Ожерелье королевы

Бог, вне сомнения, услышал молитву Андре. Господин де Шарни не умер от приступа лихорадки.
На следующий день, пока Андре жадно впитывала доносившиеся до нее новости о раненом, сам он благодаря попечениям доброго доктора Луи переходил от смерти к жизни. Воспаление отступило перед жизненной энергией и лекарствами. Начиналось выздоровление.
Как только Шарни мог считаться спасенным, Луи стал заниматься им вполовину меньше: пациент утратил для него прежний интерес. Для врача человек мало что значит, особенно если он выздоравливает или хорошо себя чувствует.
Лишь через неделю, в течение которой Андре совсем успокоилась, Луи, у которого было тяжело на сердце от откровений больного во время приступа, счел за благо приказать перенести Шарни в более отдаленное место; он хотел обмануть бред переменой обстановки.
Однако Шарни при первых же попытках удалить его взбунтовался. Подняв на доктора сверкающие гневом глаза, он заявил, что находится у короля и что никто не имеет права выгонять человека, которому дал приют его величество.
Доктор, не отличавшийся терпением с несговорчивыми больными, просто-напросто позвал четырех лакеев и приказал им унести больного.
Но Шарни вцепился в деревянную раму кровати, сильно ударил одного из лакеев и, совсем как Карл XII в Бендерах, пригрозил тем же остальным.
Доктор Луи попробовал воздействовать уговорами. Шарни сначала рассуждал довольно логично, но, так как лакеи не оставляли его в покое, он так напряг свои силы, что рана открылась и вместе с хлынувшей кровью его стал покидать разум. Начался новый приступ бреда, более сильный, чем первый.
Он стал кричать, что его хотят удалить, чтобы лишить видений, посещавших его во сне, но что это ни к чему не приведет: видения будут всегда улыбаться ему, он любим, его будут навещать наперекор доктору; женщина, любящая его, занимает такое положение, что не боится ничьих запретов.
При этих словах доктор, дрожа, поспешил отослать лакеев и снова принялся за рану, повторив все с самого начала. Решив позаботиться сперва о теле, а потом уже о рассудке, он привел тело в удовлетворительное состояние, но не мог остановить бред, что начинало его пугать, поскольку помутнение разума у больного могло перейти в безумие.
За один день положение настолько ухудшилось, что доктор Луи стал думать о сильнодействующих средствах. Больной губил не только себя, но и королеву; он не говорил, а кричал, не вспоминал, а выдумывал и, что хуже всего, в светлые минуты - а их случалось немало - был безумнее, чем в бреду.
В этом крайне затруднительном положении Луи, который не мог опереться на авторитет короля, поскольку на него ссылался сам больной, решил пойти к королеве и все рассказать ей. Для этого он выбрал момент, когда Шарни спал, устав рассказывать свои сны и призывать свое видение.
Доктор нашел Марию Антуанетту задумчивой и в то же время обрадованной его приходу: она предполагала, что доктор сообщит ей хорошие вести о больном.
Поэтому она очень удивилась, когда на первый же ее вопрос Луи резко ответил, что больному очень плохо.
- Как? - воскликнула королева. - Вчера ему было совсем хорошо.
- Нет, ваше величество, ему было очень плохо.
- Но я посылала Мизери, и вы дали ей о больном утешительные сведения.
- Я ошибался и хотел вас тоже ввести в заблуждение.
- Что это значит? - сильно побледнев, ответила королева. - Если ему плохо, к чему скрывать это от меня? Чего мне бояться, доктор, разве только несчастья, увы, весьма обычного?
- Ваше величество...
- А если ему лучше, то зачем возбуждать во мне беспокойство, вполне естественное, когда речь идет о верном слуге короля?.. Отвечайте же мне откровенно и определенно. Как обстоит дело с болезнью? Как обстоит дело с больным? Есть ли опасность?
- Для него опасность меньше, чем для других, ваше величество.
- Опять начинаются загадки, доктор, - нетерпеливо сказала королева. - Объяснитесь.
- Это не очень легко, ваше величество, - ответил доктор. - Все, что я могу сообщить вам, - это то, что болезнь графа де Шарни чисто душевная. Рана лишь дополнение к его страданиям, она только повод для бреда.
- Душевная болезнь! У господина де Шарни!
- Да, ваше величество; я называю душевной всякую болезнь, которую нельзя определить при помощи скальпеля. Избавьте меня, ваше величество, от дальнейших разъяснений.
- Вы хотите сказать, что граф... - настаивала королева.
- Вы желаете слышать это? - спросил доктор.
- Конечно, желаю.
- В таком случае я хочу сказать, что граф влюблен, - вот что я хочу сказать. Ваше величество требует объяснения, я его даю.
Королева слегка передернула плечами, точно желая сказать: «Велика беда!»
- Вы думаете, что от этого выздоравливают, как от раны, ваше величество? - продолжал доктор. - Нет, болезнь становится все тяжелее, и из проходящего бреда господин де Шарни впадет в смертельную мономанию. И тогда...
- Тогда, доктор?
- Вы погубите этого молодого человека, ваше величество.
- Право, доктор у вас удивительная манера выражаться. Я погублю этого молодого человека! Разве я виновата в том, что он безумствует?
- Конечно.
- Вы меня положительно возмущаете, доктор.
- Если вы не виноваты в этом сейчас, - продолжал неумолимый доктор, пожимая плечами, - то будете виноваты впоследствии.
- Дайте же мне совет... Это ваша обязанность как доктора, - несколько смягчившись сказала королева.
- То есть вы хотите, чтобы я прописал рецепт?
- Если вам угодно.
- Вот он. Молодой человек должен быть излечен или целебным бальзамом, или железом; женщина, имя которой он ежеминутно призывает, должна или убить, или исцелить его.
- Вы всегда впадаете в крайности, - сказала с прежним нетерпением королева. - Убить... исцелить... Какие громкие слова! Разве человека убивают суровостью? Разве несчастного безумца исцеляют улыбкой?
- Ну, если вы так недоверчивы, - сказал доктор, - то мне остается только засвидетельствовать вашему величеству мое нижайшее почтение.
- Но, послушайте, прежде всего во мне ли дело?
- Я ничего об этом не знаю и не хочу знать; я только повторяю вам, что господин де Шарни - разумный безумец, которого рассудок может сделать безумным и убить, а безумие - сделать разумным и исцелить. Так что, если вы желаете освободить этот дворец от криков, видений и скандала, вам придется принять какое-то решение.
- Какое?
- Ну вот, какое? Я только прописываю рецепты, я не даю советов. Разве я могу быть вполне уверен в том, что действительно слышал то, что слышал, и видел то, что видели мои глаза?
- Ну, предположим, что я вас поняла. Что же из этого выйдет?
- Два счастливых исхода. Один - лучший и для вас, и для всех нас - состоит в том, что больной, пораженный в сердце ударом непогрешимого стилета, именуемого рассудком, увидит, как прекращается его начавшаяся агония; другой... что ж, другой... Простите, ваше величество, я ошибался, видя два выхода из этого лабиринта. Для Марии Антуанетты, для французской королевы, может быть только один выход.
- Я понимаю вас; вы высказались откровенно, доктор. Женщина, из-за которой господин де Шарни потерял рассудок, должна ему вернуть его добровольно или насильно.
- Прекрасно. Именно так.
- Она должна иметь мужество пойти и вырвать у него эти видения, эту грызущую его змею, свернувшуюся клубком на дне его души.
- Да, ваше величество.
- Скажите, чтобы предупредили мадемуазель де Таверне, например.
- Мадемуазель де Таверне? - переспросил доктор.
- Да. Вы позаботитесь о том, чтобы больной мог принять нас в приличной обстановке.
- Это уже сделано, ваше величество.
- И надо действовать без пощады?
- Это необходимо.
- Но, - прошептала королева, - идти затем, чтобы принести человеку жизнь или смерть, - это тяжелее, чем вы думаете.
- Я делаю это ежедневно, когда мне приходится встречаться с неизвестной болезнью. Как мне бороться с ней: лекарством, убивающим болезнь, или лекарством, убивающим больного?
- А вы уверены в том, что убьете больного? - дрожа спросила королева.
- Э! - мрачно отозвался доктор. - Почему бы не умереть одному человеку ради чести королевы, когда такое множество людей умирает ежедневно из-за прихоти короля? Пойдемте, ваше величество, пойдемте!
Андре не смогли найти, и королева, вздохнув, последовала за доктором.
Было одиннадцать часов утра. Шарни, одетый, спал в кресле после волнений страшной ночи. Тщательно закрытые ставни едва пропускали слабый дневной свет. Все было приспособлено к тому, чтобы щадить нервную чувствительность больного - главную причину его страданий.
Никаких звуков, никаких прикосновений, ничего раздражающего зрение. Доктор Луи искусно уничтожал любой повод, который мог вызвать обострение болезни; и все же, решив нанести ей сильный удар, он не отступил перед возможностью приступа, который мог убить больного. Правда, он же мог его и спасти.
Королева, одетая в утреннее платье и причесанная с непринужденным изяществом, поспешно вошла в коридор, который вел к комнате Шарни. Доктор советовал ей не колебаться, не раздумывать, а войти решительно и быстро для того, чтобы произвести более сильное впечатление.
Поэтому королева так энергично повернула резную ручку первой двери, ведущей в переднюю, что женщина, закутанная в мантилью и нагнувшаяся у двери комнаты Шарни, едва успела выпрямиться и принять спокойный вид, с которым не вязалось ее расстроенное лицо и дрожащие руки.
- Андре? - с изумлением спросила королева. - Вы здесь?
- Я? - побледнела и смутилась Андре, - я? Да, ваше величество. Но ведь и ваше величество сами здесь?
- О, дело осложняется, - прошептал доктор.
- Я вас везде искала, - продолжала королева. - Где же вы были?
В этих словах королевы не слышалось ее обычной доброты. Они казались прелюдией допроса, симптомом подозрения.
Андре встревожилась; больше всего на свете она боялась, как бы ее неосторожный поступок не послужил ключом к разгадке ее чувств, которых она сама страшилась. Поэтому, при всей своей гордости, она решила солгать.
- Здесь, вы видите.
- Конечно, вижу; но каким образом вы очутились здесь?
- Ваше величество, - ответила Андре, - мне сказали, что вы велели искать меня; я пришла.
Королева, еще не отказываясь от подозрений, продолжала настаивать:
- Но как вы угадали, куда я шла? - спросила она.
- Это было легко, ваше величество. Вы были с господином доктором Луи, и так как вас видели проходящей по малым апартаментам, то вы могли направляться только в этот флигель.
- Вы отгадали верно, - заметила королева, все еще колеблясь, но уже с меньшей суровостью, - да, верно.
Андре сделала последнее усилие.
- Ваше величество, - сказала она, улыбаясь, - если у вас есть намерение скрываться, то не следует показываться в открытых галереях, как вы только что сделали, идя сюда. Когда королева проходит по террасе, мадемуазель де Таверне видит ее из своей комнаты, и вовсе не трудно, заметив кого-то издали, последовать за ним и даже опередить.
«Она права, - сказала себе королева, - сто раз права. У меня несчастная привычка никогда не угадывать; мало размышляя сама, я не думаю о сообразительности других».
Королева почувствовала необходимость быть снисходительной, может быть, потому, что ощущала потребность в наперснице.
Ее душа, впрочем, не была смесью кокетства и недоверия, как душа обычных женщин; королева верила в тех, к кому была привязана, ибо знала, что сама может любить. Женщины, которые не доверяют себе, еще больше не доверяют другим. Великое несчастье, наказывающее кокеток, - то, что они никогда не верят в чувства своих возлюбленных.
Поэтому Мария Антуанетта очень скоро забыла о впечатлении, которое произвела на нее мадемуазель де Таверне перед дверью Шарни. Взяв за руку Андре, она заставила ее повернуть ключ этой двери, и, поспешно пройдя вперед, вошла в комнату больного, оставив снаружи доктора и Андре.
Та, увидев, что королева скрылась, подняла к нему взгляд, полный гнева и скорби, похожий на неистовое проклятие.
Доктор взял ее под руку и, шагая вместе с ней взад и вперед по коридору, спросил:
- Как вы думаете, это ей удастся?
- Что такое удастся, Боже мой? - сказала Андре.
- Перевести в другое место бедного безумца, который умрет здесь, если продолжится его лихорадка.
- А в другом месте он выздоровеет? - воскликнула Андре.
Доктор взглянул на нее с изумлением и тревогой.
- Думаю, что да.
- О, тогда пусть ей это удастся! - сказала бедная девушка.