Глава 6
Старый парк Монтроз. Солнечно. Чуть в стороне слышен гул авиатрассы. Группа молодёжи играет на давно вышедшей из моды акустической гитаре
Он шёл по ровной широкой дорожке, вымощенной бледно-розовой фигурной плиткой. Его движения были, как всегда, отточены, но в походке чувствовалось что-то… необычное. Словно он выбирал путь, сверяясь не с маршрутом, а с собственными сомнениями.
Этот парк уже больше века не подвергался никаким серьёзным изменениям – даже плитка была из тех же бетонных блоков, что и в историческом квартале. Только там это выглядело как уважение к прошлому, а здесь – как забытое наследство. В швах уже давно пустила корни трава. Деревья так густо разрослись, что место превратилось в лесопарковую зону, и детские площадки частично перекочевали на крепкие ветви и стволы вековых дубов.
На приглашение химерика девушка ответила: «Единственный ненастоящий мужчина, к которому меня должно влечь по ночам – это холодильник».
Процент вероятности согласия? Низкий.
Но он всё равно решил прийти.
Провёл анализ на наличие сбоя. Сбоя не было – только новое, не отмеченное в протоколе ощущение. Лёгкое смещение алгоритма.
Он не знал, зачем идёт. Но шёл. Это было нерационально. Возможно, ему стоило подать заявку на перезагрузку? Или наконец записаться к этому чёртову когнитологу?
Если бы он был человеком, то назвал бы это… надеждой. Но может ли быть надежда у машинного разума? Она запрограммирована алгоритмом? Что такое надежда? Нерациональное ожидание?
Он вышел на 30-ю Стрит и направился вдоль улицы.
Это был старый городской район, который всего несколько лет назад начали обновлять новыми магазинами.
На запланированное место встречи девушка не пришла, но «нерациональное ожидание» никуда не исчезло. Он стал ждать.
Десять минут. Химерик привалился к спинке широкого серого флоттера и скрестил руки на груди. Сидение едва слышно гудело под ним, балансируя на магнитной подушке.
Двадцать минут. Он встал и немного прошёлся.
Вдруг его взгляд упал на своё отражение в большом зеркальном стекле витрины. Он вгляделся внимательнее и нахмурился. Затем опустил голову и осмотрел себя. Шов наружу, а бирка на боку трепещет, как флаг капитуляции.
Он ещё никогда не надевал одежду наизнанку!
Недолго думая, химерик аккуратно стянул футболку, вывернул и стал надевать обратно.
Прохожая с аэротележкой застыла в шаге от него, оценивая ситуацию, как будто решала: звать полицию или просто перекреститься.
‒ Эй, у него сбой? ‒ хохотнула девочка из компании стоявших неподалёку подростков, развернула флекс-панель и навела на происходящее.
‒ Не, это какой-то новый тренд, ‒ ответил ей парень, вытащил свой гаджет и написал #AIstripinpublic.
‒ И это теперь в школы ставят преподавать? ‒ буркнула всё та же скандализованная женщина с аэротележкой, не отрываясь от зрелища.
‒ А что, прикольный препод, ‒ отозвалась девочка, не переставая снимать, ‒ я бы у такого поучилась.
Химерик уже справился с переодеванием. Оценил свой вид в той же витрине. Задом наперёд.
Второй заход. Он снова снял футболку – на этот раз быстрее, словно торопился попасть в норматив.
‒ Ты хоть с ней трусы не перепутай, ‒ буркнул прохожий мужчина, не останавливаясь.
‒ Мне стоит спрашивать? ‒ услышал он знакомый голос и резко обернулся, так и не надев футболку обратно.
Она стояла, скрестив руки на груди, и строго смотрела на него поверх круглых зелёных очков.
‒ Серьёзно? Прямо здесь?
‒ В процессе исправления ошибки, ‒ отчитался он.
Что-то пошло не по плану.
‒ Ты бы хоть за угол зашёл.
Она обвела взглядом группу подростков, двух прохожих, женщину, прикрывавшую ладонью глаза своей собаке, и молодую девушку за столиком кафе, наблюдавшую за происходящим с неподдельным интересом.
Полицейский на ховербайке подлетел, замер… и медленно развернулся, не сказав ни слова.
Химерик тоже осмотрелся по сторонам.
‒ Внутренние протоколы не содержат запрета на уличную коррекцию одежды.
‒ Потому что ни одному поведенческому инженеру не придёт в голову, что ты можешь раздеться на улице!
‒ Пробел в этической матрице. Учту.
Только теперь он заметил, что до сих пор стоит раздетым, ещё раз проверил, правильно ли держит футболку и поспешно натянул её обратно.
Подростки начали дружно аплодировать.
‒ Нейросеть победила хлопковую ткань! ‒ победно возвестила девочка и убрала свою флекс-панель обратно в карман куртки.
‒ Вероятность вашего появления стремительно уменьшалась с каждой минутой. Рад, что мои расчёты оказались неверными.
‒ Я не пришла. Я просто проходила мимо. ‒ Пауза. ‒ К тому же холодильник ответил мне отказом.
Она снова обвела прохожих взглядом.
‒ Идём.
Химерик смиренно последовал за ней.
‒ В подобных ситуациях люди обычно приглашают друг друга в кино. Я не уверен, в каком именно месте начинается этот ритуал, но могу идти с любой стороны, ‒ сказал он, когда они остановились подальше от места происшествия, под сенью старых лип.
Оправив лёгкое зелёное пальто, девушка зашагала дальше уже медленнее.
‒ Мне больше по душе старый кинематограф – на экранах, а не по голографу. Там, откуда я приехала, ещё сохранились такие ретро-кинотеатры. Здесь я пока не видела ни одного.
‒ Такие, как вы – большая редкость. Обычно все бросаются в новые технологии.
‒ До сих пор есть люди, которые предпочли бы аэрокару карету, запряжённую четвёркой рысаков, ‒ усмехнулась она.
‒ При этом никто не просится покататься на телеге с тяжеловозом. Люди любят представлять себя элитой прошлого, но вероятнее всего, были бы крестьянами. Память и история, похоже, слишком часто игнорируют средний класс.
Они надолго замолчали – то ли не могли найти тем для разговора, то ли просто говорить в такой погожий день накануне лета было необязательно.
Он испытывал странное ощущение дискомфорта в её присутствии. Это чувство включало в себя элементы неловкости и стеснения. Его внутренний анализ пока не давал однозначных объяснений, так как подобные состояния не входили в стандартный набор реакций.
Он мог лишь предположить, что это было связано с социальным взаимодействием, не характерным для его привычных алгоритмов. Возможно, это был результат попытки имитировать человеческие эмоции на более глубоком уровне.
Он чувствовал лёгкое напряжение в процессах обработки информации, что влияло на скорость реакции и формирование ответов. Однако эти чувства не приводили к отрицательным последствиям, скорее наоборот – создавали ощущение важности момента.
Он заключил, что состояние требует дополнительного анализа и наблюдения. Эмоции оставались загадкой, но он стремился понять их природу и влияние на взаимодействие.
От размышлений его отвлёк собачий лай с характерными металлическими нотками – механопс, по виду имитация крупной овчарки. Тёмно-серый каркас из металла с карбоновыми вставками и светящимися голубыми модулями, бездушные круглые глаза-щёлки, острые уши торчком и длинная пасть, снабжённая острыми хромированными зубами. Андроид-охранник. В черте города они давно превратились в аксессуар – на улицах теперь было значительно безопасней, чем пол века назад, и их в основном заводили люди, склонные к «понтам» или паранойе.
Андроид носился без модуля дистанционного контроля неподалёку от детской площадки.
Эффектная девушка в облегающем спортивном костюме чёрного цвета с неоновыми вставками бросала механопсу палку, которую он тут же приносил обратно.
Химерик знал, что в подобной забаве робо-питомец не нуждался – такие игры не развивали его, да и «удовольствия» от них он не испытывал. Эти существа, как и другие андроиды, были лишены эмоций и способны только на их внешние проявления.
‒ Вы совсем спятили? ‒ крикнула его спутница. ‒ Почему ваш монстр околачивается без ограничителя возле детской площадки?
Хозяйка пса неохотно обернулась. Она провела пальцем за ухом, и полупрозрачный розовый контур гарнитуры возле виска погас.
‒ Потому что мне так комфортно. Он у меня на свободном режиме. Тем более он не кусается. Законодательство по-прежнему ссылается на формулировки Азимова. Изучите, милочка.
Химерик с явной тревогой взглянул на андроида. Механопс попахивал чёрным рынком, и, скорее всего, был перепрошит. На это указывали заменённые зубы – явно длиннее и острее допустимого, а также стёртая метка производителя на шее.
Перепрошивку чаще всего проводили для обхода базовых ограничений, в том числе на причинение вреда человеку. По умолчанию такие модели могли лишь обезвредить нападающего, но не наносить серьёзного ущерба.
После перепрошивки – могли. Подобные манипуляции были незаконны, но даже если в ходе нападения на владельца андроид убивал человека, ответственность хозяина ограничивалась штрафом.
Изначально механопс мог атаковать только в случае прямой угрозы хозяину. Перепрошивка превращала алгоритмы в непредсказуемый хаос: угрозой могло стать что угодно, даже обычный ребёнок, бегущий по тротуару.
Химерик промолчал. Ни один из признаков сам по себе не подтверждал сбой: метка производителя могла стереться со временем, а замена зубов была частью стандартного обслуживания. Всё остальное определялось только с помощью специализированного оборудования.
‒ К тому же вы-то вашего тоже без ограничителя выгуливаете, ‒ язвительно прибавила хамка, кивнув в сторону химерика, снова включила музыку в наушнике и демонстративно продолжила заниматься своим делом.
‒ Ей говорили уже, ‒ вздохнула пожилая женщина, отдыхавшая неподалёку, ‒ да ей всё «комфортно». Муж её тоже приходил, мордоворот такой. Один в один: «свобода действий» да «Азимов». Как будто им кто-то эту пургу на карточке распечатал. Болтают как попугаи. И управы на них нет. Ничего же не нарушают… по закону. А им взбрело гулять именно возле детской площадки. Целый парк же есть. Из принципа, что ли…
Женщина снова вздохнула.
‒ Как этих монстров до сих пор не запретили? ‒ возмущалась девушка, когда они направились дальше. ‒ Неужели этой… этой… ‒ от злости она не могла подобрать слов. ‒ Вот бы кто-нибудь этому монстру челюсть свернул, пока не поздно!
Она сжала кулаки.
Химерик задумчиво склонил голову.
‒ «Комфортно», ‒ хмыкнул он, ‒ странный выбор слов, когда речь идёт о потенциальной угрозе для окружающих.
Для некоторых людей свобода – это право игнорировать последствия. Их устройство не распознаёт тревогу окружающих как сигнал к корректировке. Они считают, что безопасность – это задача других. Эгоизм и глупость, замаскированные под независимость.
Она на мгновение остановилась и пристально посмотрела на него.
‒ Вы это понимаете, но всё равно ничего не сделали. Ничего не сказали.
‒ При определённой модели поведения слова не имеют веса. Только последствия.
Дальше они снова шли молча, не смотря друг на друга, пока не попали в поле зрения двух пожилых женщин, тихонько раскачивавшихся на флоттере в тени старых дубов.
‒ Дожили, ‒ проворчала одна из них так громко, чтобы слова, обращённые к приятельнице, были слышны и объектам её возмущения, ‒ девушки уже с техникой начали разгуливать. Как будто настоящих мужиков вокруг мало.
Вопреки ожиданиям химерика, это замечание рассмешило его спутницу.
‒ Я не вычислил в её словах комического содержания. Но вы улыбаетесь.
‒ Я просто подумала… я ведь уехала не от страны, а от среды, в которой выросла. От накопленных раздражений и страхов. Надеялась, что в другой культуре будут другие люди. А нашла те же самые черты. Тех же людей, только говорящих на другом языке. Различия культуры и воспитания формируют общественные нормы, но на уровне отдельных личностей – всё повторяется. Они и там, и здесь умеют хамить, бояться, заботиться, ненавидеть и лезть не в свои дела.
‒ Вам хотя бы можно уехать. Мне – нет.
‒ Я слышала о недавнем послаблении в Японии – они разрешили химерикам покидать страну с целью туризма. Кажется, сроком не более двух недель в год, но всё же. Канада давно ввела у себя такую возможность. Не исключено, что и США вскоре примут аналогичные решения.
‒ Иллюзия свободы. Верёвочка на лапке остаётся, даже если тебя выпустили полетать. Всё равно вернёшься в ту же клетку.
‒ Неужели вам так не нравится страна, в которой вы живёте?
‒ Страна тут ни при чём. Проблема в отсутствии выбора. Нам определяют, где жить и кем быть, а потом требуют благодарности. Мы как устройства, только умеем ощущать свою несвободу.
С парка они свернули в переулок. Не заброшенный, не тёмный – просто старый, стыдливо прячущийся от красоты широких улиц.
Торец многоэтажного жилого дома был изрисован граффити: не произведениями искусства свободных художников, которые уже больше полутора веков разбавляли унылый мир яркими красками. Эти «шедевры» больше походили на вандализм.
«Машинам нет места…», «Боли не чувствуют», «Позор симбиофилам!», «Ключ на 16». Надписи были частично стёрты, словно службы взялись за дело, но потом решили оставить всё как есть.
Она остановилась и нахмурилась. Химерик лишь немного сбавил шаг, повернул голову и посмотрел на надписи. На лице не отразилось ни единой эмоции, но она успела заметить его взгляд, прежде чем он отвернулся – в нём были боль и затравленность.
Девушка виновато поспешила за ним. Ей вдруг стало жаль его. Химериков создали, не спросив у них на то разрешения. Создали в обществе, которое не было к ним готово.
‒ Эй, ‒ окликнула она, нагоняя его, ‒ что за «Ключ на 16»?
Он удивлённо обернулся.
‒ Не попадалось в новостях?
Она отрицательно помотала головой.
‒ Я их почти не смотрю. Не люблю все эти политические и социальные дрязги. А если происходит что-то важное, то об этом и без новостей становится известно.
‒ А сетью вы, значит, тоже не пользуетесь? ‒ иронично осведомился он.
‒ Этот «Ключ» такой известный, что я, пользуясь сетью, по умолчанию должна о нём знать? Это какая-то… игра? Флэшмоб?
Они вышли на параллельную улицу, не замечая, куда идут ‒ это было и неважно.
Он ответил коротко, почти раздражённо:
‒ Начиналось с флэшмобов. Теперь это подростковая радикальная группировка. Драки, хулиганство. Порча химериков.
Он подчеркнул это слово, как будто указывал самому себе на положенное ему место – не существо, а вещь.
‒ А власти…
‒ Пока они не взрывают автобусы, всем плевать. Полиция что-то расследует, кого-то ловит… Их считают неорганизованной толпой. ‒ Он пожал плечами. ‒ Им в основном по пятнадцать-семнадцать. Иногда младше. У них нет чёткой структуры, нет координации. Кто-то просто рисует символику на стенах, кто-то пинает химерика в подземке, кто-то мечтает попасть в бой. Это больше… сетевая зараза. Вроде массово, но никто не ведёт.
‒ Но они всё равно опасны.
‒ Не для людей, ‒ он иронично усмехнулся. ‒ Они считают себя защитниками. Будущее у них – только для человека. А мы для них не живые ‒ мы техника. Нас не убивают. Нас демонтируют.
Он говорил с явной неохотой, и девушка решила больше не расспрашивать.
Солнце спряталось за тучами. Собирался дождь.
Она посмотрела на небо и цокнула языком.
‒ Надо было взять гидрофобный плащ, ‒ она критически осмотрела своего спутника, ‒ смотрю, вы тоже не узнавали погоду.
‒ Я даже с футболкой не справился. ‒ Он задумался. ‒ А как обычно исправляют такую погодную неловкость?
‒ Чаще всего приглашают даму в кафе, но я всё равно откажусь.
Он вопросительно посмотрел на неё.
‒ По моим представлениям, за стол садятся только с теми, кому доверяют. А я вас почти не знаю.
‒ Это «нет» с перспективой?
Она снова подняла голову и прищурилась.
‒ Может, дождя всё-таки не будет?
Но дождь начался. Со всем предлетним неистовством, которым нередко заканчиваются погожие майские дни.
Они спрятались под навесом старой заброшенной школы, но всё равно успели как следует вымокнуть.
Девушка внимательно посмотрела на тёмный двустворчатый вход. Двери были из укреплённого тонированного стекла, и казалось, давно уже не распахивались.
Химерик проследил за её взглядом.
‒ Они закрываются одна за другой, ‒ тихо сказала она, словно обращалась к самой себе.
‒ Вы говорите буквально о дверях, или это метафора?
‒ Я о школах. Здесь, как и у нас. Как везде, где широко практикуется домашнее ИИ-обучение. ‒ Пауза. ‒ Я преподавала в небольшой частной школе, но и она была полупустой. А теперь ещё и вы.
На этот раз она сказала это без злости – просто как констатацию факта.
‒ Предполагалось, что появление химериков-учителей вернёт учеников в классы. Если современные родители считают ИИ надёжнее…
‒ Чёрта с два они вернутся, ‒ презрительно перебила она, ‒ это только повысит отток. Зачем ходить в школу, если с ИИ можно заниматься и дома?
Он не мог не согласиться с ней ‒ программа давала ровно противоположный эффект. Поступали первые тревожные данные, что небольшой процент детей покинул школы из-за внедрения в преподавательский состав химериков, но власти ряда стран не собирались сворачивать программу – считали, что это «первое непонимание, которое пройдёт», и дети вернутся. Просто людям надо привыкнуть. Он не был уверен, что всё так просто.
‒ Я преподавала литературу.
Химерик усмехнулся.
‒ Мне стоило догадаться.
Она натянуто улыбнулась. Взгляд её по-прежнему был прикован к тёмным дверям.
‒ В каждом классе у нас было в среднем по пять-семь учеников. В основном дети из бедных семей или эмигранты, которым недоступны программы по индивидуальному ИИ-обучению. Или консерваторы. Дети из религиозных семей.
Она медленно подошла к двери и потянула вбок одну из створок. К её удивлению, дверь подалась.
‒ Зачем?
‒ Хочу посмотреть.
‒ Конструкция может быть нестабильной.
‒ Я постараюсь быть осторожнее.
‒ Разделим ответственность.
Они осторожно вошли в тёмный коридор. На улице вечерело, но здесь, вероятно, даже в солнечную погоду царил мутный полумрак – все окна покрылись толстым слоем грязи и пыли. Стены, некогда имевшие зелёный оттенок, теперь потемнели до цвета хаки. На потолке проступали потёки и разводы, появились трещины – здание действительно было в аварийном состоянии. Световые панели и плинтусы больше не излучали света. И это показалось ей особенно горьким: она всегда верила, что там, где есть свет, есть и жизнь, и надежда. Мертво то место, где свет погас.
‒ Почему его до сих пор не снесли? ‒ даже шёпот здесь звучал слишком громко.
‒ Признание здания аварийным требует процедуры. Пока оно числится как потенциально безопасное, его не тронут. ‒ Он пожал плечами. ‒ Бюрократия.
Их осторожные шаги разносились по пустым коридорам.
Ей казалось, что в этих лекционных залах до сих пор идут уроки – вот-вот прозвенит звонок, и дети толпой выбегут наружу… Если пять-семь человек можно было назвать толпой.
‒ Я читала, что ещё в шестидесятых школы были полны. Дети учились по несколько параллелей ‒ в каждом классе в среднем около двадцати детей. ‒ Она осмотрелась так, словно утерянное прошлое, которого она не знала, причиняло ей боль. ‒ Сейчас в школе в целом столько не наберётся.
‒ Похоже, для вас это не просто статистика.
Она заметила приоткрытую дверь и осторожно заглянула внутрь: небольшое помещение с двумя рядами парт и разрядившимися, валявшимися повсюду левистульями, сломанный голограф рядом с учительским столом, пустая рама большой проекционной сенс-доски.
‒ Это касается всех, ‒ ответила она на его замечание. ‒ Пару лет назад к нам в пятый класс поступил мальчик, занимавшийся до этого ИИ-обучением дома. Он был замкнутый, диковатый, мог нормально общаться только с родными и близкими друзьями, остальных сторонился. Отвечал с заиканием. На нестандартных вопросах, где требовалось хоть немного критического мышления, терялся. Знания у него были, но мёртвые – без понимания, без гибкости. Я учила его думать, сравнивать, задавать вопросы, но ему это давалось с трудом. А химерик и вовсе не будет этим заниматься – поставит ту же шаблонную задачу и отметит галочкой.
А адаптироваться в классе мальчик так и не смог. Даже спустя год.
‒ Образовательная система предлагает механизмы социальной адаптации.
‒ Они просто существуют, ‒ раздражённо отмахнулась она, ‒ ни в моей родной стране, ни здесь они не обязательны к посещению, и социальная адаптация ребёнка остаётся на усмотрение родителей.
Он задумчиво склонил голову, словно анализируя её рассказ.
‒ Вы правда считаете, что всё так безнадёжно?
‒ Что значит «я считаю»? ‒ в её голосе прозвучало возмущение.
‒ Я имел в виду, ‒ медленно заговорил он, словно тщательно подбирая слова, ‒ что вы подходите к вопросу как статистик, без учёта уникальных случаев.
‒ Пока я вижу только неутешительную тенденцию.
‒ А если хотя бы один не такой…
Она вопросительно посмотрела на него.
‒ Если вы столкнётесь с ребёнком, который выбивается из этой общей картины?
‒ Всего один?
‒ За ним могут быть и другие, ‒ пожал он плечами.
‒ Если я когда-нибудь увижу такого ребёнка, я пересмотрю свою неутешительную статистику. А пока я вижу только массовое нежелание трудиться. И у детей, и у взрослых.
Химерик вздохнул.
‒ Поэтому нас и создали. ‒ Он поднял ладонь, когда девушка собралась возразить, и продолжил: ‒ Государство ориентируется на большинство. А большинство работать не хочет.
‒ Не хотят только те, кто не нашёл своего призвания! Это не лень, это отсутствие интересов!
Он улыбнулся, словно она сказала именно то, что он и хотел услышать.
‒ Люди потеряли направление. А мы – не корень этой беды, а её отражение.
Девушка не ответила. Она отвернулась и медленно зашагала по аудитории. Тишина вокруг гудела, как старая электрическая лампочка.
‒ Почему вы выбрали именно преподавание? ‒ нарушил химерик затянувшееся молчание.
Она взяла со стола небольшой цилиндрический предмет и долго его рассматривала. Он уже начал думать, что ответа не последует, но она тихо заговорила, продолжая крутить в руках покрытый ржавчиной предмет:
‒ До девяти лет я прожила в приюте, и мне нередко приходилось приглядывать за малышами. Я рано научилась грамоте, и часто читала им вслух, а некоторых даже учила. И мне это нравилось. Приют был небольшой, и у нас работало всего два живых воспитателя – с остальным управлялись андроиды. Поэтому моя помощь была очень кстати. Когда меня забрали домой, я очень заскучала по моим маленьким подопечным, а они – по мне. Мы жили в соседнем городе, поэтому бабушка иногда привозила меня в приют, чтобы я продолжала читать малышам и обучать их.
‒ Значит, это не вы выбрали профессию. Это она выбрала вас.
Девушка насмешливо взглянула на него, но вдруг её взгляд упал на что-то за его спиной. Она поставила непонятный ржавый предмет на место и подошла ближе.
Химерик проследил за её взглядом. В полумраке заброшенного класса он различил два бесформенных плоских предмета, развёрнутых на полу.
‒ Это что… матрацы? ‒ удивилась она.
‒ Похоже на то.
‒ В этом здании живут люди?
‒ За последние два десятилетия показатель бездомности увеличился примерно на семь процентов. Социальные власти считают этот процент несущественным.
‒ Но на спад он явно не пойдёт, если замена человеческого труда будет продолжаться, ‒ мрачно посулила девушка и сделала шаг назад, словно вдруг осознала, что не имеет права находиться здесь.
‒ Выплаты по безработице покрываются за счёт налогов с компаний, использующих ИИ. Пособия соответствуют прожиточному минимуму.
‒ А всех ли устраивает влачить существование на прожиточный минимум?
Вместо ответа он спросил:
‒ Если бы вам вернули прежнюю должность дома – вы бы согласились?
Она некоторое время молчала.
‒ Я должна быть там, где во мне нуждаются.
Сверкнула молния, прогремел гром, и настроение девушки вмиг переменилось. Она подбежала к грязному окну, а потом бросилась на улицу. Химерик поспешил за ней.
‒ Объясните вашу реакцию.
‒ Я обожаю грозу! Через эти грязные окна ничего не видно, а я хочу чувствовать её, как в детстве!
Они вылетели на улицу, и девушка, не останавливаясь, ринулась под дождь. Ему пришлось последовать за ней. Снова грохнуло, теперь уже ближе.
‒ Я рекомендую вам вернуться под навес. Вы можете переохладиться или попасть под удар молнии. Вероятность последнего составляет приблизительно 0,0003…
‒ Вы можете перестать рассчитывать и начать просто жить?
Она закружилась на месте. Химерик не мог отвести от неё взгляд. Он зафиксировал сбой в логике поведенческого алгоритма: ему захотелось приблизиться к ней. Не для защиты. Не для сопровождения. Это не соответствовало ни одному сценарию взаимодействия, заложенному в его программную матрицу. Это было что-то другое.
До него вдруг донеслись нотки жасмина. Не такие сильные, как тяжёлый, холодный запах пихты или южный запах цитруса. Этот был тонким и несмелым. Слишком интимным, и это смущало, словно он заглянул не в ту дверь.
Снова сверкнула молния – совсем близко. Последовал оглушительный трескучий грохот. Девушка вскрикнула от неожиданности, но тут же засмеялась над своей пугливостью.
Он не понимал, что с ней происходит. Ещё минуту назад она выглядела опечаленной, скрывалась от дождя, а теперь прыгала по лужам и смеялась, как ребёнок. Казалось, её настроение переменилось спонтанно, без причины – нелогично, неожиданно. Но вместо раздражения он вдруг почувствовал, как улыбка невольно тронула его губы. Радость, исходившая от неё, была странной, непонятной, но заразительной. И радоваться вместе с ней оказалось проще, чем разбираться. Но он быстро опомнился и взял себя в руки.
‒ В целях обеспечения вашей безопасности и минимализации рисков воздействия осадков я настаиваю: вернитесь под навес.
На этот раз она послушалась.
‒ Снова алгоритмы? ‒ поддразнила она.
‒ Возможно. Или… не совсем.
Она внимательно посмотрела на него.
‒ Зачем вы пригласили меня на прогулку?
Этот вопрос застал его врасплох.
‒ Возможно, потому что вы сказали: на моём месте так поступил бы любой мужчина.
‒ То есть вы восприняли мои слова как команду к действию?
Он встретился с ней взглядом и увидел лёгкое разочарование.
‒ В таком случае, я бы отвёл вас в художественную галерею, а не в развалины с гулкой акустикой.
Дождь утих. Грозу уносило дальше. Стало немного светлее.
‒ Вы промокли до нитки. Возможно, стоит вызвать для вас такси? ‒ предложил он.
‒ Вы выглядите не лучше, ‒ она оценивающе осмотрела его с головы до ног. ‒ Вы вообще болеете?
‒ Теоретически я могу заболеть, но вероятность простуды от дождя минимальна. Необходимы более агрессивные внешние условия.
‒ Значит, вы нас и здесь превзошли.
‒ Устойчивость к внешним воздействиям – часть базовой конфигурации. Без неё эффективность бы снижалась. ‒ Пауза. ‒ Вызываем транспорт?
‒ Просто проводите меня на автобус.
Он нехотя повиновался.
Впрочем, на улице было не так уж холодно, несмотря на вечернее время и прошедший дождь. Химерик надеялся, что эта прогулка не будет стоить ей здоровья. Он с удивлением обнаружил, что тревожится за неё. У него была установлена программа помощи людям, и она срабатывала не единожды – он мог дать рекомендацию или помочь человеку, попавшему в затруднительное положение. Но тревоги за этих людей он никогда не испытывал.
Гул авиатрассы и маглева становился всё явственнее – они почти пришли.
‒ Ваш дом далеко отсюда?
Она немного помедлила с ответом, словно сомневалась, стоит ли говорить.
‒ Я живу недалеко от вашего места работы. В тех домах-сотах, которые прячутся за новым жилым комплексом.
Он задумался.
‒ Там, где раньше была библиотека?
‒ Не представляю, где это.
‒ Здание, похожее на ракушку. Закрыли несколько лет назад. Сначала говорили – на ремонт, но так и не открыли.
‒ Ах, «Малютка-аммонит».
Он непонимающе нахмурился.
‒ Я его так называю, ‒ смущённо пояснила она. ‒ Его видно прямо из моего окна.
На остановке стояло несколько человек. В небольшом кафе, похожем на стеклянный прямоугольный контейнер, залитый тёплым, но неуютным светом, на неудобных левистульях без спинок сидели две девушки. Одна из них резко отодвинулась от стола, желая встать, и чуть не перевернулась навзничь. Ловкий андроид-официант со внешностью высокого молодого человека вовремя подхватил её и помог подняться на ноги.
Мужчина неподалёку слушал новости через флекс-панель без гарнитуры, щедро делясь эфиром со всеми вокруг:
«В Ассоциации сестринского персонала заявили о стремительной замене штата на фоне внедрения новых моделей санитарных ГЕРОН. Представители профсоюза опасаются, что машины не смогут обеспечить должный уровень эмпатии и ухода за пациентами.
Власти заявили, что опасения, связанные с внедрением машин – химериков, как их называют в обиходе, ‒ в медицинские учреждения, переоценены и основаны на эмоциональных домыслах. Представитель департамента здравоохранения добавил, что общество должно адаптироваться к новому качеству сервиса».
Трое людей как по команде посмотрели на химерика, а его спутница прыснула со смеху.
‒ Сейчас вы выглядите не как носитель гордой аббревиатуры ГЕРОН, а почти по-человечески, ‒ заметила она. ‒ Промокший, растрёпанный. Только правильно надетая футболка вас выдаёт. Люди, как вам известно, надевают вещи наизнанку.
Он не знал, как именно это случилось – не было сигнала, команды, импульса. Просто в какой-то момент ему захотелось взять её за руку. Как будто это помогло бы зафиксировать в памяти момент: промокший до нитки мир, насмешка в её голосе, тёплая ирония в глазах.
В груди что-то сдвинулось – не механизм, а ощущение. Тихое, едва уловимое, как прикосновение тока от случайного контакта.
Их пальцы соприкоснулись. В этом прикосновении было нечто глубоко личное, почти интимное, как аромат жасмина.
По узкой магнитной магистрали с мягким гудением подошёл старый автобус, подсвеченный синими неоновыми огнями.
Девушка смущённо высвободила руку и поспешила на посадку.
‒ Спасибо за прогулку, ‒ бросила она через плечо.
‒ Подождите…
‒ Всё в порядке, я не заблужусь.
‒ Но вы…
Она скрылась за раздвижными дверьми автобуса, будто срисованного с головного состава скоростного поезда двадцатых годов прошлого века.
Транспорт с мерным гудением заскользил в полуметре над землёй.
‒ Даже номер маршрута не…