В двух шагах от убийства

Прошлое не догнало меня.

Оно просто перестало ждать.

Я захлопнул дверь так тихо, что сам не услышал щелчка. Но Ева услышала — я видел по тому, как у неё дрогнули плечи. Она стояла в коридоре босиком, в тёплом свитере и с растрёпанными волосами, и выглядела так, будто держит на руках целый этаж чужих страхов. И всё равно не падает.

— Эйден, — сказала она, и в этом имени было больше, чем просьба. — Не уходи так.

Я остановился на пороге, ладонь на ручке. Сердце билось ровно, но это было не спокойствие. Это была концентрация перед ударом.

— Я не ухожу, — ответил я и услышал, насколько это звучит фальшиво. — Я... выхожу.

— Отлично, — отрезала она. — Тогда выйдешь позже. Сначала — поговорим.

Я сделал шаг назад. Ненавижу, когда меня удерживают. Ненавижу не потому, что я одиночка — это ерунда. Я ненавижу, потому что в такие моменты внутри меня просыпается тот, прежний Эйден, который привык решать всё движением, а не словами. А слова — это опасно. Они оставляют следы.

Ева закрыла дверь на замок. На оба. Затем повернулась ко мне и скрестила руки на груди.

— Ты сейчас собирался "заставить говорить", — сказала она. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — спокойно ответил я. — И мне плевать, как это звучит.

— А мне не плевать, — её голос стал жёстче. — Потому что ты не один. Ты втянул меня, и теперь у меня есть право знать, что ты собираешься делать.

Я вдохнул. Медленно. Чтобы не сорваться.

— Я собираюсь найти "свидетеля", — сказал я. — Того, кто был в окне. Если он был там — значит, он был рядом с баром. Если он был рядом — значит, он либо из их круга, либо из персонала, либо... из тех, кто следил.

Ева сделала шаг ближе.

— И ты думаешь, что найдёшь его за ночь?

— Я думаю, что если не начну сейчас, он начнёт раньше меня, — ответил я.

Тишина на секунду стала плотной. В ней слышались только два дыхания и далёкий шум улицы — Лондон никогда не молчит полностью, он просто меняет тон.

— Ты опять собираешься сделать это один, — тихо сказала Ева.

— Это моя грязь, — буркнул я.

Она резко подняла подбородок.

— Нет. Это наша проблема. Он выбрал меня, помнишь? Он прислал мне письмо. Он прислал тебе фото со мной. Он уже вытащил меня в этот ад.

Я посмотрел на неё.

— И ты хочешь, чтобы я тебя защитил, — сказал я чуть тише, чем собирался.

Ева прищурилась, будто действительно прочитала мысль.

— Понимаю, — произнесла она. — Но ты защищаешь не так. Ты защищаешь, как человек, который привык получать удары один и потом убеждать себя, что так правильно.

Сука. Она попадала точно.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала, — сказал я наконец.

— Поздно, — ответила она. — Я уже пострадала. С того момента, как увидела кровь на твоих руках и поняла, что ты держишься не на храбрости. А на злости.

Я сжал челюсть. Хотел сказать что-то резкое. Что-то, что оттолкнёт. Но не сказал.

Ева опустила руки и неожиданно коснулась моей куртки, как будто хотела убедиться, что я настоящий. Не сон. Не очередная сцена.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Это адреналин, — соврал я.

Она покачала головой.

— Нет. Это... ты.

И вот в этот момент всё стало опаснее, чем сообщения убийцы.

Потому что я вдруг понял: я стою не в двух шагах от выбора. Я стою в одном.

Я отвёл взгляд, будто в стене было что-то важное. В глазах у меня часто начинается пожар, когда рядом кто-то, кто может увидеть, что внутри меня не только тьма.

— Ева, — сказал я тихо. — Сейчас не время.

— Время никогда не будет удобным, Эйден, — она произнесла это почти спокойно. — У тебя постоянно "не время". Война, расследование, страх, вина, очередной труп. Ты умеешь жить так, чтобы рядом с тобой всегда было что-то, что важнее тебя.

Я усмехнулся.

— Это называется "выживание".

— Это называется "саморазрушение", — ответила она. — И да, я умею различать.

Она отошла к кухне, включила чайник — механически, будто это её способ держать себя в руках. Но руки дрожали. Я видел.

Я прошёл за ней. Сел на стул у стены, спиной к окну. Привычка. Она поставила чашки, не спрашивая, хочу ли я. Это тоже было про неё: она заботится не через слова. Через действия.

— Ты не рассказал, что было после, — сказала она. — После той ночи. После того, как Натан исчез.

Я поднял глаза.

— Ты хочешь знать всё?

— Я хочу понимать, — ответила она. — Потому что если завтра "выбор окончательный", я должна знать, кого именно он пытается сломать. Тебя настоящего или того мальчишку, который застыл в двух шагах.

"Мальчишку." Чёрт.

— После... — начал я и почувствовал, как горло сжимается. — После мы разошлись. Я пытался звонить Натану. Сначала часто, потом реже. Потом перестал. Полиция задавала вопросы. Я отвечал так, чтобы это было правдой, но не всей правдой.

— Ты прикрыл его, — сказала Ева.

Я не ответил. Это было "да", только без голоса.

Она не сказала "ты ублюдок". Не сказала "как ты мог". Она просто стояла и слушала. И это бесило сильнее, чем обвинение, потому что она давала мне пространство быть собой — грязным, слабым, виноватым.

— Я думал, что если я уеду, это исчезнет, — сказал я. — Я думал, что если я построю жизнь, где нет того подъезда, нет того ножа, нет того света фонаря... то оно отстанет.

— А оно просто ждало, — тихо сказала Ева.

Я кивнул.

Чайник щёлкнул. Она налила воду, села напротив. И вдруг, совершенно неожиданно, сказала:

— Почему ты тогда не сделал шаг?

Я моргнул.

— Потому что я испугался, — ответил я честно.

— Чего?

Я открыл рот — и понял, что ответа больше одного.

— Я испугался, что если я вмешаюсь, он ударит меня, — сказал я. — Испугался, что если я ударю Натана, он станет мне врагом. Испугался, что если я закричу, всё станет реальным. А если я молчу — будто есть шанс, что это сон.

Ева смотрела на меня так внимательно, что мне захотелось отвернуться снова. Но я удержался.

— Ты был ребёнком, — сказала она.

— Мне было девятнадцать, — грубо ответил я.

— Девятнадцать — это ребёнок, когда рядом нож и кровь, — она не спорила, она констатировала. — И всё равно ты живёшь так, будто ты обязан расплатиться.

— А разве не обязан? — я сорвался. — Разве это не моя вина?

Ева резко наклонилась вперёд.

— Это твоя ответственность, Эйден. Не вина. Вина тебя жрёт и делает удобным. Ответственность держит тебя живым и заставляет действовать.

Я замолчал. Потому что она снова попала точно.

Мы сидели в этой кухне — маленькой, тёплой, слишком обычной для той грязи, которую мы принесли с собой. И всё равно это было единственное место, где я мог дышать.

Ева вдруг потянулась рукой и взяла мою ладонь. Я вздрогнул — не от нежности. От неожиданности. От того, что это было настоящим.

— Я не хочу, чтобы ты умер, — сказала она очень тихо. — И я не хочу, чтобы ты стал таким же, как он.

— Я не стану, — выдохнул я.

— Я знаю, — она сжала сильнее. — Но мне нужно, чтобы ты это знал.

Я смотрел на наши руки. На то, как её пальцы держат мои — уверенно, не цепляясь, не умоляя. Это было странно... и почти больно. Потому что я понял: я привык к одиночеству настолько, что чужая поддержка ощущается как опасность.

— Ева... — начал я.

Она подняла глаза.

— Не говори мне, что "не время", — сказала она. — Просто скажи правду. Хоть раз.

Правда.

Она была проста и страшна.

— Я думаю о тебе больше, чем должен, — сказал я.

Ева замерла. Пауза растянулась, как натянутая леска.

— Это не признание, — быстро добавил я, как идиот, пытаясь отступить.

Ева тихо рассмеялась. Нервно, но искренне.

— Конечно, не признание, — сказала она. — Ты же Кроу. Ты умеешь стоять в двух шагах даже от своих чувств.

Я хотел огрызнуться, но не смог. Уголок губ дёрнулся.

— А ты? — спросил я. — Ты... зачем ты рядом?

Она выдохнула.

— Потому что ты не хороший человек, Эйден, — сказала она спокойно. — Но ты настоящий. И потому что я видела, как ты держал умирающего мужика в пабе, и ты не пытался выглядеть героем. Ты просто... сделал то, что должен. И потому что ты смотришь на мир так, будто каждый звук может стать последним, но всё равно идёшь вперёд.

Она замолчала. Потом добавила:

— И потому что мне страшно без тебя.

Эти слова ударили в грудь сильнее, чем любая драка.

Я поднялся. Ноги будто стали чужими. Я подошёл к ней и на секунду завис — как в той самой ночи. Только сейчас передо мной не нож. Сейчас передо мной человек, который доверяет мне больше, чем я заслуживаю.

Ева поднялась тоже. Стояла близко. Слишком близко. Я почувствовал её дыхание, тепло кожи, запах шампуня — обычный, домашний, неправильный для нашей истории.

— Если ты сейчас уйдёшь, — тихо сказала она, — я всё равно пойду за тобой.

— Ты с ума сошла, — выдохнул я.

— Да, — сказала она. — Похоже, заразилась от тебя.

Я почти улыбнулся. Почти.

Я наклонился — медленно, как будто боялся спугнуть. И в этот момент, когда расстояние между нами стало меньше сантиметра, мой телефон завибрировал.

Одно короткое дрожание. Как насмешка.

Ева тоже почувствовала — будто вибрация прошла по воздуху.

Я остановился.

Она закрыла глаза на секунду. Потом открыла и посмотрела на мой карман.

— Он не даст, — сказала она.

— Что?

— Он не даст нам... этого, — Ева сглотнула. — Он вмешается.

Я достал телефон. Экран светился, как маленькая рана в темноте.

Сообщение. Без номера.

«Не смей.»

Всего два слова.

И у меня внутри что-то оборвалось.

— Блять, — прошептал я.

Ева вздрогнула, но не от мата. От того, что она была права.

Ещё одно сообщение пришло сразу.

Фото.

Не кровь. Не тело.

Кадр с камеры подъезда.

Её подъезда.

Снято минуту назад.

Видно входную дверь. И на нижней ступеньке — маленькая вещь. Конверт.

Ева побледнела.

— Он здесь был, — сказала она.

Я уже двигался. Быстро. В коридор, к двери, к глазку. Там — пусто. Но пустота тоже может быть ловушкой.

— Не открывай, — сказала Ева и оказалась рядом. Голос ровный, но в нём дрожали края. — Это может быть...

— Я знаю, — перебил я.

Я проверил цепочку. Замки. Потом снова глазок. Ничего. Слишком чисто.

— Он оставил это специально, — сказала Ева.

— Конечно, — ответил я. — Он хочет, чтобы мы вышли. Чтобы камера увидела. Чтобы потом сказать: "вот они, вместе". Чтобы снова сделать нас сценой.

Я подумал секунду. Быстро. И принял решение — не самое безопасное, но наше.

— Мы не выйдем через дверь, — сказал я.

Ева моргнула.

— Пожарная лестница, — добавил я. — Сейчас.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил я. — Но я уверен, что если мы останемся, он найдёт способ добраться и сюда. Он уже слишком близко.

Ева кивнула. Быстро. Без истерики. Вот за что я её боялся и любил одновременно — она не ломается там, где ломаются другие. Она становится острее.

Мы прошли в комнату. Окно на пожарную лестницу было узким. Ева распахнула его первой, будто делала это каждый день.

— Дамы вперёд, — сказал я криво.

— Иди к чёрту, Кроу, — выдохнула она и полезла наружу.

Я почти улыбнулся. Почти.

Мы спустились на один пролёт вниз по железу. Холодный металл лип к ладоням. Сердце колотилось так, будто хотело предупредить весь район.

Внизу — двор. Пустой. Фонарь мигает. Тот же ритм, что в моём сне.

Я замер.

Ева прошептала:

— Ты в порядке?

— Да, — соврал я снова. — Идём.

Мы спрыгнули во двор. Я держал её за локоть, чтобы она не поскользнулась. Это было грубо, но надёжно.

И тут я увидел вторую деталь.

У мусорного бака — чёрный пакет. Слишком аккуратно поставлен. Не как мусор. Как подарок.

Ева тоже заметила. Она остановилась.

— Не подходи, — сказал я жёстко.

Поздно.

Пакет шевельнулся.

Я выругался и шагнул вперёд — быстрее мысли. Рука уже тянулась... и в этот момент из пакета выскочил кот. Грязный, худой. Он рванул в сторону и исчез.

Ева выдохнула — и её колени на секунду подогнулись от облегчения.

Я тоже выдохнул. Только облегчения не было. Потому что я понял: это было сделано для реакции. Для того, чтобы мы испугались, приблизились, ошиблись.

Телефон вибрировал снова.

Сообщение.

«Мне не нравится, когда ты забываешь про меня.»

Ева смотрела на экран через моё плечо.

— Он ревнует, — сказала она тихо.

Слова прозвучали абсурдно, но внутри меня что-то встало на место.

— Он не терпит близости, — ответил я. — Потому что близость делает нас сильнее. А он хочет, чтобы мы были по одному.

Ева подняла на меня взгляд.

— Тогда не давай ему этого, — сказала она. — Не отдавай меня ему. И себя тоже.

Я сглотнул. В груди было горячо и страшно.

— Я не отдам, — сказал я.

И в тот же момент пришло последнее сообщение.

Короткое.

Жёсткое.

«Если вы будете вместе — она умрёт первой.»

Ева прочитала. Я увидел, как её лицо стало каменным.

— Ублюдок, — сказала она тихо. Не истерично. Холодно.

— Да, — ответил я.

Она шагнула ближе. И на секунду — всего на секунду — в её глазах я увидел то, чего не ожидал: не страх. Вызов.

— Тогда пусть попробует, — сказала Ева.

Я смотрел на неё, и внутри у меня что-то медленно перестраивалось. Как будто я всю жизнь жил в режиме "держать дистанцию", а сейчас кто-то нажал кнопку "подойди ближе".

— Мы вернёмся, — сказал я. — Не сейчас. Но вернёмся. И мы сделаем это правильно.

Ева кивнула.

— И что "правильно"? — спросила она.

Я посмотрел на темноту двора, на мигающий фонарь, на мокрый асфальт, который слишком сильно напоминал сон.

— Правильно — это когда он начнёт бояться нас так же, как мы боялись его, — сказал я. — И когда выбор будет не "шаг или бездействие".

Я повернулся к ней.

— А "вместе или умереть по одному".

Ева медленно улыбнулась — устало, злобно, почти красиво.

— Тогда выбираю вместе, — сказала она. — И давай уже, Кроу. Пока он не решил за нас.

Я взял её за руку.

И впервые за долгое время это было не якорем и не поводком.

Это было обещанием.

Мы вышли из двора и растворились в ночном Лондоне — двое людей, которых пытаются разорвать на части, потому что вместе они становятся опасными.

И где-то рядом, в этой же темноте, он слушал.

Потому что он уже понял главное:

между нами началось то, что он не может контролировать.

И значит, скоро он ударит.

Сильно.

Точно.

По самому живому.