19 глава
Утро. Будильник звонит в шесть. Но Арсений уже бодрствует последние полчаса, прислушиваясь к ровному дыханию из кроватки. Он встает бесшумно, первым делом заглядывая к сыну. Антон спит, уткнувшись носом в плюшевого слона.
Дальше — отлаженный танец одного актера. Душ, бритье, кофе в термокружке. Пока кофе заваривается, он успевает разложить на столе всё для завтрака Антона: баночку творожка, половинку желтка, ложечку. Ставит на подогрев бутылочку со смесью. Ровно в шесть сорок пять из спальни доносится не плач, а довольное звуки. Антон проснулся и болтает сам с собой. Арсений заходит в комнату уже с бутылочкой в руке.
— Доброе утро, — говорит он, поднимая сына. — Голоден? Сейчас исправим.
Он кормит его, сидя в кресле-качалке, и в это тихое утро чувствует себя не вымотанным солдатом на передовой, а капитаном надёжного, пусть и маленького, корабля.
Работа.
В восемь он уже в больнице. Его "золотые руки" снова в деле. Между операциями он находит минуту, чтобы зайти в ординаторскую и проверить телефон. На экране — фото от Серёжи: Антон в новых синих ползунках.
Арсений улыбается, ставит лайк.
Коллега, молодая медсестра из его отделения, проходя мимо, замечает улыбку на его лице.
— Опять фотографии? — спрашивает она, и в её голосе нет ни капли удивления.
— Да, — кивает Арсений, и ему не нужно ничего объяснять. Здесь, в этих стенах, его сын стал почти мифическим существом, всеобщим талисманом. История о хирурге, усыновившем сироту, обросла легендами, но в основе её осталось простое человеческое чудо, которое все здесь понимали.
Он заезжает домой на обеденный перерыв, если операции позволяют. Не чтобы покормить Антона — с этим справляется Серёжа. Он заезжает просто чтобы обнять. Чтобы почувствовать этот тёплый, пахнущий детским кремом и яблоком вес у себя на груди. Чтобы услышать этот смех вживую, а не через динамик телефона.
— Па-па-па! — говорит Антон, хватая его за нос.
— Да, я папа, — смеётся Арсений, целуя его в макушку. — Самый счастливый папа на свете.
Эти пятнадцать минут перезаряжают его лучше любого энергетика. Он возвращается в больницу с ощущением, что может горы свернуть. И свершает.
Ночь.
Самое ценное время. Купание. Теперь это не борьба с кричащим свертком, а весёлая игра. Антон бьёт ладошками по воде, пытается поймать пену, громко хохочет, когда Арсений поливает его из душа. Потом массаж, пижамка, сказка. Арсений читает, и Антон внимательно следит за его губами, тыча пальчиком в картинки.
Потом свет гаснет, включается ночник-проектор, роющий на потолке медленно плывущие звезды. Арсений ложится рядом с кроваткой на свой раскладной матрас,так они спят с тех пор, как Антон начал вставать в кроватке, чтобы быть на расстоянии вытянутой руки. Он смотрит, как зелёные глаза сына медленно закрываются, под мерный ход звездолётов по потолку.
Его рука через прутья кроватки лежит на маленькой, тёплой спинке.
— Спокойной ночи, сынок, — шепчет он.
В ответ — тихое, доверчивое сопение.
Он не идеальный отец. У него всё ещё паника, когда Антон падает. Он по-прежнему звонит Диме по любому непонятному красному пятнышку. Он смертельно устает. Но эта усталость — другая. Она не пустая, не выжигающая. Она наполненная. Наполненная смыслом каждого прожитого дня, каждой новой освоенной Антоном мелочью, каждым утренним объятием.
Это и есть его жизнь теперь. Не идеальная, не спокойная. Но его. Настоящая. И он не променял бы её ни на что.