Дефектный

Тишина в доме – лучший друг. Когда ещё Бакугоу было так тяжело расставаться с ней?

Он уже неделю живёт здесь, и подобное неуютное чувство появлялось всего два раза: в первую ночь и перед инцидентом с монстром. От воспоминания о склизком существе передёргивает и блондин вскакивает с кровати.

Кожа покрывается крупными мурашами – на кухне холоднее, чем в комнате. Солнце не заглядывает за сдвинутые портьеры, что делает мебель особенно скучной и унылой. Или это некачественный сон раскрасил мальчишке мир в бело-серые оттенки?
Пусть Кацуки и отрубился сразу же после их с Мидорией приезда из госпиталя, полноценным сном эту дрёму назвать трудно: пробуждаться каждые пол часа от внезапного сквозняка или пустого видения в холодящей трясучке – такое себе удовольствие. Особенно в прошедшую ночь хотелось подавить возбуждение, лихорадку, вызванную нежелательной встречей двух родственников, которые, будь всё не так, как сейчас, по боку Бакугоу бы шли. Но не даром говорят: "Утро вечера мудренее", – с утра место под черепом более-менее отчистилось от надоедливого грибка. По крайней мере сейчас: мысли сошли с орбиты и быстрыми шагами притягиваются к холодильнику. Кроме того самого тортика, продуктов оставалось не так много – сварганить что-нибудь было бы возможно, но не особо охотно. Поэтому в руках оправданно ютится несчастный кусок быстрых углеродов: какая, к чёрту, готовка может быть в одиннадцать утра?

Жемчужная скатерть укрывает стол и выдерживает на себе тяжесть двух тарелок: с куском торта и с крошками. Нетрудно догадаться о раннем пробуждении соседа. Сидит сейчас, скорее всего, где-нибудь у себя, да листает пожелтевшие страницы. Усаживаясь напротив места зеленоволосого, Бакугоу невольно хмыкнул в кружку с чаем. С удивительным, всё-таки, человеком ему пришлось встретиться.

Быть может, не пришлось, а совпало. Бывают ли такие совпадения? Кто их знает. Есть ли смысл обсуждать кота в мешке? Определённо нет. Тем более, выстраивать цепочки событий, подтверждать свои теории и строить планы на будущее однозначно ближе юноше фантазий на отстранённые темы. Так что напряжённый от философских заморочек взгляд витает по помещению: от кухонной утвари и следов ногтей на косяке, до прихожей с необычным туалетным столиком. Этот столик впервые зацепил внимание белобрысого с момента переезда. Гнутые резные ножки поддерживают округлую поверхность со множеством флаконов, тёмных стеклянок с фигурными пробками и два ящичка ниже, один под ключ; всё бы ничего, но что-то усердно нашёптывало о странности столика. Это не беспокойство, нет, скорее чувство лёгкого несоответствия, некой незаконченности образа.

В дальнем окне промелькнула знакомая зелёная копна, мешая красным глазам просверливать дырку в причудливой деревяшке на ножках, спокойно похлёбывая чаёк. Остатки "Муравейника" быстро исчезли с тарелки, как и горькая заварка на дне кружки. Шаг в сторону и нога шурхнула о бумагу – опять фотография. Инко выронила её из рук, когда увидела сына, а Кацуки забыл подобрать.

*

Сирень.

Волшебный цветок. И не нужно ходить в поход, чтобы, где-то там, за седьмым перевалом насладиться её красотой. Гладкие зелёные листья с чёткими жилками чистые, не в придорожном песке, как обыденно их образу всплывать в сознании. Налившиеся, тяжёлые гроздья голубо-фиолетовых цветов блистают даже при тусклом солнечном свете, что еле-еле оседает на бутоны и лепестки, путается меж них, преломляется от нежной сиреневой кожицы и кажется галактикой, тысячью улыбок в одном маленьком соцветии. Скоро прелесть отцветет второй раз за год, развеется ветром и оголит узловатые суставы корявых пальцев-стеблей. Эти тонкие философские ладони вымахали высоко, даже выше кудрявой макушки. Их запах упрятал другие, менее терпкие и броские.

Пока кусты волшебного цветка облагородили белые стены здания, остальные растения придерживались другой стороны – забора. Белые люпины повесили носики книзу, отзываясь мелкой дрожью на каждый поцелуй ветра. Хозяин небольшого цветничка, будучи маленьким, часто ощущал неуловимый трепет колокольчиков. Ей Богу, будто в полузакрытых бутончиках люпина звенели настоящие колокольчики! Их язык всегда нежен, сладок, как нектар, так что анютиным глазкам только и приходиться с белой завистью запрокидывать назад головки от восхищения: пестрявые цветочки умели едва-едва шелестеть мягкими лепестками, точно бархатом.

Поодаль распускаются ранние хризантемы – света летом и сейчас, в сентябре, достаточно. Розовые головки весело подпрыгивают от каждого движения мальчика: тот подкладывает им удобрение. Как бы странно не звучало – цветы рады. Рады, восторженны, готовы без конца слушать тихий бубнёж и баюканье веснушчатого. Он сам будто расцветает здесь: его колыбели напоминают свист вьюнка, а касания – удары крыльев лимонниц. Бабочки обращаются в ангелов, в подаяния небес, а ромашки (целое море ромашек за садом камней!) выступают самыми мягкими облаками.

– Ой-ой... Чем занимаешься?

– Хах, Каччан? – Мидория обернулся, не вставая с колен. – Уже проснулся? Я тут порядок навожу.

– Навоз по грунту размазываешь, что-ли?

Зеленоглазый похмурился, оттопыривая нижнюю губу в немом порыве ответить, но отвернулся, скорее, что бы удостовериться в правильности надуманного ответа. Блондин с улыбкой фыркнул.

– Что смешного? – Снова поворачивается садовод. – Это не навоз, а фосфор и азот с калием. Удобрение.

Кацуки настороженно оглянулся: тут на удивление спокойно.

– Деку, откуда здесь солнечный свет?

– Сейчас день. Очень глупый вопрос.

– Я не об этом. Лес стоит вплотную к участку, а даже полу-тени нет.

– Каччан-Каччан... Барьером вокруг дома, в котором мы находимся, можно регулировать "светоподачу". Вообще, с ним, с барьером, много чего можно делать. Например, внутри можно наколдовать кучи снега или... Или сжечь всё живое. Это я так, к примеру. Но я мало что умею делать, так как практики и сил нет. А вот ты можешь...

Блондин молчит, наслаждается видом и переваривает рассказ соседа.

Изуку нравится разглядывать плоды своей работы; каждую кисточку он знает слепо наизусть, каждую почечку любит, и нет для него спокойнее места, чем собственный сад на заднем дворе.

***

Крики и скрежет ногтей о стекло. Пробирки высотой под три метра и люди в них. Живые? Полные ужаса лица. Молодые, постарше, в основном мужчины. Вязкая зелёная жидкость заполонила их дыхательные проходы, но рты источают крупные причудливые пузыри воздуха – немые мольбы о спасении. Кулаки безрезультатно и медленно колотят прозрачные стенки. Им не нравится там находится. В их органы вшиты чёрные пульсирующие трубки. Энергия медленно покидает плоть заключённых, вливаясь в громадный котёл со множеством панелей и кнопочек. За окошком в дверке сие машины что-то выстреливает вспышками и разрядами молний, яростно метается. Яркие пучки света внутри технологического монстра почти ослепляют, захватывают внимание: можно смотреть вечно, как на огонь. Дурманящий запах молотых трав, что ежеминутно всыпаются в пробирки, уводит разум куда-то далеко-далеко, почти в реальность. Но это – сон. Иллюзия, которую воссоздаёт прошитая в мозг программа. Она не похожа на прежнюю: кроме кирпичных стен ничто не выдаёт местонахождение лаборатории. Да и лаборанты странные, больше похожи на крыс-переростков, чем на людей: ходят, сгорбившись в три погибели, наблюдают. Изредка достают блокнотики и черкают заметочки о "нестандартном" поведении заключённых.
Наверняка видение развеется быстро, почти мгновенно, как это обычно бывает. Хотя, кто говорил, что сегодня – обычный день?

Сегодня его преемник непременно шагнёт в светлынь. Не выйдет на самый пьедестал, нет – лишь укрепит свой вектор.

Габаритный эластичный насос тянется к голове подопытного. Он не видит откуда, да это и не имеет значения.

– Отец?

От громкого звука фантом зарябил, теряя краски. 

– Подожди, отец, – продолжал голос, тут же крича в другую сторону, – подняли подачу до шестидесяти, быстро!

Мир для подопытного приобрёл новые краски и звуки. Всё осязаемое и неосязаемое порождало безумный восторг: как давно он чувствовал что-то? Рот пустил слюну, а мешок мяса с костями затрясся, будто в агонии, вытягивая руки-отростки вперёд. Если бы у существа были настоящие глаза, оно бы вытаращило их, убило бы обезумевшим взглядом и заговорило бы до суицида невменяемым бредом об этом прогнившем мире.

Но ему нет необходимости видеть глазами.

Ему достаточно слышать и наблюдать железками, связанными с мозгом.

– Томура... Я верил в тебя. Ты оправдал мои ожидания.

– Отец.

Простое слово произнесено с вымораживающим хладнокровием, полным безучастием. Руки беспорядочно лохматили грязные волосы, висящие сосульками, прежде чем резко замереть. Плавное движение вниз: пальцы скользнули по нездоровой серой коже шеи, впившись в неё. Юноша, ещё совсем молодой, душил себя перед голограммой, смакуя каждую букву: «Отец». Он упивался этим словом, повторял всё быстрее, всё безумнее; удушение перетекло в расчёсывание и сдирание кожи. Вскрикивал, причвакивал, падал на колени и вставал с одним лишь словом.

– Отец, отец, отец... Отец. Не могу. Не могу я. Я убью ублюдков, которые сделали это с тобой. Они пожалеют. Я ВЫТАЩУ ТЕБЯ ОТТУДА.

Толчок воздуха, выбитые стёкла, вытекшая жидкость и резаные раны.

Связь оборвалась.

1304 слова ✨

~
Снова слово не держу, репутацией не дорожу.

Но у меня радостная новость: мой первый фанфик перешагнул отметку в 100 вордовских страниц. И это на двадцатой, юбилейной главе! 🥳🎉

Спасибо, что остаётесь со мной 🤍♥️