив в Нидерландах, сам предложил ей взять паузу. «Выдохни, Видаль, — сказал он по телефону, и в его голосе слышалась та самая отеческая забота, которую он обычно прятал за деловым тоном. — Зандворт будет жарким, Макс — не подарок, а тебе нужна свежая голова. Так что в Венгрии просто смотри. Дыши. Набирайся впечатлений».

И она собиралась последовать этому совету.

Паддок жил своей обычной предгоночной жизнью — суетливой, громкой, пропитанной запахом резины и разогретого асфальта. Репортёры с микрофонами ловили пилотов на выходе из боксов, фанаты в ярких командных футболках вытягивали шеи в надежде увидеть кумиров, механики в комбинезонах сновали между боксами с сосредоточенными лицами людей, от которых зависит слишком многое. Все они были объединены одним — Формулой. Этим странным, почти магическим миром, который затягивал, как воронка, и уже не отпускал.

Амалия была частью этого мира. Но сегодня она чувствовала себя скорее зрителем, чем участником. Вальяжно шла по центральной аллее, не высматривая никого для интервью, не прокручивая в голове вопросы, не анализируя каждую услышанную фразу на предмет скрытого смысла. Просто шла. Дышала. Смотрела по сторонам.

И думала о нём.

Она сама от себя этого не ожидала. Вернее, ожидала, но не в такой степени. Он был где-то там — в боксах Ferrari, готовился к тестовым заездам, слушал инженеров, прокручивал в голове траектории, настраивался на машину. Она представляла, как он сидит в кокпите, как механики суетятся вокруг, как он закрывает забрало шлема и мир сужается до полоски асфальта перед ним. И от этих мыслей внутри разливалось что-то тёплое, почти щемящее — предвкушение. Она ждала встречи. Ждала так, как не ждала ничего уже очень давно.

Это её напугало.

Не сильно — так, лёгким холодком где-то под рёбрами, мимолётным осознанием, которое она тут же отогнала. Звоночек. Маленький, едва слышный, но достаточно отчётливый, чтобы она его заметила. Она привязывалась. К нему. К его сообщениям по утрам, к его голосовым по вечерам, к его «Зайка», от которого у неё каждый раз что-то переворачивалось внутри. К тому, как он смотрел на неё — будто она была единственным человеком в комнате, в паддоке, в мире.

«Так, стоп», — сказала она себе мысленно и буквально встряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Хватит. С неё хватит анализировать, раскладывать по полочкам, искать подвох там, где его, возможно, нет. Она решила плыть по течению. Просто быть. Просто позволить себе то, что происходит, не давая этому имён и не строя прогнозов.

С этим решением идти стало легче.

Она проходила мимо боксов Mercedes, направляясь к вип-зоне, когда её окликнули — звонко, почти по-мальчишески, с тем особенным итальянским акцентом, который она узнала бы из тысячи.

— Амалия!

Она обернулась и увидела Кими. Молодой итальянец буквально выбежал из боксов ей навстречу — взъерошенный, в командной футболке, с той самой улыбкой, которая делала его похожим на подростка, случайно попавшего в мир взрослых и ещё не успевшего привыкнуть к своей роли.

— Привет! — он остановился перед ней, чуть запыхавшись, и она невольно улыбнулась в ответ.

— Привет, Кими.

— Надеюсь, ты не забыла про падел? — он посмотрел на неё с той особенной надеждой, которая бывает у людей, когда они очень хотят услышать «да», но боятся, что услышат «нет». — В Бельгии я не шутил. Мы с парнями и их девушками будем играть завтра вечером. Я был бы рад, если бы мы были в паре.

Он почесал затылок — жест, который она уже успела заметить за ним и который выдавал его смущение, как бы он ни пытался казаться уверенным.

— Оу, конечно, не забыла, — она улыбнулась шире, потому что его искренность обезоруживала. — Но не думала, что ты серьёзно зовёшь меня. Я же играла один раз в жизни, и то — с тобой в Майами.

— Помню, — он подмигнул, и в этом подмигивании было столько юношеского задора, что она невольно рассмеялась. — А ещё я помню, что мы отлично провели время и многих тогда сделали. Ты была хороша, Видаль. Не прибедняйся.

— М-м, ты уверен, что я не буду лишней? — она всё ещё сомневалась, и это сомнение прозвучало в голосе — робко, почти неуверенно, что было ей совсем не свойственно. — В прошлый раз я брала у тебя интервью и поэтому как бы... имела повод присутствовать. А на этот раз повода нет. Я просто журналистка, которая пришла поиграть с пилотами. Это странно, нет?

— Повод есть, — он посмотрел на неё серьёзно, без тени улыбки, и в этом взгляде было что-то такое простое и честное, что она почувствовала, как последние сомнения отступают. — Я зову тебя. Этого достаточно. Уверен, никто не будет против. Ты всем нравишься, Амалия. Правда.

Она выдержала паузу — просто чтобы он ещё немного поволновался, — а потом сдалась, и её улыбка сказала всё за неё.

— Ох, Андреа, умеешь ты уговаривать.

Кими облегчённо выдохнул и просиял так, будто она только что согласилась не на падел, а на что-то гораздо более важное.

— Отлично! Запишешь мой номер? Я напишу тебе сегодня вечером и скину всю информацию — время, адрес, кто будет.

Она достала телефон, записала продиктованные цифры и по его просьбе отправила короткое «Привет, это Амалия :)», чтобы он сохранил её контакт. Они попрощались — тепло, по-дружески, — и Кими убежал обратно в боксы, а она продолжила путь к вип-ложе, чувствуя, как настроение, и без того хорошее, стало ещё лучше.

Шарль выехал на трассу, и мир сузился до привычных координат: асфальт, руль, педали, горизонт. Первый круг — осторожный, разведывательный. Он слушал машину, как врач слушает дыхание пациента, — внимательно, чутко, улавливая малейшие отклонения от нормы. Резина ещё холодная, сцепление неидеальное, но в целом — жить можно.

Второй круг — быстрее. Он атаковал первый поворот чуть агрессивнее, чем следовало, и машина отозвалась лёгким сносом задней оси. Поймал. Выровнял. Поехал дальше. Инженер что-то говорил по радио — про температуру шин, про настройки двигателя, про время круга, которое пока было четвёртым. Шарль слушал краем уха. Основная информация шла через тело — через то, как руль вибрирует на выходе из медленных поворотов, как педаль тормоза отзывается на нажатие, как машина ведёт себя на поребриках.

Хунгароринг — трасса, которую он не любил и любил одновременно. Узкая, извилистая, почти без скоростных прямых, где можно отыграть время за счёт мотора. Здесь всё решала механика — настройки подвески, аэродинамика, работа с резиной. И ещё — умение атаковать в медленных поворотах, где ошибка стоит десятых, а десятые здесь складываются в секунды, которые отделяют победителя от проигравшего.

К середине сессии он вошёл в ритм. Машина слушалась — не идеально, но достаточно, чтобы чувствовать уверенность. Он прошёл связку четвёртого и пятого поворотов так, как хотел, — чисто, без потери скорости, с хорошим выходом на короткую прямую. Время улучшилось. Третье. Потом второе. Потом — первое, но временное, потому что Макс ещё не показал свой истинный темп, а Ландо только прогревал резину.

Шарль не думал о результате. Он думал о том, как машина дышит под ним, как отзывается на каждое движение руля, как вибрирует на поребриках в седьмом повороте, где он каждый раз рисковал чуть больше, чем следовало. Это было то самое состояние, ради которого он гонялся, — когда ты не пилот, управляющий болидом, а единое целое с ним, одно существо, одна воля, одно стремление вперёд.

Тесты закончились. Третье время. Не поул, но и не провал. Механики закатили болид в боксы, инженер сказал, что к квалификации нужно доработать настройки передней подвески, и Шарль кивнул, принимая информацию к сведению. Он снял шлем, провёл рукой по влажным волосам и пошёл в свою комнату — переодеваться, пить воду, дышать.

Он стянул гоночную форму, бросил её на стул и остался в одном термобелье, чувствуя, как прохладный воздух кондиционера остужает разгорячённую кожу. В комнате было тихо — только гул вентиляции да приглушённые голоса механиков за стеной. Он сел на край дивана, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Мысли, которые он гнал от себя весь день, наконец догнали его.

Амалия.

Он не понимал, как она оказалась в его жизни. Вернее, понимал — формально, хронологически, по фактам. Она появилась в Мельбурне с острыми вопросами и колючим взглядом, она приняла его пари, она играла с ним в кошки-мышки полсезона, она писала о нём статьи, которые заставляли его злиться и восхищаться одновременно. Всё это было понятно.

Непонятно было другое — как он позволил ей оказаться внутри.

Он, Шарль Леклер, который годами строил стены вокруг себя, который научился улыбаться фанатам и журналистам, не впуская никого дальше этой улыбки, который после смерти отца и Жюля решил, что уязвимость — это роскошь, которую он не может себе позволить. Он, который привык контролировать всё — машину, траекторию, имидж, эмоции, — вдруг обнаружил, что не контролирует ничего, когда дело касается её.

Он писал ей каждый день. Не потому, что должен был, не потому, что это было частью плана. А потому, что хотел. Просыпался утром — и первая мысль была о ней. Брал телефон — и пальцы сами находили её имя в списке контактов. Он писал ей «Доброе утро, Зайка» и ждал ответа. Ждал, как мальчишка, честное слово. Проверял телефон между брифингами, между встречами со спонсорами, между подходами к симулятору. И когда видел её ответ — короткий, иногда колкий, иногда тёплый, — чувствовал, как внутри что-то отпускает.

Он, который привык, что женщины сами ищут его внимания, сами пишут первыми, сами ждут его ответов часами и днями, — теперь сам был в роли ждущего. И это не унижало его. Не раздражало. Не заставляло чувствовать себя слабым. Наоборот — в этом было что-то правильное, что-то, чего он не испытывал раньше. Будто он наконец перестал играть роль и начал быть собой.

Ему было хорошо с ней. Не потому, что она красивая — хотя да, красивая, очень. Не потому, что она умная — хотя умнее многих, кого он встречал в паддоке. А потому, что с ней можно было молчать. Можно было говорить глупости. Можно было спорить о кофе и музыке, и этот спор не превращался в войну, а оставался тем, чем был — разговором двух людей, которым интересно друг с другом.

Он не знал, что это. Не давал этому имени. Просто чувствовал — и позволял себе чувствовать, что уже само по себе было чудом.

«Так, хватит», — сказал он себе мысленно и встал с дивана. Хватит рефлексировать. Ему хорошо с ней. Она здесь, в Будапеште. Он свободен весь уикенд — рекламные съёмки, запланированные на начало недели, уже отсняты, встречи со спонсорами позади, и каждый вечер после трассы принадлежит только ему. И каждый из этих вечеров он намерен провести с ней.

Он быстро переоделся в джинсы и светлую футболку, провёл рукой по волосам, которые уже высохли и начинали виться, и вышел из моторхоума. Интервью, автограф-сессия, ещё одно интервью — он прошёл через всё это на автопилоте, улыбаясь когда нужно, кивая когда нужно, говоря правильные слова когда нужно. Но мысли его были уже не здесь.

Он шёл по вечернему паддоку — опустевшему, притихшему, освещённому редкими фонарями, — и искал её глазами. Она, конечно, была на веранде вип-зоны. Он знал это, ещё не дойдя. Знал, потому что она любила смотреть на трассу с высоты, любила, чтобы перед глазами было пространство, любила работать в тишине, пока мир вокруг неё суетился.

Он оказался прав.

Она сидела за столиком в углу веранды, склонившись над блокнотом. В одной руке — ручка, в другой — стакан с чем-то, что, судя по цвету, было апельсиновым соком. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились несколько кудрявых прядей и падали на лицо. Она хмурилась, покусывала губу, что-то записывала, зачёркивала, снова записывала — и была в этом моменте такой настоящей, такой живой, что у него на секунду перехватило дыхание.

Он ухмыльнулся и ускорил шаг.

— Не помешаю?

Она вздрогнула — так резко, что ручка выпала из пальцев и покатилась по столу. Подняла голову, увидела его, и её лицо — только что сосредоточенное, почти суровое — осветилось той самой улыбкой, ради которой он был готов пройти через весь паддок пешком, хотя мог бы вызвать машину.

— Шарль, — только и сказала она, и в этом одном слове было столько всего — облегчение, радость, тепло, — что он, не думая, просто шагнул вперёд и заключил её в объятия.

Она прижалась к нему, уткнувшись лицом куда-то в плечо, и он почувствовал, как её руки смыкаются у него на спине, как она выдыхает — медленно, будто отпускает что-то, что держала в себе весь день. Они стояли так долго — дольше, чем следовало, дольше, чем позволяли приличия, дольше, чем было безопасно в паддоке, где любая камера могла заснять их. Но он не хотел отпускать. И она, кажется, тоже.

— Пойдём, — наконец сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы взять её за руку и помочь встать. — Пока нас никто не засёк.

Он подмигнул, и она улыбнулась в ответ — уже не той сияющей улыбкой, а той, особенной, с хитринкой, которую он видел только у неё. Она быстро собрала вещи — блокнот, ручку, телефон, — и они быстрым шагом покинули опустевший паддок, чувствуя себя почти заговорщиками.

Машина ждала у выхода — чёрный минивэн с водителем, который, увидев Шарля, молча кивнул и открыл дверь. Они сели на заднее сиденье, и Шарль что-то быстро сказал водителю по-французски — она не разобрала что, но уловила интонацию: спокойную, уверенную, как у человека, который точно знает, куда едет.

— Не против прогуляться по Будапешту? — спросил он, поворачиваясь к ней, и его рука сама нашла её ладонь, переплела пальцы, сжала — мягко, но уверенно.

— Если ты не устал, — она кивнула, и в её голосе слышалась та самая забота, которую она обычно прятала за колкостями, но сейчас — не стала.

— Ни капли, — он подмигнул и откинулся на спинку сиденья, не выпуская её руки.

Машина тронулась, и за окном поплыл вечерний Будапешт — сначала паддок, потом промзона, потом первые жилые кварталы, а за ними — старый город, где дома становились ниже, улицы уже, а фонари — теплее.

— Была когда-нибудь в Венгрии? — спросил он, глядя в окно.

— М-м, проездом, — она замялась на секунду, и он почувствовал это по тому, как её пальцы чуть напряглись в его руке. — Мы с Джоном... У нас была пересадка в Будапеште, и мы немного прогулялись. Час, может, полтора. Я почти ничего не запомнила.

Челюсть Шарля сжалась. Непроизвольно. Он ничего не мог с собой поделать — одно упоминание этого имени вызывало в нём глухую, тяжёлую ярость, которую он с трудом сдерживал. Джон. Человек, который посмел назвать её «обузой» и «интерьерной красотой». Человек, который бросил её в Абу-Даби, как ненужную вещь. Человек, которого Шарль ударил в Сильверстоуне и ни капли об этом не жалел.

Он выдохнул — медленно, незаметно, — и разжал челюсть.

— Будем менять твои ассоциации с Будапештом, — сказал он спокойно, и его большой палец начал выводить круги на тыльной стороне её ладони — мягко, успокаивающе.

Она ничего не ответила, но её пальцы расслабились, и она чуть крепче сжала его руку в ответ.

Машина остановилась у начала пешеходной улицы. Шарль вышел первым, подал ей руку, и она приняла её — не задумываясь, не анализируя, просто потому, что так было правильно. Её ладонь осталась в его, и дальше они шли, взявшись за руки, как самая обычная пара, которая гуляет по вечернему городу, не думая о том, кто их может увидеть.

Будапешт был прекрасен. Старые дома с лепниной на фасадах, узкие улочки, мощёные брусчаткой, запах выпечки из пекарен и речной сырости с Дуная, который где-то там, за поворотом, нёс свои воды к Чёрному морю. Они шли медленно, никуда не спеша, и Шарль иногда останавливался, чтобы показать ей какое-нибудь здание или вид, который ему нравился. Он был здесь несколько раз — на этапы Формулы-1 и однажды, ещё в юности, с друзьями, — и теперь ему хотелось разделить этот город с ней.

Амалия вдруг замерла у витрины.

Это был старый антикварный магазин — один из тех, что прячутся в подворотнях и существуют будто вне времени. В витрине, среди старых часов, серебряных ложек и пожелтевших открыток, стоял проигрыватель винила. Старый, деревянный, с латунными деталями и бархатной подложкой под пластинку. Он был точь-в-точь как тот, что стоял у бабушки в Барселоне.

Шарль заметил, как она замерла, как её лицо побледнело, а глаза стали какими-то далёкими, будто она смотрела не на витрину, а сквозь неё — в прошлое, в детство, в те времена, когда всё было проще.

— Что там? — спросил он тихо, останавливаясь рядом и прослеживая её взгляд. — Ты побледнела.

— Ничего, — она мотнула головой, но голос её прозвучал глухо, почти шёпотом. — Просто... в детстве у бабушки в Барселоне был такой же. Старый проигрыватель винила. Она ставила пластинки по вечерам, и мы танцевали с ней на кухне. Она говорила, что музыка на виниле — это единственная настоящая магия, которую придумали люди.

Шарль молчал. Не перебивал. Просто стоял рядом и смотрел то на проигрыватель, то на неё.

— А где он сейчас? — спросил он осторожно.

Она пожала плечами, но в этом жесте не было равнодушия — только старая, притуплённая временем горечь.

— Мама выбросила, когда мы переезжали. Сказала, что это хлам, который только место занимает. Я тогда даже не успела забрать пластинки. Там была старая запись «Bésame Mucho». Мы с бабушкой её заедали до дыр.

Она отвернулась от витрины и улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «Всё в порядке, это просто воспоминания, не бери в голову». Но Шарль видел — не всё в порядке. Что-то в ней дрогнуло, когда она смотрела на этот проигрыватель. Что-то, что она обычно прятала глубоко, за семью замками, и не показывала никому.

Они пошли дальше, и он вдруг сказал:

— Расскажи мне ещё о своём детстве. Какие-нибудь воспоминания, которые тебе нравится вспоминать.

Она посмотрела на него с удивлением — не ожидала, что он захочет слушать о таких вещах.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — он заглянул ей в глаза, и в его взгляде не было ни насмешки, ни праздного любопытства. Только искренний интерес. Только желание узнать её — не ту Амалию Видаль, которую знали все, а ту, которую не знал никто.

Она выдохнула и начала рассказывать. О Барселоне, о бабушкином доме с высокими потолками и скрипучими деревянными полами, о том, как они с братом Камилем приезжали туда каждое лето. Однажды — ей было лет семь, а ему девять — они решили устроить «ресторан» на балконе. Стащили с кухни скатерть, расставили игрушечную посуду, нарвали цветов с соседской клумбы и пригласили бабушку на «ужин». Меню состояло из печенья, которое они сами испекли (оно получилось каменным, но бабушка мужественно жевала и хвалила), и лимонада, в который Камиль для «взрослости» добавил каплю бабушкиного хереса, сам того не понимая. Бабушка сделала глоток, поперхнулась, а потом смеялась так, что соседи снизу стучали по батареям.

— Мы были очень неугомонными детьми, — Амалия рассмеялась, и в этом смехе было столько тепла, столько света, что Шарль невольно улыбнулся в ответ. — Бабушка намучилась с нами. Но никогда не жаловалась. Говорила, что мы — её лучшее приключение.

— Надо же, — Шарль всё ещё улыбался, качая головой. — Никогда бы не подумал, что твой брат, который смотрел на меня на парковке в Барселоне так, будто я лично оскорбил всю его семью, способен на такое.

— Камиль просто переживает за меня, — она пожала плечами, но в её голосе слышалась нежность, которую она, возможно, сама не замечала. — В детстве всегда меня защищал от мальчишек, которые, скажем так, дёргали меня за косички. Один раз даже подрался из-за меня. Ему разбили нос, он ходил с синяком неделю, но тот мальчишка больше ко мне не приближался.

— Хороший брат, — сказал Шарль серьёзно. — Правильный. Если бы у меня была сестра, я бы, наверное, тоже за неё дрался.

Они продолжили подниматься по извилистой улочке, которая вела на один из холмов Буды, и с каждым шагом город открывался им всё больше и больше. Крыши, купола, шпили, мосты через Дунай, огни, которые начинали зажигаться в сгущающихся сумерках, — всё это было похоже на сказку, в которую они попали случайно и из которой не хотелось возвращаться.

— Закрой глаза, — вдруг сказал Шарль, останавливаясь.

— Что?

— Просто закрой. Доверься мне.

Она посмотрела на него с сомнением, но глаза закрыла. Он встал сзади, положил ладони ей на глаза — тёплые, чуть шершавые от руля, — и повёл её вперёд. Медленно. Осторожно. Шепча что-то успокаивающее, чего она почти не слышала, но чувствовала кожей. Его дыхание у её уха. Его близость. Его руки, которые держали её так бережно, будто она была чем-то хрупким, драгоценным, что нельзя разбить.

— Открывай.

Он убрал руки, и мир взорвался светом.

Перед ней, внизу, расстилался Будапешт — весь как на ладони. Здание парламента, подсвеченное золотом, отражалось в тёмной воде Дуная, и отражение дрожало, переливалось, жило своей жизнью. Цепной мост сиял гирляндами огней, соединяя Буду и Пешт, как нитку жемчуга, переброшенную через реку. Сотни, тысячи окон горели в домах на другом берегу, и каждое из них было чьей-то жизнью, чьей-то историей, чьим-то вечером. А прямо у её ног, на траве, был расстелен плед — мягкий, клетчатый, — а на нём: корзинка с закусками, фрукты, сыр, хлеб и бутылка вина с двумя бокалами.

— У меня нет слов, — прошептала она, и голос её дрогнул.

— Надеюсь, я смог тебя удивить, — сказал он ей на ухо, стоя сзади, и его дыхание коснулось её шеи — тёплое, мягкое, обещающее.

По её коже прошёлся табун мурашек — от затылка вниз, по позвоночнику, до самых кончиков пальцев. Она медленно развернулась к нему лицом. Его глаза в полумраке казались почти чёрными, но она знала — они голубые, те самые, которые снились ей по ночам. Он смотрел на неё так, будто она была не просто женщиной, которую он пригласил на свидание, а чем-то гораздо большим — чудом, которое он боялся спугнуть.

Она не сказала ни слова. Просто подалась вперёд и уткнулась носом в его шею, обнимая его — крепко, отчаянно, будто боялась, что он исчезнет, если она отпустит. Его руки сомкнулись вокруг неё, прижимая ближе, и она почувствовала, как он выдыхает — медленно, с облегчением, будто сам ждал этого объятия не меньше, чем она.

Они стояли так долго. Ветер с Дуная трепал её волосы, где-то внизу гудели машины, вдалеке играла уличная скрипка — тонко, печально, пронзительно. А они стояли, обнявшись, на холме над городом, и время для них остановилось.

— Пойдём, — наконец сказал он, нехотя размыкая объятия. — Вино остынет. То есть — согреется. В общем, неважно.

Она рассмеялась — тихо, счастливо, — и позволила увести себя на плед.

Они сели. Шарль разлил вино по бокалам — местное, венгерское, с терпким вкусом и долгим послевкусием. Первый глоток она сделала осторожно, пробуя, а потом одобрительно кивнула, и он улыбнулся так, будто её одобрение значило для него больше, чем все подиумы вместе взятые.

Они ели сыр и виноград, глядя на город внизу. Говорили о пустяках — о том, какая луна сегодня яркая, о том, что в Будапеште воздух пахнет иначе, чем в Ницце или Монако, о том, что она никогда не понимала, зачем люди добавляют изюм в выпечку, а он утверждал, что это преступление против человечества. Смеялись. Замолкали. Смотрели друг на друга — и отводили взгляды, потому что то, что было в этих взглядах, требовало тишины, а не слов.

В какой-то момент он лёг на плед, закинув руки за голову, и стал смотреть на звёзды. Она, поколебавшись секунду, легла рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела.

— О чём думаешь? — спросил он, не поворачивая головы.

— О том, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — честно ответила она.

Он помолчал. Потом повернул голову, встретился с ней взглядом и сказал:

— Он и не закончится. У нас впереди ещё много таких вечеров.

Она хотела спросить — «обещаешь?», но не спросила. Просто кивнула и снова стала смотреть на звёзды, чувствуя, как его рука находит её ладонь и сжимает — мягко, уверенно, так, будто они делали это тысячу раз и будут делать ещё тысячу.

Они ехали в тишине — но это была хорошая тишина, наполненная, уютная. Шарль почти дремал, откинувшись на спинку сиденья, и его рука лежала на её колене, поглаживая большим пальцем — лениво, почти бессознательно, как делают люди, которым хорошо и спокойно.

Телефон Амалии завибрировал.

Она осторожно, чтобы не потревожить его, достала его и увидела сообщение от Кими.

«Привет ещё раз! Сохранил твой номер :) Завтра вечером, где-то в семь, мы собираемся на корте. Адрес: **. Если хочешь, могу отправить за тобой машину)»

Она быстро набрала ответ, поглядывая на Шарля — он не шевелился, глаза закрыты, дыхание ровное.

«Поняла! Машину не нужно, спасибо за предложение :) Можешь сказать, кто вообще будет?»

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Почти те же, кто в прошлый раз. Джордж и Кармен, Пьер и Кика, я и ты, и Ландо»

Она нахмурилась и напечатала:

«А Шарль?»

«В этот раз отказался, сказал, что есть какие-то дела»

«Тогда до завтра ;)»

Она убрала телефон и перевела взгляд на Шарля. Он лежал, откинувшись на спинку, расслабленный, с закрытыми глазами, и в полумраке машины его лицо казалось почти детским — без привычной маски уверенности, без напряжения, которое она часто замечала у него в паддоке. Просто уставший мужчина, которому хорошо рядом с ней.

Она думала о сообщении Кими. «Отказался, сказал, что есть дела». Интересно, какие? И почему он не сказал ей, что его звали? Может, забыл? Или не придал значения? Или...

— Я очень красивый? — вдруг раздался его голос, и она вздрогнула.

Шарль приоткрыл один глаз, потом второй, и на его губах заиграла та самая ухмылка, от которой у неё всегда что-то переворачивалось внутри.

— Я думала, ты спишь, — она ткнула его в плечо, но без силы, скорее для порядка.

— О чём думаешь? — спросил он, не реагируя на тычок.

Она помедлила.

— Какие планы на завтра?

— Ну, квалификация, — он пожал плечами. — Это понятно. А что?

— А после?

— Пока не придумал. А что, есть идеи? — он посмотрел на неё с интересом, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся, когда он предвкушал что-то приятное.

— Ну, я буду занята, — она улыбнулась, растягивая момент.

— Надо же. Чем, если не секрет?

Она посмотрела на него — прямо, открыто, без тени вины или смущения.

— Буду играть в падел с Кими.

Он замер. На секунду — буквально на один вдох — его лицо стало совершенно неподвижным, и только глаза изменились: из расслабленных, почти сонных, они стали острыми, цепкими, как перед стартом гонки.

— С Кими, — повторил он, и это был не вопрос.

— Да. Он пригласил меня ещё в Бельгии, помнишь? Ты тогда стоял рядом, когда он подошёл.

Шарль медленно сел ровнее, убирая руку с её колена. Движение было плавным, но в нём чувствовалась та самая сдерживаемая энергия, которая всегда появлялась у него, когда он злился, но не хотел показывать этого.

— И ты согласилась, — снова повторил он, будто пробуя эту мысль на вкус.

— А что в этом такого? — она вскинула бровь, и в её голосе появилась та самая нотка вызова, которая всегда появлялась, когда она чувствовала, что её пытаются контролировать.

— То есть ты будешь играть с ним в паре. С Кими. Молодым, перспективным, одиноким Кими, который смотрит на тебя щенячьими глазами каждый раз, когда ты проходишь мимо.

— Шарль, ты сейчас серьёзно? — она развернулась к нему всем корпусом, и в её голосе зазвенело раздражение. — Он смотрит на меня, потому что я брала у него интервью и мы нормально общаемся. Это называется «быть вежливым», знаешь такое слово?

— Я знаю, как парни смотрят на девушек, которые им нравятся, — отрезал он. — И Кими смотрит именно так.

— Даже если и так — я свободная девушка и вправе играть в падел с тем, с кем захочу. Я не виновата, что он позвал меня раньше тебя.

Он открыл рот, чтобы ответить, но осёкся. Потому что она была права. Абсолютно, стопроцентно права. И от этого было ещё паршивее.

— Да играй ради бога! — резко бросил он и отвернулся к окну.

Оставшееся время они ехали в тишине — но теперь это была другая тишина, тяжёлая, звенящая от невысказанного. Он смотрел в окно, сжав челюсть так, что желваки ходили под кожей. Она смотрела прямо перед собой, чувствуя, как внутри закипает раздражение пополам с обидой.

А Шарль думал.

Он ведь отказался от этого падела. Кими позвал его ещё в начале недели — написал в общий чат, мол, собираемся в субботу вечером, те же, что в прошлый раз. И он ответил: «Не смогу, дела». Какие дела? Никаких. Он просто хотел провести этот вечер с ней. Думал, они пойдут куда-нибудь — может, снова гулять по городу, может, поужинать в каком-нибудь тихом месте, может, просто сидеть где-нибудь и смотреть на Дунай, как сегодня. Он отказался от друзей, от игры, от вечера, который наверняка был бы весёлым, — потому что хотел быть с ней.

А она, оказывается, согласилась играть. С Кими. В паре.

И он, как дурак, сидит теперь в машине, смотрит в окно и чувствует, как внутри всё кипит от злости — на себя, на неё, на этого мальчишку, который смотрит на неё своими честными итальянскими глазами и, конечно же, «просто дружит».

Ну уж нет.

Он резко выдохнул, потёр переносицу и принял решение прежде, чем успел его обдумать. Завтра он будет на этом корте. Даже если придётся отменить все планы, которых у него и так не было. Даже если придётся написать Кими и сказать, что «дела» внезапно отменились. Даже если это будет выглядеть глупо и по-детски.

Плевать.

Он не собирался сидеть в отеле и представлять, как она смеётся с Кими, как он подаёт ей мяч, как она благодарит его за хорошую игру, как они празднуют победу или утешают друг друга после поражения. Хватит с него воображения. Он будет там. И посмотрим, кто с кем будет в паре.

Машина остановилась у отеля. Амалия вышла, даже не взглянув на него, и захлопнула дверь чуть громче, чем следовало. Она не оглянулась, когда шла к входу. Не оглянулась, когда двери отеля закрылись за ней.

Шарль остался в машине, глядя ей вслед.

Его бесило всё. Бесило, что она будет играть с Кими. Бесило, что этот мальчишка позвал её раньше, чем он сам успел. Бесило, что она согласилась — легко, не раздумывая, будто это ничего не значило. Бесило, что она была права — она свободная девушка, они официально не встречаются, он не имеет права ей что-то запрещать.

Если мыслить глобально, то что они вообще такое?

Они проводят вместе время. Он пишет ей каждый день. Она отвечает. Они целуются, гуляют по ночным городам, пьют вино на холме с видом на Дунай, и это кажется самым правильным, что было в его жизни за последние годы. Но они не дали этому имени. Не обсудили. Не решили, кто они друг другу.

И сейчас, сидя в машине перед её отелем, он впервые почувствовал, как это — не знать, имеешь ли ты право ревновать.

Это было паршивое чувство.

Он достал телефон, нашёл чат с Кими и быстро набрал сообщение:

«Кими, привет. Слушай, мои дела на завтра отменились. Если приглашение ещё в силе — я буду на корте. И... Амалия будет играть со мной в паре. Спасибо, что позаботился о ней, но дальше я сам».

Палец завис над кнопкой «отправить». Он перечитал сообщение. Слишком резко? Слишком очевидно? Слишком по-собственнически?

Он стёр последнее предложение и написал заново:

«Кими, привет. Мои дела на завтра отменились. Если приглашение ещё в силе — я буду на корте».

Вот так. Спокойно. Без намёков. Просто парень, у которого внезапно освободился вечер.

Он нажал «отправить», откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Завтра будет тяжёлый день. И дело не в квалификации.

2 августа. Квалификация.

Амалия проснулась с тяжёлым чувством. Не с тем, которое бывает после плохого сна или слишком короткой ночи, а с тем, которое поселяется где-то под рёбрами и не уходит, сколько ни пытайся его прогнать. Обида. Глухая, вязкая, перемешанная со злостью — на него, на себя, на всю эту дурацкую ситуацию.

Она лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове вчерашний вечер. Машина. Его лицо, когда она сказала про Кими. То, как он сел ровнее и убрал руку с её колена — будто она в чём-то провинилась. Будто она должна была спросить у него разрешения. Будто он имел право на эту реакцию.

В том-то и дело, что не имел.

Они не пара. Они не давали друг другу обещаний, не обсуждали статус, не обозначали границы. Да, они целовались. Да, он писал ей каждый день, и она ждала этих сообщений, и ей было с ним хорошо — так хорошо, как не было ни с кем. Но это не давало ему права вести себя так, будто она его собственность. Будто её выбор, с кем играть в падел, требует его одобрения. Будто она должна отчитываться перед ним за каждый свой шаг.

Она прошла через это с Джоном. Три года она жила с человеком, который решал за неё — куда идти, с кем общаться, как одеваться, что говорить. Три года она была красивым аксессуаром, у которого нет своего мнения, своих желаний, своего права голоса. Она поклялась себе, что больше никогда. Ни с кем. Ни за что.

А Шарль, сам того, возможно, не понимая, наступил на ту самую мозоль. Попытался контролировать. Обозначить территорию. Показать, что ему не нравится её выбор — и значит, она должна его изменить.

Ну уж нет.

Именно поэтому сегодня она пойдёт на этот чёртов падел. Не потому, что ей так хочется играть с Кими. Не потому, что она хочет досадить Шарлю — хотя, если честно, немножко хочет. А потому, что это её решение. Её выбор. Её право. И она не позволит никому — ни бывшему, ни настоящему, ни будущему — отнять у неё это право.

С этой мыслью она встала, приняла душ, оделась и отправилась на трассу.

Утро в паддоке встретило её привычной суетой. Механики катили шины к боксам, инженеры сверялись с планшетами, журналисты занимали места у ограждений, готовясь к квалификации. Обычно в такие моменты в ней просыпался азарт — профессиональный, журналистский, тот самый, который заставлял её высматривать пилотов, ловить обрывки фраз, анализировать настроение команд. Но сегодня всё было иначе. Она шла, глядя под ноги, отвечая на приветствия коллег коротким кивком, не останавливаясь для разговоров. Единственное, чего она хотела, — забраться на веранду вип-зоны, сесть за свой столик и сделать вид, что её не существует.

Она не хотела видеть его. Не сейчас. Возможно, позже, когда эмоции улягутся, когда она сможет говорить спокойно, не срываясь на колкости. Но точно не сегодня утром.

Поднявшись на веранду, она заняла тот самый столик в углу — тот, где он вчера нашёл её и заключил в объятия, от которых у неё перехватило дыхание. Воспоминание кольнуло где-то под сердцем, но она отогнала его. Сейчас не время. Сейчас — квалификация. Она достала блокнот, ручку, положила телефон экраном вниз, чтобы не отвлекаться, и уставилась на трассу. На огромных табло уже мелькали имена пилотов, время кругов, командная телеметрия. Где-то там, в боксах Ferrari, он готовился к выезду. Она знала это, хотя и запрещала себе думать о нём.

Квалификация вот-вот начнётся.

Шарль выехал на трассу, и впервые за долгое время мысли не отпускали его даже в кокпите. Обычно, когда он закрывал забрало, мир сужался до асфальта, руля и педалей. Всё остальное — люди, эмоции, незаконченные разговоры — оставалось где-то там, за пределами кокпита, и не имело значения, пока он на трассе.

Сегодня было иначе.

Он думал о ней. О том, как она вышла из машины, не оглянувшись. О том, как хлопнула дверью — громче, чем нужно. О том, как он остался сидеть в темноте, глядя на закрытую дверь отеля, и чувствовал себя полным идиотом. Он перегнул. Он знал это. Знал уже тогда, в машине, когда слова сорвались с губ, а остановить их было уже невозможно. Но остановиться — значило признать, что он не прав. А признавать, что он не прав, он не любил. Не умел. Не привык.

Первый сегмент квалификации начался. Он выехал на прогревочный круг, чувствуя, как резина ещё холодная, как машина нехотя слушается руля. Первый быстрый круг — осторожно, без риска. Второй — лучше. Время — четвёртое. Не блестяще, но проходное.

Второй сегмент прошёл чище. Он атаковал там, где вчера на тестах осторожничал, и машина отозвалась — послушно, быстро, без капризов. Второе время. Макс был быстрее на полторы десятых — немного, но достаточно, чтобы чувствовать: сегодня придётся выкладываться на полную.

Третий сегмент. Последние десять минут. Всё или ничего.

Он выехал на трассу, и на первом же круге понял: машина не та. Что-то изменилось — то ли температура асфальта упала, то ли ветер поменял направление, то ли настройки, которые они выбрали, не сработали так, как должны были. Задняя ось плыла на выходе из медленных поворотов, передняя не держала в быстрых. Он боролся с машиной, как с живым существом, которое вдруг решило, что не хочет его слушаться. Но борьба была неравной.

Финишная прямая. Табло. Пятое время.

Пятое.

Он сжал руль так, что побелели костяшки. Пятое место на стартовой решётке. В Венгрии, где обгонять почти негде, где всё решает позиция на старте. Пятое — это не провал, но и не успех. Это где-то посередине, в той серой зоне, которую он ненавидел больше всего. Ни победа, ни поражение. Просто... никак.

Он заехал в боксы, заглушил мотор и несколько секунд просто сидел в тишине, слушая, как остывает двигатель. Механики не подходили — знали, что ему нужно время. Инженер молчал по радио — тоже знал.

Пятое место. Завтра будет тяжёлая гонка.

Он снял шлем, провёл рукой по мокрым волосам и вылез из кокпита. Дальше всё пошло по накатанной — интервью, объяснения, дежурные фразы. «Мы разочарованы, но завтра будем бороться». «Машина вела себя не так, как мы ожидали». «Надеемся на прогресс к гонке». Правильные слова, которые он произносил на автомате, улыбаясь когда нужно и хмурясь когда нужно. А сам думал только о том, чтобы найти её.

Он хотел поговорить. Объяснить. Сказать, что был неправ — или хотя бы дать ей понять, что он это осознаёт, даже если слова «прости, я был неправ» застревают в горле. Он не знал, что именно скажет, но знал, что должен её увидеть.

После всех обязательных процедур — интервью, автограф-сессии, короткого брифинга с инженерами — он вышел в паддок и начал искать. Прошёл мимо вип-зоны, заглянул на веранду, где она сидела вчера. Пусто. Лишь остывшая чашка кофе на столике и скомканная салфетка — следы того, что она была здесь, но ушла. Обошёл пресс-центр, проверил зону для журналистов. Нигде. Спросил у пары знакомых репортёров — не видели. Написал ей сообщение: «Ты где?» — и ждал ответа, глядя на экран, пока телефон не погас.

Она ушла. Не дождалась. Не захотела видеть.

Он убрал телефон в карман и пошёл к выходу, чувствуя, как внутри, в том самом месте, которое последние дни было тёплым и живым, снова становится пусто и холодно. Вечер обещал быть долгим.

К вечеру злость Амалии не прошла, но трансформировалась во что-то более спокойное — в холодную решимость. Она не позволит ему испортить этот вечер. Она пойдёт на этот падел, будет играть с Кими, смеяться с ребятами и получать удовольствие. А Шарль Леклер пусть делает что хочет. Его проблемы с контролем — это его проблемы, не её.

Она подъехала к спортивному комплексу ровно к семи. Стеклянные двери отражали закатное небо, окрашенное в розовые и оранжевые тона. Амалия выдохнула, поправила волосы, собралась с мыслями и толкнула дверь.

Внутри пахло резиной, деревом и чем-то ещё — тем особым запахом спортивных залов, который она помнила со школы. У стойки ресепшена стояли несколько человек в спортивной форме, где-то слышались удары мяча о ракетки и приглушённые голоса. Она направилась к стойке, чтобы узнать, как пройти к нужному корту, и в этот момент — по воле судьбы или по чистой случайности — столкнулась с Ландо.

Он появился откуда-то сбоку, с ракеткой в руке и в своей неизменной яркой футболке, которая кричала о его присутствии громче, чем он сам.

— Видаль! — он расплылся в улыбке и, недолго думая, заключил её в объятия — крепко, по-дружески, как будто они не виделись месяц, хотя на самом деле пересекались в паддоке только сегодня утром. — Я думал, ты уже приехала, стоишь там, разминаешься, пугаешь всех своим серьёзным лицом.

— Как видишь, нет, — она улыбнулась, отстраняясь, и в этот момент к ним подошёл Кими.

— Амалия! — его лицо осветилось той самой лучезарной, почти мальчишеской улыбкой, которая делала его таким обаятельным. — Рад видеть. Боялся, что передумаешь.

— Я же обещала, — она пожала плечами. — Кстати, где тут можно взять ракетку? Я свою, как ты понимаешь, не привезла.

— Я уже взял нам, не переживай, — он подмигнул и протянул ей ракетку — новую, в чехле, явно недешёвую.

— Кими, не стоило, правда, — она нахмурилась, чувствуя себя неловко. — Я бы сама оплатила, зачем ты...

— Расслабься, — он пожал плечами с той лёгкостью, которая бывает у людей, для которых деньги не имеют большого значения. — Я же пригласил тебя. Это мой жест. Просто прими и пойдём играть.

— Ну что, погнали? — Ландо, которому уже выдали его ракетку, нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Они втроём вышли на площадку, и Амалия сразу почувствовала, как напряжение, державшее её весь день, начинает понемногу отступать. Остальные уже были там — Пьер и Кика, Джордж и Кармен. Все обернулись, когда они вошли, и она ощутила на себе взгляды — не оценивающие, а скорее любопытные, дружелюбные.

— Амалия! — Кика, брюнетка с живыми глазами и заразительной улыбкой, первой подошла к ней и легко обняла за плечи. — Как я рада, что ты пришла. В прошлый раз в Майами было так весело, я надеялась, что ты снова к нам присоединишься.

— Спасибо, — Амалия улыбнулась в ответ. — Я сама рада. Честно говоря, не ожидала, что меня снова позовут.

— Ты шутишь? — Пьер, стоявший рядом с Кикой, фыркнул. — После того, как ты чуть не обыграла нас с Шарлем в Майами? Тебя тут ждали.

Кармен, высокая брюнетка с мягкими чертами лица, подошла поздороваться — вежливо, но тепло, поинтересовалась, как прошёл перелёт. Джордж кивнул с улыбкой, помахал рукой. Атмосфера была именно такой, какую Амалия помнила по Майами: лёгкой, дружеской, без пафоса и звёздной болезни. Эти люди, которые завтра будут бороться друг с другом на трассе за десятые доли секунды, сейчас просто собрались поиграть, посмеяться, хорошо провести время.

Она разминалась, перебрасываясь мячом с Кими, когда Ландо подошёл ближе.

— А с кем ты будешь в паре? — спросила она, не прекращая разминку.

— Шарль должен вот-вот подъехать, — невозмутимо ответил Ландо, и в его голосе было что-то такое, от чего Амалия замерла с поднятой ракеткой.

— Леклер? — она повернулась к нему, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Я думала, его не будет. Кими сказал, он отказался.

— Он вчера написал Кими, — Ландо ухмыльнулся, явно наслаждаясь её реакцией, — что его дела внезапно отменились и он с радостью составит мне компанию. Представляешь, какое совпадение?

— Будет весело, — буркнула Амалия, отворачиваясь к корту, чтобы скрыть выражение лица.

— Это точно, — хихикнул Ландо, и в его глазах плясали те самые искорки, которые появлялись, когда он чувствовал, что за кулисами происходит что-то интересное.

Именно в этот момент на горизонте появился Шарль.

Он вошёл на корт так, как входил везде, — с той особенной, почти ленивой уверенностью человека, который привык, что на него смотрят. Спортивные шорты свободного кроя, простая белая футболка, которая сидела на нём так, будто была сшита на заказ, подчёркивая линию плеч и груди. Волосы — влажные после душа, чуть вьющиеся, небрежно зачёсанные назад. Ракетка в руке, на губах — та самая ухмылка, от которой у неё всегда что-то переворачивалось внутри, сколько бы она ни пыталась это контролировать.

Он поздоровался со всеми — с Пьером обменялся рукопожатием, Кике кивнул с улыбкой, Кармен и Джорджу махнул рукой. А когда его взгляд упал на Амалию, он не подошёл, не сказал ни слова. Просто подмигнул — в своём стиле, с той самой надменной лёгкостью, которая говорила: «Я здесь, и ты никуда не денешься».

Её это просто выбесило.

Она сжала ракетку крепче и отвернулась, делая вид, что полностью поглощена разминкой. Внутри всё кипело. Он пришёл. Специально. Узнал, что она будет здесь с Кими, и пришёл. Не для того, чтобы извиниться за вчерашнее, не для того, чтобы поговорить, а для того, чтобы... что? Контролировать? Показать, что он здесь главный? Обозначить территорию?

«Что ж, Леклер, — пронеслось у неё в голове, пока она с силой отбивала мяч, летящий от Кими, — сыграем по твоим правилам».

Игра началась, и Амалия с головой погрузилась в неё, позволяя ритму ударов и движению по корту вытеснить из головы всё лишнее.

Первые несколько партий она играла с Кими. Он оказался отличным напарником — терпеливым, подбадривающим, не злящимся на ошибки. Когда она промахивалась, он просто говорил: «Ничего, в следующий раз возьмём», и улыбался той самой открытой улыбкой, от которой невозможно было не улыбнуться в ответ. Когда она забивала — а такое тоже случалось, пусть и нечасто, — он поднимал большой палец и кричал: «Вот так, Видаль! Я же говорил, что ты хороша!»

Они играли против Пьера и Кики. Кика, как выяснилось, играла с детства — её движения были плавными, точными, почти профессиональными. Пьер больше шумел, чем играл, постоянно комментируя каждый удар на смеси французского и итальянского и заставляя всех смеяться. Амалия несколько раз ловила себя на том, что хохочет в голос, забывая о том, что где-то на соседнем корте, с Ландо, играет Шарль и, судя по доносящимся возгласам, делает это из рук вон плохо.

В перерыве между партиями, когда все разбрелись попить воды, Кика сама подошла к Амалии и села рядом на скамейку. Протянула бутылку воды, улыбнулась.

— Как тебе? Не жалеешь, что пришла?

— Нет, — Амалия улыбнулась, делая глоток и чувствуя, как прохладная вода освежает пересохшее горло. — Честно, я думала, будет сложнее. Ну, в плане общения. А тут... легко.

— Это потому что ты своя, — Кика пожала плечами, откидываясь на спинку скамейки. — Знаешь, Пьер мне рассказывал, Сказал, что ты не из тех журналисток, которые приходят, чтобы потом написать гадость. Ты настоящая. Это чувствуется. У нас тут не принято пускать кого попало в этот круг, но ты... ты как-то сразу вписалась.

— Спасибо, — Амалия почувствовала, как внутри разливается тепло. — Это... важно для меня. Правда. Я иногда сама не знаю, где моё место — с журналистами или... или где-то ещё.

— Твоё место там, где тебе хорошо, — Кика посмотрела на неё серьёзно. — А всё остальное приложится. И, — она понизила голос и кивнула в сторону корта, где Шарль что-то эмоционально доказывал Ландо, размахивая руками, — не обращай внимания на этих двоих. Они как дети. Чем больше шума, тем меньше смысла. Особенно когда дело касается... ну, ты понимаешь.

Амалия рассмеялась и почувствовала, как последние остатки напряжения покидают её. Рядом с Кикой было легко — так же легко, как когда-то с Софией, до того как их жизни развели в разные стороны.

Они как раз собирались начать новую партию — Амалия и Кими снова встали на свою половину корта, — когда к ним буквально подлетел Ландо. Вид у него был такой, будто он только что пробежал марафон и по пути потерял волю к жизни, а заодно и чувство собственного достоинства.

— Амалия, душка, спасай, — заныл он, хватая её за руку с таким отчаянием, будто она была последней надеждой человечества.

— Что случилось? — она удивлённо посмотрела на него, отмечая про себя, что Ландо Норрис, пилот McLaren и один из самых быстрых людей на планете, сейчас выглядит как побитый щенок.

— Я уже просто не могу играть с этим... — он ткнул пальцем в сторону Шарля, который стоял на другом конце корта, опираясь на ракетку с видом человека, абсолютно довольного жизнью, и смотрел на них с самым невинным выражением лица, — ...с этим придурком! — взорвался Ландо. — Он просто издевается! Мажет, путает подачи, стоит как столб! Как будто ракетку в жизни в руках не держал! Я с ним больше не могу, честное слово!

— Чем тебе Амалия поможет? — не понял Кими, подходя ближе и переводя взгляд с Ландо на Шарля и обратно.

— Давайте поменяемся, я вас умоляю, — Ландо сложил руки в молитвенном жесте, и в его глазах было столько отчаяния, что Амалия чуть не рассмеялась ему в лицо. — Если Амалия встанет с ним, может, он начнёт играть нормально. Ты же только учишься? — он посмотрел на неё с надеждой, как на спасительницу. — Поэтому, чтобы не проиграть, я думаю, он включится. Сработает инстинкт самосохранения или что там у него.

— Я... ну... — она замялась, переводя взгляд с Ландо на Кими и обратно, чувствуя, как внутри борются два желания: послать всё к чёрту и согласиться.

— Пожалуйста, — умолял Ландо. — Ещё одна такая игра — и я его просто убью! — последнюю фразу он специально крикнул громче, чтобы Шарль услышал.

Тот в ответ лишь ухмыльнулся и пожал плечами с таким видом, будто всё происходящее его совершенно не касалось.

— Кими, ты не против? — Амалия повернулась к итальянцу, чувствуя укол совести — всё-таки он её пригласил, он ждал этого вечера.

— Если тебе будет комфортно, — он пожал плечами, и в его голосе не было ни капли обиды, только искреннее желание, чтобы ей было хорошо. — Я не против. Главное, чтобы ты не жалела потом.

Она снова посмотрела на Ландо. Тот одними губами произнёс «пожалуйста», состроив самую жалобную гримасу, на какую был способен.

— Хорошо, — сдалась она, выдыхая. — Давайте поменяемся.

— Спасибо! — Ландо заключил её в объятия с такой силой, что она чуть не выронила ракетку, а потом, отпустив, развернулся к Шарлю и показал ему средний палец. — Слышишь, Леклер? Я свободен! Свободен!

Шарль в ответ лишь рассмеялся — легко, открыто, и от этого смеха у Амалии что-то дрогнуло внутри, хотя она всеми силами пыталась сохранить боевой настрой.

Она пошла ко второму корту, где стоял Шарль, и с каждым шагом её решимость крепла. Она согласилась не потому, что хотела играть с ним — вовсе нет. Она согласилась, потому что понимала: он ведёт себя так специально. Проваливает игру с Ландо, чтобы создать ситуацию, в которой они окажутся в одной команде. И если она сейчас откажется, он продолжит этот цирк, и вечер у ребят будет испорчен. А ей не хотелось, чтобы из-за их с Шарлем разногласий страдали другие. Это было бы нечестно.

— Зайка, добро пожаловать в команду победителей! — воскликнул он, когда она подошла ближе, и в его голосе было столько искренней радости, что она чуть не забыла, что злится.

— Пошёл ты, Леклер, — фыркнула она и встала рядом, готовая к игре.

Им предстояло играть против Пьера и Кики.

Игра началась, и подозрения Амалии подтвердились с первой же минуты.

Шарль играл совершенно иначе, чем с Ландо. Он двигался по корту легко, быстро, перехватывал мячи, которые, казалось, уже никто не мог достать — те, что летели в самый угол или падали у самой сетки. Он подсказывал ей — тихо, спокойно, без давления: «Чуть левее встань», «Смотри на его ракетку, он сейчас резаный пробьёт», «Не тянись, я подстрахую». И он действительно страховал. Каждый раз, когда она ошибалась — а она ошибалась, потому что всё-таки играла всего второй раз в жизни, — он оказывался именно там, где нужно, и исправлял её промах, будто заранее знал, куда полетит мяч.

Она злилась. Не на игру — на него. На то, что её догадка оказалась верной. Он специально проваливал игру с Ландо. Специально создал ситуацию, в которой она ушла от Кими и встала с ним в пару. Он снова всё сделал по-своему. Снова проконтролировал. Снова выиграл — ещё до того, как игра началась. И пусть она понимала его мотивы, пусть где-то глубоко внутри ей даже льстило, что он пошёл на такие ухищрения ради неё, — сам факт того, что он снова попытался управлять ситуацией, выводил её из себя.

— Мы идеальная команда, — мечтательно вздохнул он, когда они закончили партию, выиграв её с разгромным счётом, и пошли к скамейке перевести дух.

— Интересно, что тебе мешало играть так же с Ландо? — спросила она, закатывая глаза и падая на скамейку. Ноги гудели, в висках стучало, но это была приятная усталость — та, что приходит после хорошей физической нагрузки.

— Ты придаёшь мне сил, — ухмыльнулся он, садясь рядом — слишком близко, так, что их плечи соприкасались, и она чувствовала жар его тела даже через ткань футболки.

— Мг, конечно, — она снова закатила глаза, но не отодвинулась. Почему-то не хотелось.

— Брось, Зайка, — он ткнул её плечом в плечо, и в этом жесте было что-то до глупого детское, почти нежное. — Не поверю, что ты дуешься из-за того, что теперь мы в одной команде. Мы же только что разнесли Пьера и Кику. Это было великолепно. Признай.

Она повернулась к нему, и он увидел в её глазах не обиду — что-то более серьёзное, более глубокое, то, что она обычно прятала за колкостями и сарказмом.

— Нет, Леклер, я злюсь из-за того, что ты пытаешься меня контролировать. Устраиваешь непонятные сцены ревности и, как выяснилось, не доверяешь мне, — выпалила она всё на одном дыхании, и слова, которые копились в ней с прошлого вечера, наконец вырвались наружу.

Он выдохнул — медленно, шумно, будто сдувался воздушный шарик.

— Я доверяю тебе, — начал он, и в его голосе не было привычной насмешки, только усталость и что-то ещё, похожее на искренность. — Это просто... стечение обстоятельств. Я отказался от падела, потому что думал, что мы проведём этот вечер вместе. Где-нибудь вдвоём. А потом оказалось, что ты согласилась играть с Кими. И я... повёл себя как идиот. Признаю. Полный идиот.

— Ну извини, что я не умею читать мысли, — она развела руками, и в этом жесте было больше усталости, чем сарказма. — Если бы ты просто сказал мне, что хочешь провести вечер вместе, я бы... я не знаю. Может быть, согласилась. Но ты не сказал. Ты просто взорвался.

— Я признаю свою вину, — он поднял руки вверх, делая вид, что сдаётся. — Прости, что вспылил вчера. Я правда не должен был так поступать. Это было... неправильно.

Он протянул ей мизинец — жест, настолько неожиданный и по-детски искренний, что она на секунду замерла, глядя на его руку. Мизинец. Серьёзно? Он, Шарль Леклер, принц паддока, человек, который привык побеждать и никогда не извиняться, протягивает ей мизинец, чтобы скрепить перемирие. Как в детстве. Как делают дети на школьном дворе, когда мирятся после ссоры.

Она посмотрела на его палец, потом на его лицо — открытое, без маски, с той самой уязвимостью, которую он показывал только ей и которую так тщательно прятал от всего мира. И что-то внутри неё дрогнуло. То самое, что было сжато в тугой узел с самого утра, начало расслабляться.

Она протянула руку. Их мизинцы сплелись — маленький, почти невесомый жест, который значил больше, чем любые слова.

— Мир? — спросил он, и в его голосе была надежда.

— Мир, — ответила она, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке.

Оставалась последняя игра. Против Джорджа и Кармен.

И эта игра была другой. Не потому, что соперники были сильнее или слабее, а потому, что между ней и Шарлем что-то изменилось. Исчезло напряжение, которое висело между ними с момента его появления на корте. Осталась только игра — быстрая, азартная, весёлая. И ещё — то самое чувство, которое она отказывалась называть, но которое становилось всё сильнее с каждой минутой, проведённой рядом с ним.

Она слушала его подсказки. Вставала туда, куда он говорил. Била так, как он советовал. И когда у неё получалось — когда мяч после её удара летел именно туда, куда она хотела, и Джордж не успевал его достать, — она радовалась, как ребёнок. Вскрикивала, подпрыгивала на месте, поворачивалась к Шарлю, и он уже был рядом — подхватывал её, кружил в воздухе, смеялся вместе с ней. Его руки на её талии, её ладони на его плечах, и мир на секунду сужался до этого момента — до его смеха, до его глаз, до этого странного, пьянящего чувства полёта.

В перерыве между подачами он подходил к ней, клал руку на плечо и тихо, почти на ухо, объяснял, как лучше встать, куда смотреть, чего ждать от Джорджа. Она кивала, чувствуя его дыхание на своей щеке, и старалась не думать о том, как близко он стоит. Получалось плохо.

Один раз, после особенно удачного розыгрыша — они отыграли три матчбола и вырвали очко, которое казалось безнадёжно потерянным, — он обнял её так крепко, что она почувствовала, как его сердце колотится где-то у её виска. Быстро, сильно, в такт её собственному. Они стояли так несколько секунд — дольше, чем требовалось для победного празднования, — и она не спешила отстраняться. Ей было хорошо. Тепло. Спокойно. Так, как не было уже очень давно.

Они выиграли. Не потому, что были сильнее — Джордж и Кармен играли отлично, слаженно, как люди, которые провели вместе много лет и понимали друг друга с полувзгляда. А просто потому, что сегодня был их вечер. Вечер, когда всё складывалось — удары, подачи, настроение. Вечер, когда она забыла, что злилась, и просто позволяла себе быть счастливой.

Они все стояли у выхода, и вечерний воздух, тёплый и влажный после духоты корта, окутывал их, принося с собой запахи лета — цветущих лип, нагретого асфальта, где-то вдалеке жарящегося мяса из уличного кафе. Все прощались — обнимались, договаривались встретиться завтра в паддоке, обменивались шутками и обещаниями повторить.

— Прости, что так вышло, — Кими стоял рядом с Амалией и, как всегда в моменты смущения, чесал затылок, отводя взгляд. — Я про то, что тебе пришлось играть с Шарлем. Я знаю, вы... ну, в общем, я не хотел, чтобы тебе было некомфортно. Я правда хотел, чтобы ты просто хорошо провела время.

— Брось, — она махнула рукой и улыбнулась — тепло, искренне, без тени наигранности. — Мы с тобой отлично играли. И вообще, я рада, что пришла. Спасибо, что позвал. Правда.

— Правда? — он просиял, и его лицо, только что омрачённое беспокойством, снова стало мальчишески-открытым.

— Правда, — кивнула она. — Ты отличный напарник. И вообще... хороший друг.

Он улыбнулся ещё шире, кивнул и, кажется, хотел сказать что-то ещё, но его уже звали к машине.

Краем глаза Амалия заметила, как Ландо и Шарль жмут друг другу руки. Это было не обычное прощание — в этом рукопожатии было что-то заговорщицкое, что-то, что говорило о сговоре. А потом Ландо, перед тем как сесть в машину, подмигнул Шарлю. Быстро, почти незаметно, но она заметила. Потому что смотрела.

И всё поняла.

Это был спектакль. От начала до конца. Ландо не злился. Шарль не играл плохо случайно. Они всё подстроили — два взрослых мужчины, два пилота Формулы-1, которые устроили целое представление с криками, жалобами и молитвенными жестами, чтобы она ушла от Кими и встала в пару с Шарлем. Два ребёнка, честное слово.

Она должна была разозлиться. Должна была почувствовать, что её снова проконтролировали, снова обвели вокруг пальца, снова сделали пешкой в чужой игре. Но странное дело — не злилась. Устала. Или, может быть, просто поняла, что это того не стоит. Они же вроде как всё решили там, на скамейке, когда их мизинцы сплелись. Он извинился. Она простила. Зачем теперь копаться, кто что подстроил?

Шарль подошёл к ней, когда все уже разъезжались. Пара машин ещё стояла у выезда, фары освещали пустую парковку, где-то сигналила чья-то сигнализация.

— Я подвезу тебя.

Это был не вопрос. Он просто взял её сумку, перекинул через плечо и пошёл к машине, не оставляя ей выбора. Она вздохнула и пошла следом.

В машине они ехали молча, но это была хорошая тишина — та, которая бывает после долгого дня, полного эмоций, когда слова уже не нужны. Он держал её руку в своей, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони — медленно, ритмично, успокаивающе. Она смотрела в окно на проплывающие мимо огни Будапешта — мосты, купола, отражения в Дунае — и думала о том, какой он всё-таки... невыносимый. И какой... нужный.

Машина остановилась у её отеля. Свет фонаря падал на капот, в салоне было полутемно и уютно.

— Увидимся завтра, — сказал он, и в его голосе слышалась та самая уверенность, которая появлялась, когда он знал, что она не откажет. — Надеюсь, у тебя нет никаких планов? Я хочу тебе кое-что показать.

— Насчёт завтра не уверена, — она поджала губы, пряча улыбку, которая так и норовила вырваться наружу. — Спишемся если что.

Она подмигнула ему — точь-в-точь как он ей сегодня на корте, надменно и легко, — и вышла из машины, чувствуя, как его взгляд провожает её до самых дверей отеля.

Она не оглянулась. Но улыбалась всю дорогу до номера — глупой, счастливой улыбкой, которую не смогла бы объяснить, даже если бы очень захотела. И впервые за день внутри не было ни злости, ни обиды. Только тепло. Только предвкушение завтрашнего дня. Только он — везде, во всех мыслях, во всех чувствах, во всём, что имело значение.

3 августа. День гонки.

— С днём рождения! С днём рождения! С днём рождения! — голос Софии в трубке звенел так, будто она сама была именинницей, уже успела выпить бокал шампанского и теперь танцевала на столе, размахивая бенгальскими огнями.

Амалия лежала в кровати, раскинувшись звездой, и пыталась понять, какая часть тела болит меньше. После вчерашнего падела болело всё. Плечи ныли от непривычной нагрузки — она и не подозревала, что в теле есть мышцы, которые можно так безжалостно натрудить. Ноги гудели, будто она пробежала марафон, а не просто пару часов махала ракеткой. Спина напоминала о себе при каждой попытке пошевелиться. Но странное дело — эта боль была приятной. Она напоминала о вчерашнем вечере, о смехе Кики, о подбадривающих возгласах Кими, о том, как Шарль кружил её в воздухе после удачного розыгрыша. И о том, как их мизинцы сплелись на скамейке — маленький, почти детский жест, который значил больше, чем любые слова.

— Спасибо, родная, — пробормотала она хриплым со сна голосом, переворачиваясь на бок и подтягивая одеяло к подбородку. Глаза отказывались открываться, но губы уже растягивались в улыбке.

— Слушай, Ами, я желаю тебе всего-всего самого лучшего, ты же знаешь! — София тараторила с той скоростью, которая выдавала в ней человека, выпившего не один, а как минимум два эспрессо, и готового покорять мир. — Чтобы ты была счастлива, чтобы работа приносила удовольствие, чтобы мужики наконец перестали быть идиотами — ну, или хотя бы один конкретный мужик перестал, ты понимаешь, о ком я. Чтобы ты улыбалась каждый день, даже когда встаёшь в шесть утра ради дурацкого рейса. Чтобы твои статьи читали миллионы и писали восторженные комментарии. Чтобы ты наконец купила ту сумочку, на которую смотришь уже полгода и каждый раз говоришь «в следующем месяце». В общем, будь самой счастливой, ладно? Ты заслуживаешь. Как никто другой.

— Спасибо, — Амалия улыбнулась шире, чувствуя, как от слов подруги внутри разливается тепло, растекается по венам, согревает изнутри. София всегда умела подобрать нужные слова — даже когда тараторила без остановки, даже когда шутила, даже когда, казалось, говорила очевидные вещи. В её устах они звучали так, будто были сказаны впервые и именно для неё.

— Ами, прости, пожалуйста, — голос Софии вдруг стал виноватым, сбавил обороты, будто машина, которая сбросила скорость перед крутым поворотом. — Мы с Дином очень хотели прилететь, честное слово. Уже билеты смотрели, я даже платье присмотрела для твоего праздника — красное, с открытой спиной, ты бы оценила. Но такая запара с подготовкой к свадьбе, ты не представляешь. То флорист подводит и присылает не те пионы, то организатор что-то путает с рассадкой, то мама Дина решила, что она главный эксперт по свадебному этикету, и теперь мы спорим о цвете салфеток. Салфеток, Ами! В общем, вообще невозможно выбраться, я так злюсь на себя!

— Я понимаю, не переживай, — Амалия зевнула, прикрывая рот ладонью, хотя София всё равно не видела. — Всё равно сейчас не до празднования. Я в Венгрии, работаю, гонка сегодня. Какой уж тут день рождения. Буду сидеть на веранде, пить кофе и делать вид, что мне не двадцать пять, а всё ещё восемнадцать.

— Почему это? — возмутилась София так, будто Амалия только что предложила отменить Рождество, Новый год и все дни рождения вместе взятые. — День рождения — это святое! И вообще, у меня есть план. Грандиозный план.

— У тебя всегда есть план, — хмыкнула Амалия, потягиваясь и наконец открывая глаза. За окном светило солнце, обещая жаркий день.

— Слушай сюда. Когда вернёшься в Ниццу — там же перерыв между гонками, я узнавала, я вообще-то твой график лучше тебя знаю, — я вылетаю первым же рейсом. И мы отмечаем твоё двадцатипятилетие как положено. Вино, сыр, море, разговоры до утра, может быть, даже танцы на набережной. И никаких отговорок, Видаль. Четверть века — это вам не шутки. Это юбилей. Это надо отметить так, чтобы потом внукам рассказывать.

— Я только за, — Амалия кивнула, чувствуя, как настроение, которое с утра было каким-то смазанным, разбавленным мыслями о прошедших годах, начинает понемногу выправляться. — Честно. Это лучший подарок. Лучше любой сумочки.

— Вот и договорились! — София, судя по звуку, хлопнула в ладоши. — Тогда жди меня в Ницце. Я привезу то самое вино, которое мы пили в прошлый раз, и мы устроим себе праздник. Настоящий. Без салфеток и свекровей.

Они ещё немного поболтали — о том, какое платье София в итоге выбрала для свадьбы (кремовое, с кружевом, «очень нежное, Ами, ты упадёшь, когда увидишь»), о том, что Дин опять забыл заказать дегустацию торта и теперь они в спешке ищут кондитера, о том, как Амалия вчера играла в падел с пилотами и чуть не умерла, но выжила («ты вообще с ума сошла, спорт — это не для нормальных людей»). А потом попрощались, и в номере снова стало тихо. Только кондиционер гудел да где-то за окном кричали чайки — в Будапеште, вдалеке от моря, они казались странными гостьями.

Амалия полежала ещё несколько минут, глядя в потолок и собираясь с мыслями. День гонки. Нужно вставать, приводить себя в порядок, ехать в паддок. Она потянулась, чувствуя, как мышцы протестуют, но приятно — как после хорошей работы.

Она как раз наносила лёгкий макияж — совсем чуть-чуть, только чтобы не выглядеть так, будто она всю ночь не спала, хотя спала она, надо признать, отлично, — когда телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя брата, и она, улыбнувшись, провела пальцем по экрану.

— Ами! — голос Камиля в трубке звучал бодро, почти весело, что для него в такую рань было редкостью. Обычно он был совой и просыпался ближе к полудню, если работа не заставляла вставать раньше. — Поздравляю, родная! С днём рождения!

— Спасибо, Кам, — она улыбнулась, прижимая телефон плечом к уху и продолжая красить ресницы. Один глаз уже был готов, второй ждал своей очереди.

— Скинул тебе поздравления на карту, развлекайся. Братец сегодня щедрый, пользуйся моментом. Такой шанс раз в двадцать пять лет выпадает.

Она мельком глянула на экран — сумма действительно была внушительной, — и хихикнула, чуть не смазав тушь.

— Ой, за двадцать пять лет дождалась! Четверть века ждала, пока ты расщедришься. Помнится, на мои восемнадцать ты подарил мне книгу. Книгу, Кам. По математике.

— Это была полезная книга! — возмутился он, но в голосе слышался смех. — И вообще, я был бедным студентом. А теперь я взрослый, состоятельный мужчина. Юбилей как-никак. Четверть века — это серьёзно. Давай рассказывай, как праздновать будешь? Шампанское, танцы, красивый вид на Дунай, может быть, какой-нибудь принц на белом коне? Или на красном болиде?

— Да никак, — она пожала плечами, хотя он не видел, и принялась за второй глаз. — Прилечу в Ниццу, и соберёмся. София уже грозится прилететь первым же рейсом. Говорит, устроит мне праздник, который я буду внукам рассказывать.

— Неплохой вариант, — хмыкнул он, и в его голосе послышалась та самая теплота, которую он обычно прятал за шутками и подколами. — София — это хорошо. Она за тобой присмотрит. А то я уже начал волноваться, что ты там одна, в своём паддоке, среди этих... гонщиков. Особенно один конкретный гонщик.

— Кам, — она закатила глаза, хотя и знала, что он не видит.

— Всё, молчу. С днём рождения, мелкая. Люблю тебя. Будь счастлива, ладно? Это самое главное.

— И я тебя. Спасибо, Кам. Правда.

Они попрощались, и Амалия, отложив телефон, посмотрела на себя в зеркало. Сегодня ей двадцать пять. Серьёзная цифра. Рубеж, после которого уже нельзя притворяться, что ты «ещё молодая и всё впереди». Хотя, если честно, всё действительно ещё впереди. Просто теперь она это понимает отчётливее.

Она решила нарядиться. Не потому, что ждала чего-то особенного от этого дня, а просто потому, что день рождения — это всё-таки повод. Лёгкое платье цвета слоновой кости, которое она купила ещё в Ницце и ни разу не надевала, ждало своего часа. Оно висело в шкафу, как напоминание о том, что когда-нибудь наступит день, достойный его. И вот этот день настал. Платье сидело идеально — подчёркивало талию, мягко струилось по бёдрам, открывало плечи ровно настолько, чтобы выглядеть элегантно, но не вызывающе. Она покрутилась перед зеркалом, осталась довольна своим отражением и, подхватив сумку, вышла из номера.

В такси, по дороге в паддок, телефон разрывался от поздравлений. Стивен прислал короткое, но тёплое сообщение: «С днём рождения, Видаль. Ты — лучший журналист в паддоке, и я не шучу. Сегодня отдыхай, а завтра жду материал по Венгрии (шучу). P.S. Премию выпишу, заслужила». Она улыбнулась, читая, и отправила в ответ сердечко. Стивен был скуп на похвалу, и каждое его доброе слово стоило дороже любых премий.

Потом позвонила бабушка. Её голос, чуть дрожащий от возраста, но всё ещё бодрый и полный жизни, звучал так, будто она сидела в соседней комнате, а не за сотни километров в Барселоне, в своей старой квартире с высокими потолками и скрипучими полами.

— Amalia, mi niña, feliz cumpleaños (Амалия, моя девочка, с днём рождения), — бабушка говорила на испанском, как всегда, когда хотела сказать что-то особенно важное, что-то, что шло от самого сердца. — Двадцать пять лет. Помню, как держала тебя на руках, такую крошечную, а ты смотрела на меня своими огромными карими глазами и уже тогда, кажется, всё понимала. Твой дедушка говорил: «Эта девочка далеко пойдёт». Он был прав. Он всегда был прав. Я горжусь тобой, mi sol (моё солнышко). Каждый день горжусь. Каждую минуту.

— Gracias, abuela (Спасибо, бабушка), — голос Амалии дрогнул, и она почувствовала, как к горлу подкатывает комок, тёплый и щемящий. — Te quiero mucho (Я очень тебя люблю).

— Y yo a ti, mi niña (И я тебя, моя девочка). Приезжай скорее, я испеку твой любимый пирог. С кремом и персиками, как ты любишь. И привози этого своего... гонщика. Я хочу на него посмотреть. Хочу увидеть человека, который заставляет тебя улыбаться.

— Abuela! (Бабушка!) — Амалия рассмеялась сквозь подступающие слёзы, чувствуя, как они щиплют глаза.

— Что? Я старая, но не слепая. Я видела фотографии в журналах. Красивый мальчик. Очень красивый. Но главное — как он на тебя смотрит. Так смотрел твой дед на меня. Словно я была единственным человеком в мире. Это хороший знак, mi niña. Очень хороший.

Они попрощались, и Амалия ещё несколько минут сидела, глядя в окно такси на проплывающий мимо Будапешт — на мосты, на купола, на отражения в Дунае, — и улыбалась. Бабушка всегда знала, что сказать. Всегда находила те самые слова, которые нужно было услышать именно сейчас.

Потом позвонила мама — коротко, по-деловому, как она умела, но с той особенной теплотой, которую она вкладывала даже в самые обыденные слова. Поздравила, спросила о работе, напомнила, что нужно лучше питаться и больше спать («ты всё худеешь, Амалия, я же вижу по фотографиям»). Амалия слушала, кивала, обещала беречь себя и есть три раза в день. И после звонка ещё долго смотрела на экран телефона, думая о том, как странно устроена жизнь.

Двадцать пять лет.

Она никогда не любила этот день. Вернее, когда-то любила — в детстве, когда отец был ещё жив и каждый её день рождения превращался в маленький праздник, в событие, которого она ждала весь год. Он приносил ей цветы — всегда ромашки, потому что она однажды сказала, что они похожи на маленькие солнышки, и он запомнил. Он заказывал торт с её любимым кремом и пел «С днём рождения» так громко и фальшиво, что соседи стучали по батареям, а мама закрывала лицо руками и смеялась. Он кружил её на руках и говорил: «Моя принцесса, ты будешь самой счастливой, обещаю». И она верила. Всем сердцем верила.

А потом его не стало. И дни рождения превратились в обычные дни. Она не любила отмечать, не любила привлекать внимание, не любила этот щемящий осадок, который появлялся каждый год в одно и то же время и напоминал о том, кого больше нет рядом. О человеке, который дарил ей ромашки и пел фальшиво, но с такой любовью, что это было слышно в каждой ноте. Мама старалась — пекла пироги, дарила подарки, делала вид, что всё в порядке. Но Амалия видела, как она отводит глаза, когда кто-то упоминает отца. И сама научилась делать вид, что ей не больно. Что этот день — просто дата в календаре.

Сегодня — двадцать пять. Она добилась многого. Стала той, кем хотела, — журналистом, чьи статьи читают, обсуждают, цитируют. Работает в паддоке Формулы-1, среди людей, о которых раньше только читала в журналах. У неё есть друзья, которые готовы прилететь через полмира, чтобы быть рядом. Есть дело жизни, которое приносит удовольствие. Есть... что-то с Шарлем. Что-то, чему она пока не давала имени, но что делало её дни теплее, а мысли — светлее.

Может быть, сегодня не такой уж плохой день. Может быть, четверть века — это не конец молодости, а начало чего-то нового. Чего-то, ради чего стоило пройти через всё, что было раньше.

Она шла по паддоку, рассеянно отвечая на приветствия коллег и вдыхая привычную смесь запахов — резины, бензина, разогретого асфальта. Солнце уже поднялось высоко и припекало совсем не по-утреннему, обещая жаркий день. Где-то вдалеке гудели моторы — механики прогревали болиды перед стартом, и этот звук, низкий, вибрирующий, проникал под кожу, заставляя сердце биться чаще. Она любила этот звук. Он означал, что скоро начнётся гонка. Что скоро он сядет в кокпит и будет делать то, что умеет лучше всего.

— Зайка, куда спешишь?

Голос раздался откуда-то сбоку, и она вздрогнула от неожиданности, чуть не выронив телефон. Шарль стоял, прислонившись к ограждению, в гоночной форме Ferrari — красной, обтягивающей, с нашивками спонсоров, — с растрёпанными после брифинга волосами и той самой улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он видел её. Улыбкой, от которой у неё внутри что-то переворачивалось, сколько бы она ни пыталась это контролировать.

— Привет, — она остановилась, чувствуя, как сердце, только что бившееся в ритме моторов, пропускает удар. — Прости, задумалась. Сегодня какой-то... странный день.

— Всё в порядке? — он шагнул ближе, вглядываясь в её лицо с той особенной внимательностью, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что с ней что-то не так. Его глаза — голубые, цепкие, тёплые — сканировали её, пытаясь найти ответ, который она не говорила вслух. — Ты какая-то... другая сегодня. Красивая, но другая.

— Да, не переживай, — она улыбнулась, надеясь, что улыбка выглядит убедительной. — Просто... день такой. Много мыслей.

— Ну ладно, — он прищурился, явно не поверив, но решив не давить. Она была благодарна ему за это. Иногда его умение чувствовать, когда нужно отступить, поражало её больше, чем любые слова.

— Удачи на гонке! — вдруг спохватилась она, вспомнив, что он вообще-то должен быть в боксах, готовиться к старту, а не стоять здесь с ней и выпытывать, что у неё на душе. — Верю в тебя. Ты сегодня будешь быстр, я знаю.

Она быстро оглянулась по сторонам — камеры, журналисты, фанаты, — убедилась, что их никто не видит в этом коротком затишье между суетой, и, привстав на носочки, быстро чмокнула его в щёку. Поцелуй вышел лёгким, почти невесомым, но он замер на секунду, будто хотел продлить этот момент, записать его в память.

— Ну, теперь всё точно будет хорошо, — ухмыльнулся он, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся перед гонкой, — азартный, живой, почти опасный. — Но кое-чего не хватает.

Он наклонился и так же быстро, воровато чмокнул её в губы — раз, и всё. Тёплое, мягкое прикосновение, от которого у неё перехватило дыхание, а мир на секунду сузился до этого момента.

— Иди давай, — она хлопнула его по плечу, чтобы он шёл в свою сторону, и почувствовала, как губы сами расползаются в улыбке. — Тебе ещё чемпионат выигрывать.

Он подмигнул — в своём стиле, легко и надменно, — развернулся и пошёл к боксам быстрым, уверенным шагом человека, который знает, что сегодня его день. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверями моторхоума, и поймала себя на том, что улыбается до сих пор. Как дурочка. Как счастливая дурочка.

Старт. Пять красных огней вспыхнули перед глазами, и мир сузился до этой секунды, до этого момента, до этой полоски асфальта. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Погасли.

Шарль сорвался с места, чувствуя, как перегрузка вдавливает его в кресло, как рёв мотора за спиной сливается с рёвом трибун в единый, оглушающий гул. Пятое место на стартовой решётке означало, что нужно прорываться. В Венгрии, на узкой извилистой трассе, где обгонять почти негде, это было сродни самоубийству. Но он знал: либо сегодня, либо никогда.

Первый поворот. Он нырнул внутрь, обходя болид Оскара по внешнему радиусу, чувствуя, как резина цепляется за асфальт на пределе возможного. Чисто. Контакт? Нет. Прошёл. Четвёртый. В зеркалах мелькали машины соперников, но он не смотрел в зеркала — он смотрел только вперёд, туда, где асфальт убегал к горизонту.

Третий круг. Он висел на хвосте у Рассела, выжидая момент. Mercedes впереди держал темп, но в медленных поворотах проседал — Шарль видел это, чувствовал, знал. Ждал. И когда Джордж чуть шире вошёл в четвёртый поворот, оставляя пространство на внутренней траектории, он нырнул внутрь — агрессивно, на грани фола. Колёса почти соприкоснулись, но прошёл. Третий. Есть.

Инженер что-то говорил по радио — про износ резины, про режимы двигателя, про то, что нужно беречь тормоза в средней секции. Он слушал краем уха, откладывая информацию в тот уголок сознания, который отвечал за гонку. Главная информация шла через тело: как машина отзывается на газ, как держит в поворотах, где можно атаковать, а где лучше подождать.

Десятый круг. Впереди — Норрис. Оранжевый бык британца висел в двух секундах, и Шарль начал сокращать разрыв. Круг за кругом, десятая за десятой. Он чувствовал машину так, как не чувствовал уже давно — она слушалась, отзывалась, дышала с ним в унисон, становилась продолжением его тела.

Пятнадцатый круг. Он догнал Ландо и начал атаковать. Тот защищался грамотно, перекрывая траектории, не давая пространства для манёвра. Но Шарль был терпелив. Ждал. Знал, что британец ошибётся — на этой трассе ошибаются все, вопрос только когда.

Двадцатый круг. Ошибка. Норрис чуть позже затормозил в первом повороте, и его болид повело. Шарль нырнул внутрь, прошёл, вышел вперёд. Второй. Перед ним оставался только один — Макс Ферстаппен.

Лидер чемпионата висел в четырёх секундах. Слишком много. Слишком далеко. Но Шарль не сдавался. Он выжимал из машины всё, что она могла дать, и даже больше. Атаковал поребрики, рискуя подвеской. Тормозил позже, чем следовало, чувствуя, как педаль уходит в пол. Проходил повороты так, как не проходил даже в квалификации. Разрыв сокращался. Три и восемь. Три и пять. Три и две.

Двадцать пятый круг. Дождь.

Первые капли упали на забрало, и он почувствовал, как сердце пропустило удар. Дождь в Венгрии — это лотерея. Кто первым заедет за промежуточной резиной, кто рискнёт остаться на сликах, кто ошибётся на мокром асфальте и вылетит в стену. Инженер закричал в радио: «Box, box! Мы идем на интерс!» Он нырнул в боксы, чувствуя, как механики суетятся вокруг, меняя резину с той скоростью, которая была отточена годами тренировок. Секунды тянулись как часы. Выехал. Трасса была скользкой, вода стояла в низинах, видимость упала почти до нуля.

Макс тоже заехал. Но Red Bull сработал быстрее — он выехал впереди, сохранив лидерство. Шарль остался вторым. Разрыв — четыре секунды.

Он атаковал. На мокрой трассе, где каждое движение могло стать последним, он рисковал так, как не рисковал никогда. Входил в повороты позже, чувствуя, как задняя ось скользит по воде. Тормозил резче, ловя машину на грани срыва. Открывал газ раньше, заставляя мотор реветь. Машина скользила, виляла, но держалась. Разрыв сокращался. Три секунды. Две. Полторы.

Тридцатый круг. Последний шанс.

Он догнал Макса на подходе к первому повороту. Голландец защищался, перекрывая внутреннюю траекторию, но Шарль пошёл по внешней — широко, рискованно, почти касаясь колёсами мокрой травы, где сцепление было нулевым. Их болиды шли бок о бок. Поворот. Он чуть раньше открыл газ, чувствуя, как задняя ось скользит по мокрому асфальту, как машина балансирует на грани. Поймал. Выровнял. Вышел вперёд.

Первое место.

Оставшиеся круги он просто держал темп. Макс висел сзади, давил, искал момент для атаки, но Шарль не давал ему ни шанса. Каждый поворот — идеально. Каждое торможение — на грани, но чисто. Каждый выход — ровно так, как нужно.

Финишная прямая. Клетчатый флаг.

Он выиграл.

— Да! Да! Да! — кричал он в радио, и голос срывался от эмоций, от облегчения, от той чистой, незамутнённой радости, которая бывает только после такой победы. — Grazie a tutti! Forza Ferrari! (Спасибо всем! Вперёд, Феррари!)

В боксах кричали, обнимались, хлопали друг друга по плечам. Он заехал в боксы, вылез из кокпита, и мир взорвался звуками. Механики, инженеры, все, кто был рядом, бросились к нему, крича, смеясь, хлопая по шлему. Он смеялся, обнимал их, чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, светлое, почти невыносимое. Победа. В Венгрии. После пятого места в квалификации. После всего, что было — сомнений, страхов, бессонных ночей. Он сделал это.

Амалия смотрела гонку, вцепившись в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Она не дышала. Когда Шарль пошёл на обгон Макса по внешней траектории на мокрой траве, она зажмурилась, не в силах смотреть на это. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки — и рёв моторов, и крики комментаторов, и шум трибун. Открыла глаза только тогда, когда услышала крик комментатора: «ЛЕКЛЕРК БЕРЕТ НА СЕБЯ ИНИЦИАТИВУ! НЕВЕРОЯТНО!»

Она выдохнула. Воздух вырвался из лёгких с таким облегчением, что она на секунду почувствовала головокружение. Он выиграл. Сделал это. Прошёл с пятого места на первое в дождь, на трассе, где обгонять почти невозможно. Она смотрела, как он стоит на подиуме — мокрый от шампанского, счастливый, с горящими глазами, — как ему вручают кубок, как играет гимн Монако, и чувствовала, как глаза щиплет от подступающих слёз. Слёз радости. Слёз гордости.

Она гордилась им. Не как журналист, фиксирующий факты для статьи, а как женщина, которая переживает за своего мужчину. За своего? Она осадила себя. Не время думать об этом. Но чувство никуда не делось — тёплое, щемящее, заполняющее всё внутри.

Она решила дождаться его. Он говорил вчера, после падела, когда они прощались у отеля, что «завтра кое-что покажет». И после такой победы — почему бы и нет? Она осталась на веранде, глядя, как паддок постепенно пустеет, как уезжают последние машины, как гаснут огни на огромных табло. Вечер опускался на Будапешт, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона.

Он появился, когда она уже начала думать, что он забыл или его задержали. Переодетый — простая белая футболка, джинсы, — с влажными после душа волосами, уставший, но с той особенной, пьянящей энергией победителя, которая делала его неотразимым. От него пахло шампанским и чем-то ещё — тем самым запахом, который она помнила по Монако, по Джидде, по всем тем моментам, когда они были так близко.

— Ну что, твои планы в силе? — спросил он, подходя и останавливаясь в шаге от неё, давая ей пространство, но глядя так, будто не мог дождаться, когда окажется ближе.

— М-м, — она сделала вид, что задумалась, хотя ответ был готов с той секунды, как он пересёк финишную черту. — Думаю, что смогу уделить тебе немного времени. Так уж и быть. В честь победы.

— Вау, Видаль, чем я заслужил такой чести? — он театрально прижал руку к сердцу, и в его глазах плясали смешинки, те самые, которые появлялись, когда он был по-настоящему счастлив.

— Я могу и передумать, — она хмыкнула, скрещивая руки на груди, но улыбка предательски растягивала губы.

— Прошу, — он сделал шаг в сторону и жестом указал ей дорогу, как настоящий джентльмен из старого кино. — После вас, мадемуазель.

Она прошла вперёд, чувствуя его взгляд на своей спине — тёплый, почти осязаемый, — и они вместе направились к выходу из паддока. Та же машина, что и вчера, ждала у ворот. Тот же водитель, который молча кивнул и завёл мотор, как только они сели. Шарль сразу взял её руку в свою — привычно, естественно, как будто делал это всю жизнь, — и его большой палец начал выписывать круги на тыльной стороне её ладони, успокаивая, согревая, обещая.

Машина плыла по вечернему Будапешту. Огни города отражались в тёмной воде Дуная, дробились на тысячи золотых искр. Мосты сияли гирляндами, соединяя Буду и Пешт, как нитки жемчуга, переброшенные через реку. Где-то вдалеке играла уличная скрипка — тонко, печально, пронзительно. Она смотрела в окно, чувствуя его палец на своей коже, и думала о том, что этот день — её день рождения — оказался совсем не таким, как она ожидала. И, наверное, это к лучшему.

— Мне нужно завязать тебе глаза, — вдруг сказал он, доставая из кармана брюк чёрную атласную повязку.

— Опять? — она удивилась, приподнимая бровь, хотя внутри уже разливалось предвкушение. — Повторяешься, Леклер. В Брюгге это уже было. У тебя фантазия заканчивается?

— Просто доверься мне, — шепнул он, и в его голосе было что-то такое, от чего все возражения застряли в горле. Что-то тёплое, интимное, обещающее.

Она доверилась. Закрыла глаза, и он аккуратно завязал повязку. Мир погрузился в темноту, и все остальные чувства обострились: запах его парфюма — свежий, с древесными нотками, — тепло его ладони, звук его дыхания где-то совсем рядом. Машина остановилась, он помог ей выйти, взял за руку и повёл куда-то. Под ногами — сначала асфальт, потом что-то другое, более мягкое. Ковёр? Деревянный пол? Она не могла понять, и эта неизвестность только разжигала любопытство.

— Готова? — его шёпот раздался у самого уха, тёплое дыхание коснулось шеи, и по её телу пробежала дрожь — от затылка вниз, по позвоночнику, до самых кончиков пальцев. Она аккуратно кивнула, замирая в ожидании.

— Три... — начал он считать, и его голос звучал низко, почти интимно, растягивая каждое слово. — Два... — сердце забилось быстрее, заглушая все остальные звуки. — Три.

Повязка упала с её глаз, и мир взорвался светом и звуками.

— СЮРПРИЗ! — хлопушки взорвались с разных сторон, осыпая её разноцветным конфетти, которое кружилось в воздухе, как снег.

Перед ней стояли София и Дин. Камиль. Кика с Пьером. Ландо. Все как один сияли, кричали поздравления, размахивали бенгальскими огнями, которые рассыпали золотые искры. Зал — небольшой, уютный, с кирпичными стенами и приглушённым светом — был украшен гирляндами и воздушными шарами. На столе в центре стоял торт со свечами, рядом — горы подарков в ярких упаковках.

Амалия замерла. Смотрела на них — на эти знакомые, родные лица, — и не могла поверить своим глазам. Они здесь. Все здесь. Ради неё. В Будапеште. В её день рождения.

— Подруга! — София первой бросилась к ней, заключила в объятия — крепкие, тёплые, родные, от которых пахло её любимыми духами, теми самыми, что она дарила ей на прошлое Рождество. — С днём рождения! Поздравляю! С четвертью века тебя!

— Софи... — Амалия смеялась и плакала одновременно, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и ничего не могла с этим поделать. — А как же свадьба? Ты же говорила, что не можешь выбраться! Что салфетки, пионы, свекровь...

— А свадьба в ноябре! — София рассмеялась, отстраняясь и вытирая ей слёзы большими пальцами. — Успеется. А твой юбилей — раз в жизни. Я не могла пропустить. Мы прилетели утром, я всё организовала — билеты, отель, этот зал.

— Двигай, Софа, — Камиль мягко отодвинул подругу и заключил сестру в объятия — крепкие, надёжные, братские. — С праздником, систр! С четвертью века тебя. Выглядишь потрясающе, кстати. Это платье... вау.

— Ты как тут? — она уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как слёзы снова подступают. — Я же думала, ты в Ницце. Ты же говорил, что работа, что не сможешь...

— Сюрприз, вроде как, — он почесал голову с той самой привычной улыбкой, которая делала его похожим на маленького мальчика, хотя он был старше и выше, и вообще выглядел как взрослый мужчина. — София позвонила, сказала, что планирует сюрприз и что моё присутствие обязательно. Я не мог отказать. Да и билеты она оплатила, так что грех было не прилететь. Эта женщина умеет убеждать.

— Ребят, я честно в шоке, — Амалия вытерла слёзы, оглядывая всех по очереди. София и Дин — счастливые, держащиеся за руки, как будто только что сошли со свадебного журнала. Камиль — с той особенной братской нежностью во взгляде, которую обычно прятал за шутками. Кика с Пьером — улыбающиеся так, будто она была частью их компании всю жизнь, а не познакомилась пару месяцев назад. Ландо — уже наливающий шампанское в бокалы, с видом человека, который отвечает за алкогольную программу вечера. И Шарль — стоящий чуть поодаль, с той самой улыбкой, от которой у неё перехватывало дыхание, и глядящий на неё так, будто она была единственным человеком в этом зале. — Спасибо вам. Огромное спасибо. Я даже не знаю, что сказать. У меня нет слов.

— Выпьем за именинницу! — крикнул Ландо, вручая ей наполненный бокал с таким видом, будто это была самая важная миссия в его жизни. — За Амалию! За то, чтобы она писала о нас только хорошее и никогда не злилась! За то, чтобы ей всегда было двадцать пять! За то, чтобы она была счастлива!

— Ура! — хором подхватили все, и бокалы зазвенели, и вечер покатился своим чередом — тёплый, шумный, полный смеха и разговоров.

Они сидели за большим столом в глубине зала. Клуб, который выбрала София, оказался удивительно уютным — не пафосным, не шумным, а каким-то камерным, почти домашним. Кирпичные стены, приглушённый свет от старинных люстр, живая музыка где-то в соседнем зале — саксофон играл что-то джазовое, ненавязчивое. Они ели, пили, смеялись. Ландо травил байки о своих приключениях на симуляторе — как он однажды проехал круг с закрытыми глазами на спор и, Удивительно, не разбился. Пьер подкалывал его, утверждая, что на самом деле Ландо просто уснул за рулём. Кика рассказывала о том, как они с Пьером познакомились — на каком-то благотворительном мероприятии, где он опрокинул на неё бокал красного вина и потом полвечера извинялся на смеси французского и итальянского. София щебетала о подготовке к свадьбе, о том, как Дин на прошлой неделе перепутал даты и приехал на примерку костюма на день раньше, и они оба смеялись над этой историей. Камиль слушал её с таким видом, будто действительно интересовался — или делал вид, что интересовался, что в его исполнении было почти одно и то же.

Амалия сидела, откинувшись на спинку кресла, с бокалом шампанского в руке, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Счастье. Простое, чистое, без примесей. Она смотрела на эти лица — родные, любимые, — и думала о том, что, наверное, это и есть то, ради чего стоит жить. Ради таких моментов. Ради людей, которые готовы прилететь через полмира, чтобы быть рядом в твой день.

— Откуда ты узнал, что у меня сегодня день рождения? — она наклонилась к Шарлю, чтобы говорить ему на ухо, перекрывая шум застолья и саксофон.

— Вообще-то, я и не знал, — так же шёпотом ответил он, и его дыхание коснулось её шеи, вызывая мурашки. — До вчерашнего вечера. Мне позвонила София. Я даже не знаю, откуда у неё мой номер, если честно. Она сказала: «Леклер, завтра у Амалии день рождения, двадцать пять лет, юбилей. Я всё организовала — зал, гостей, торт. Твоя задача — привезти её сюда так, чтобы она ничего не заподозрила. Справишься?» И я... я не мог отказать. Так что это полностью её заслуга. И Камиля. Я только предоставил... транспорт.

Он наклонился и аккуратно, почти невесомо поцеловал её голое плечо. Прикосновение губ к коже — тёплое, мягкое, обещающее — заставило её на секунду забыть, как дышать. Она почувствовала, как по телу пробежала дрожь, и сжала бокал крепче, чтобы не выронить.

— Я хочу сказать тост! — Амалия вдруг встала, поднимая бокал. Все затихли, поворачиваясь к ней, и в наступившей тишине было слышно только, как саксофон в соседнем зале выводит меланхоличную мелодию. — За вас. За людей, которые меня окружают. Спасибо, что сегодня разделяете этот день со мной. Софи, Дин, Камиль — с вами я знакома вечность, и я благодарю вас за то, что до сих пор со мной. За то, что терпите мой характер, мою работу, мои вечные разъезды. За то, что любите меня такой, какая я есть — со всеми моими заморочками. Кика, Пьер, Ландо, Шарль — вы совсем недавно в моей жизни, но уже стали её частью. Важной частью. Спасибо вам за это. За то, что приняли меня в свой круг. За то, что я чувствую себя своей среди вас. Я... я правда счастлива. Сейчас. Здесь. С вами. Это лучший день рождения в моей жизни.

— Ура! — крикнул Ландо, и все подхватили, зазвенели бокалы, и Амалия, смеясь и чуть не плача одновременно, сделала глоток шампанского. Пузырьки защипали язык, и она почувствовала, как тепло разливается внутри — не от алкоголя, а от этих людей, от их улыбок, от их присутствия.

Они продолжили веселиться. София утащила Амалию танцевать — заиграла какая-то зажигательная песня, и подруга, схватив её за руку, потащила в центр зала. Они кружились, смеялись, вспоминали молодость, когда вот так же танцевали в клубах Ниццы до утра, и Амалия чувствовала, как вся усталость, всё напряжение последних дней уходит, растворяется в музыке и движении.

За столом остались только Камиль и Шарль. Брат Амалии смотрел на пилота, не сводя глаз, и в его взгляде не было враждебности — только спокойная, оценивающая внимательность человека, который привык защищать свою семью.

— Время познакомиться? — спросил Камиль, не отводя взгляда.

— Похоже на то, — пожал плечами Шарль, встречая его взгляд прямо и открыто.

— Давай сразу, — начал Камиль, откидываясь на спинку стула, но не расслабляясь. — Свою сестру я в обиду не дам. Был тут у нас уже один — Джон, слышал, наверное. Я тогда был далеко, не мог вмешаться, и она настрадалась. Три года жизни коту под хвост. Мне не нравится то, что у вас происходило, и то, в каком состоянии она была после Барселоны. Она мне, конечно, ничего не рассказывала, но я же вижу. Я её брат.

Шарль открыл рот, чтобы ответить, но Камиль поднял руку, останавливая его.

— Но, — продолжил он, и его голос стал чуть мягче, — раз она сейчас рядом с тобой, значит, ты что-то сделал для того, чтобы вернуть её расположение. А Амалия — она не из тех, кто прощает легко. Я доверяю ей и принимаю её выбор. Она взрослая девочка, сама разберётся. Но если хоть один волосок упадёт с её головы, если ты заставишь её плакать, если повторишь то, что сделал тот ублюдок... я не буду так мило разговаривать. Ты меня понял?

— Я тебя понял, — сказал Шарль спокойно, глядя ему прямо в глаза. — И я не он. Я не причиню ей боль. По крайней мере, не специально.

Он протянул руку, и Камиль, помедлив секунду, пожал её — крепко, по-мужски.

— С вами приятно иметь дело, мистер гонщик, — посмеялся Камиль, и напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось. — Ладно, пойду потанцую, пока сестра там без меня веселится.

Он встал и направился к танцполу, где София и Амалия уже выплясывали что-то невообразимое.

Как только Камиль скрылся в толпе, к Шарлю подсела Амалия — раскрасневшаяся после танцев, с блестящими глазами и счастливой улыбкой.

— О чём говорили? — спросила она, беря его за руку.

— О спорте, — отмахнулся он, улыбаясь.

— А если серьёзно?

— А если серьёзно... — он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то тёплое, что-то, что он не говорил словами. — Давай потанцуем?

Она кивнула, и они отправились на танцпол. Заиграла медленная французская песня — старая, знакомая, из тех, что крутили по радио, когда она была подростком и мечтала о большой любви. Амалия узнала её с первых нот и, сама того не замечая, начала подпевать Шарлю на ухо — тихо, почти шёпотом, слова, которые помнила наизусть.

— Никогда не слышал, как ты говоришь на французском, — сказал он, и в его голосе было удивление, смешанное с чем-то ещё, что она не могла расшифровать.

— Est-ce que tu ris? J'habite en France (Ты смеёшься? Я живу во Франции), — посмеялась она, отстраняясь, чтобы видеть его лицо.

— Je suis désolé, mais cette langue te va très bien (Прости, но этот язык тебе очень идёт), — ответил он, и его акцент — тот самый, монегасский, с мягкими согласными и певучими гласными, — звучал так, будто он говорил на языке, созданном для любви.

— Merci (Спасибо), — улыбнулась она.

Это слово — простое, обычное — сорвалось с её губ, и Шарль на секунду замер. Что-то промелькнуло в его глазах — смутное, далёкое, как воспоминание, которое никак не может оформиться. Дежавю. Он уже слышал это. Это «merci», произнесённое её голосом, с этой интонацией. Где? Когда? Воспоминание ускользало, как вода сквозь пальцы, и он не стал его удерживать. Просто притянул её ближе и продолжил танцевать, чувствуя, как она прижимается к нему, как её дыхание касается его шеи, как её сердце бьётся в такт его сердцу.

— Время задувать свечи! — голос Софии разорвал момент, и она, схватив их обоих за руки, потащила к столу, где Камиль уже держал торт с горящими свечами. Двадцать пять маленьких огоньков дрожали, отражаясь в глазах всех, кто стоял вокруг.

— Загадывай желание! — хлопала в ладоши Кика. — Только не говори вслух, а то не сбудется!

Амалия закрыла глаза. «Любить и быть любимой» — первое, что пронеслось в её голове. Простое желание. Самое важное. То, ради чего она прошла через всё, что было раньше. Она набрала воздуха и задула свечи — одним выдохом, все двадцать пять.

— Поздравляем! — хором закричали все, и зал взорвался аплодисментами.

Оставшийся вечер прошёл как одно счастливое мгновение. Они ели торт — нежный, с кремом и персиками, почти как тот, что пекла бабушка. Танцевали до упаду, пока ноги не начинали гудеть. Смеялись над шутками Ландо, который сегодня был в ударе и выдавал одну остроту за другой. Пели песни — те, что знали все, и те, что знали только избранные. Амалия чувствовала, как каждая минута этого вечера впитывается в неё, становится частью её истории, её памяти, её сердца.

Дин, София и Камиль остановились в одном отеле в центре Будапешта — София предусмотрительно забронировала номера заранее, когда планировала этот сюрприз. Пилоты и Кика, конечно же, в отелях, которые предоставляли команды, — Формула-1 диктовала свои правила даже в дни рождения.

— Пока, мелкая, увидимся в Ницце, — Камиль чмокнул сестру в макушку, и в этом жесте было столько нежности, что она почувствовала, как к горлу снова подкатывает комок. — И с тобой увидимся, гонщик, — он протянул руку Шарлю, и они обменялись крепким рукопожатием, в котором было больше смысла, чем в любых словах.

— Люблю тебя, — София обняла Амалию крепко, как умела только она, — так, что рёбра трещали, но это было приятно.

— И я тебя, — Амалия чмокнула подругу в щёку. — Спасибо, что всё это устроила. Это лучший день рождения в моей жизни. Честно.

— С днём рождения! — хихикнула София и села в машину к Дину, который уже ждал её, улыбаясь.

Амалия попрощалась с пилотами — Кика обняла её и шепнула: «Ты потрясающая, не забывай», Пьер пожал руку, Ландо чмокнул в щёку и сказал: «Пиши о нас только хорошее, Видаль». И наконец она осталась с Шарлем наедине. Ночной Будапешт дышал прохладой, где-то вдалеке гудели машины, а над Дунаем висела полная луна.

— Подвезти? — усмехнулся он, открывая дверь машины.

Они загрузили подарки в багажник — коробки, пакеты, свёртки, — и сели в машину. Водитель тронулся, и за окном поплыли ночные огни города.

— Все вроде как уже подарили подарки, — замялся Шарль, и в его голосе появилась та самая неуверенность, которая бывает, когда человек хочет сделать что-то важное, но боится, что это будет недостаточно. — Моя очередь. Но предупреждаю: это не то, что можно купить в магазине.

— Нет, Шарль, не стоило, — она заулыбалась, чувствуя, как внутри разливается предвкушение. — Вы и так такой праздник устроили. Я до сих пор не верю, что это всё для меня.

— Просто прими это, — сказал он и достал из-под сиденья плоский прямоугольный свёрток, завёрнутый в крафтовую бумагу и перевязанный бечёвкой.

Она аккуратно развернула бумагу — и замерла. В её руках была пластинка. «Bésame Mucho». Оригинальное издание, выпущенное много десятилетий назад, с потёртой, но бережно сохранённой обложкой, на которой было написано имя исполнителя и год — тот самый год, когда эта песня впервые зазвучала в мире. Она держала её в руках, не веря своим глазам, и чувствовала, как слёзы снова подступают.

— Откуда... — её голос дрогнул. — Как ты её достал? Это же... это же оригинал. Этой пластинке, наверное, больше лет, чем мне.

— В Будапеште есть один коллекционер, — Шарль пожал плечами, будто это было что-то обычное, хотя она знала, что это не так. — Я связался с ним ещё в четверг, когда ты рассказала про бабушку и проигрыватель. Он согласился продать. Сказал, что такие вещи должны быть у тех, кто понимает их ценность. Не денежную — другую.

Она смотрела на пластинку, потом на него, и не могла найти слов. Он помнил. Он запомнил тот разговор в Брюгге — мимолётный, случайный, когда она замерла у витрины антикварного магазина и рассказала про бабушку, про «Bésame Mucho», про то, как они танцевали на кухне. Он не просто выслушал и забыл. Он нашёл эту пластинку. Оригинал. В чужом городе. Для неё.

— Твоя бабушка была права, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной насмешки, только что-то тёплое, настоящее. — Настоящая магия — не в технологии. Не в цифрах, не в стримингах. Она в том, кто рядом. В том, с кем ты слушаешь эту музыку. С днём рождения, Амалия.

Она не выдержала. Подалась вперёд и поцеловала его — не так, как целовала раньше. Не украдкой, не быстро, не воровато. А по-настоящему. Нежно, чувственно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю благодарность, всю нежность, всё то, что росло между ними с того самого дня в Мельбурне, когда она задала ему острый вопрос на пресс-конференции, а он попытался её запугать.

Он ответил сразу — его руки легли на её талию, притягивая ближе, и поцелуй из нежного стал глубже, требовательнее, жарче. Она, не разрывая поцелуя, перебралась к нему на колени, чувствуя, как его ладони скользят по её бёдрам, сжимают, притягивают ещё ближе — так, что между ними не осталось воздуха. Его пальцы забрались под край платья, поглаживая чувствительную кожу, и она выдохнула ему в губы — коротко, сбивчиво, теряя связь с реальностью.

Он отстранился на секунду — только чтобы посмотреть ей в глаза. В полумраке машины его взгляд казался почти чёрным, но она знала — он голубой, тот самый, который снился ей по ночам.

— Проигрыватель найдём позже, — сказал он, и его голос был хриплым, сбитым. — Обещаю. Настоящий, как у твоей бабушки. И ты поставишь эту пластинку. А я... я буду рядом.

Она ничего не ответила. Просто снова притянула его к себе и поцеловала — потому что слова были не нужны. Всё, что имело значение, уже было сказано. Им. Ею. Этой пластинкой. Этим вечером. Этим городом, который плыл за окнами машины, не зная, что стал свидетелем чего-то важного.

Машина везла их сквозь ночной Будапешт, а они целовались на заднем сиденье, как подростки, забыв о времени, о статусах, о том, что завтра будет новый день и новые вопросы. Сейчас было только это. Его руки на её бёдрах. Её пальцы в его волосах. Их дыхание, смешанное в одно. И пластинка «Bésame Mucho», которая лежала на соседнем сиденье, обещая, что когда-нибудь — скоро — они поставят её и будут танцевать. Как она когда-то танцевала с бабушкой на кухне. Только теперь — с ним. По-настоящему.

Жду ваше мнение и жду в тгк❤️