Ожерелье королевы

Доктор постоял некоторое время в задумчивости, глядя вслед удалявшейся королеве.
- В этом дворце, - прошептал он затем, покачав головой, - есть тайны, которые не входят в область науки. Против одних я вооружаюсь ланцетом и вскрываю вены, чтобы исцелить, против других я вооружаюсь порицанием и проникаю в сердца; но удастся ли мне их вылечить?
Затем, поскольку приступ лихорадки у Шарни миновал, доктор прикрыл его глаза с блуждающим взглядом, освежил ему виски водой и уксусом, окружил его всеми теми заботами, которые превращают жгучий воздух вокруг больного в отрадный рай.
Увидев, что черты лица раненого принимают спокойное выражение, рыдания переходят во вздохи и с губ срываются только неясные звуки вместо неистовых речей, доктор сказал:
- Да, да, тут было не только влечение, но и влияние; этот бред возрастал, как бы идя навстречу визиту, который был нанесен больному. Да, человеческие атомы перемещаются, как оплодотворяющая пыльца в царстве растений; да, у мысли есть незримые пути передачи, между сердцами есть тайные связи.
Вдруг доктор вздрогнул и слегка повернулся к двери, прислушиваясь и одновременно всматриваясь.
- Это еще кто? - прошептал он.
Действительно, в другом конце коридора послышался едва различимый шелест платья.
«Не может быть, чтобы это была королева, - подумал доктор, - она не изменит своего решения, вероятно бесповоротного. Посмотрим, кто это».
Он тихо открыл вторую дверь, также выходившую в коридор, и, осторожно высунув голову, увидел в десяти шагах от себя женщину в длинном, свободно падавшем складками платье, стоявшую неподвижно, точно холодная, неподвижная статуя Отчаяния.
Была ночь; слабый огонек, горевший в коридоре, не мог осветить его от одного конца до другого. Но лунный луч из окна падал на эту фигуру и делал ее видимой до тех пор, пока облако не заслоняло луны.
Доктор осторожно вернулся к себе, перешел к первой двери и поспешно, но бесшумно отворил ее.
Женщина, притаившаяся за ней, вскрикнула, вытянула вперед руки и встретила руки доктора Луи.
- Кто там? - спросил он голосом, в котором было больше сострадания, чем угрозы, так как по неподвижности этой тени он угадал, что она слушает скорее сердцем, чем ухом.
- Я, доктор, я, - ответил ему чей-то кроткий и печальный голос.
Хотя этот голос и был знаком доктору, но вызвал в нем только смутное и отдаленное воспоминание.
- Я, Андре де Таверне, доктор.
- Ах, Боже мой, что случилось? - воскликнул тот. - Она почувствовала себя дурно?
- Она? - воскликнула Андре, - Кто это она?
Доктор понял свою неосторожность.
- Простите, я видел, как недавно по коридору проходила женщина. Может быть, это были вы?
- Ах так, - сказала Андре, - сюда до меня приходила женщина, не так ли?
Андре произнесла эти слова со жгучим любопытством, которое не оставляло никакого сомнения в вызвавшем их чувстве.
- Милое мое дитя, - сказал доктор, - мне кажется, что мы с вами играем в недомолвки. О ком вы мне говорите? Чего вы от меня хотите? Объяснитесь.
- Доктор, - начала Андре таким печальным голосом, что он тронул ее собеседника до глубины сердца, - добрый доктор, вам не удастся обмануть меня, потому что вы привыкли говорить мне только правду... Сознайтесь, что здесь недавно была женщина, сознайтесь, тем более что я ее видела.
- А кто вам сказал, что сюда никто не приходил?
- Да, но женщина, женщина, доктор.
- Несомненно, женщина, если только вы не собираетесь защищать тезис, что женщина остается женщиной лишь до сорокалетнего возраста.
- Той, что приходила, было сорок лет, доктор? - воскликнула Андре, впервые вздохнув с облегчением. - А!..
- Говоря «сорок», я еще сбавляю ей добрых пять-шесть лет; но к друзьям надо относиться любезно, а госпожа де Мизери принадлежит к числу моих друзей, и даже добрых друзей.
- Госпожа де Мизери?
- Само собой разумеется.
- Сюда приходила действительно она?
- А почему, черт возьми, я стал бы скрывать от вас, если сюда приходил кто-нибудь другой?
- О, потому что...
- Положительно, все женщины одинаковы: их невозможно понять. А между тем я думал, что знаю хоть вас, по крайней мере. Но нет! Оказывается, что я вас знаю не лучше, чем других! Это хоть кого может свести с ума.
- Добрый, милый доктор!
- Ну довольно. Перейдем к делу.
Андре с беспокойством взглянула на него.
- Ей стало хуже? - спросил он.
- Кому?
- Да королеве же, черт возьми!
- Королеве?
- Ну да, королеве, к которой звала меня только что приходившая за мной госпожа де Мизери. У королевы снова удушье и сердцебиение. Неприятная болезнь, милая барышня Андре, неизлечимая. Дайте же мне последние сведения о ее положении, если вы пришли от нее, и вернемся к ней.
При этом доктор Луи сделал движение, говорившее о его намерении покинуть место, где он находился.
Но Андре, у которой отлегло от сердца, тихо остановила его.
- Нет, милый доктор, - сказала она. - Я пришла сюда не от королевы. Я даже не знала о ее страданиях. Бедная королева! Если бы я знала... Послушайте, доктор, простите меня, я сама не понимаю, что говорю.
- Я это вижу.
- И не только то, что говорю, но и то, что делаю.
- О, я-то знаю, что вы делаете: вы собираетесь упасть в обморок.
Действительно, Андре выпустила руку доктора, ее похолодевшая рука бессильно повисла вдоль тела, она пошатнулась, холодная и бледная как смерть.
Доктор подхватил ее, привел в чувство, постарался ободрить.
Андре сделала над собой страшное усилие. Эта стойкая душа, которую никогда не могло сломить ни физическое, ни нравственное страдание, напрягла свою стальную силу.
- Доктор, - сказала Андре, - вы знаете, что я нервная и что темнота наводит на меня жуткий страх. Я заблудилась в темноте, отсюда мое странное состояние.
- А на кой черт вы лезете в темноту? Кто вас заставляет? Ведь никто вас сюда не посылал, ничто вас не заставляло.
- Я не сказала «ничто», доктор, я сказала «никто».
- Ах-ах! Это тонкости, моя милая больная. Здесь не очень-то удобно ими заниматься. Пойдемте куда-нибудь в другое место, особенно если вы пришли сюда надолго.
- Десять минут, доктор, больше я у вас не прошу.
- Десять минут, договорились; но не стоя. Мои ноги положительно отказываются от такого способа разговаривать. Пойдемте, сядем.
- Где?
- На банкетке в коридоре, если хотите.
- Вы думаете, нас никто не услышит, доктор? - со страхом спросила Андре.
- Никто.
- Даже раненый, что лежит там? - продолжала она тем же тоном, указывая на едва освещенную мягким голубоватым светом комнату, в которую пытался проникнуть ее взгляд.
- Нет, - ответил доктор, - и даже этот бедный малый; если нас и услышит кто-нибудь, то уж, наверно, не он.
Андре стиснула руки.
- О Боже мой! Ему, значит, очень плохо? - спросила она.
- Да, не особенно хорошо. Но поговорим о том, что вас привело сюда... Скорее, дитя мое, скорее! Вы же знаете, что королева ждет меня.
- Но, доктор, - со вздохом произнесла Андре, - ведь мы об этом, кажется, и говорим.
- Как? О господине де Шарни?
- Да, доктор, речь идет о нем, и я пришла узнать, в каком он состоянии.
Доктор ответил ледяным молчанием на эти слова, которые, между тем, должен был ожидать. Он в эту минуту сравнивал поведение Андре и королевы; он видел, что обе женщины исполнены одним и тем же чувством, а по симптомам полагал, что это чувство - страстная любовь.
Андре, которая не знала о визите королевы и не могла прочесть в мыслях доктора всю его грустную благожелательность и милосердную жалость, приняла это молчание за порицание, может быть несколько сурово выраженное; этот укор, хотя и немой, заставил ее принять обычный гордый вид.
- По-моему, вы можете простить мне этот поступок, доктор, - сказала она, - так как господин де Шарни страдает от раны, полученной на дуэли, а нанес эту рану мой брат.
- Ваш брат! - воскликнул доктор Луи. - Господина де Шарни ранил господин Филипп де Таверне?
- Да.
- О! Но я не знал этого обстоятельства.
- Зато теперь, когда вы знаете его, вы понимаете, что я была обязана узнать, в каком положении здоровье господина де Шарни?
- Конечно, дитя мое, - сказал добряк-доктор, радуясь случаю проявить снисходительность. - Я не знал и не мог угадать настоящей причины.
Он сделал на двух последних словах особенное ударение, желая показать Андре, что принимает ее объяснение лишь с большими оговорками.
- Послушайте, доктор, - сказала Андре, положив обе руки на руку своего собеседника и глядя ему прямо в глаза, - отчего вы не высказываете вашу мысль до конца?
- Я уже высказал ее. Зачем бы мне оставлять ее недоговоренной?
- Дуэль между дворянами весьма обычное дело, такие происшествия случаются ежедневно.
- Единственное, что могло бы придать некоторое значение этой дуэли, - это если бы наши молодые люди дрались из-за женщины.
- Из-за женщины, доктор?
- Да. Из-за вас, например.
- Из-за меня! - с глубоким вздохом произнесла Андре. - Нет, доктор, господин де Шарни дрался не из-за меня.
Доктор сделал вид, что удовольствовался этим ответом, но ему захотелось так или иначе получить объяснение вздоху.
- В таком случае я понимаю, - сказал он, - это ваш брат послал вас, чтобы иметь точные известия о здоровье раненого...
- Да, меня послал брат. Да, доктор! - воскликнула Андре.
Теперь доктор взглянул ей в глаза.
«Я все-таки узнаю, что у тебя на сердце, непреклонная душа», - подумал он.
- Я вам сейчас скажу всю правду, - продолжал он громко, - как сказал бы каждому, кто заинтересован в том, чтобы ее знать. Передайте же мои слова вашему брату, и пусть он примет соответствующие меры... Вы понимаете...
- Нет, доктор, я не могу понять, что вы хотите сказать этими словами: «Пусть он примет соответствующие меры».
- Вот в чем дело. Дуэль, даже в настоящее время, не может быть приятна королю. Король не требует соблюдения эдиктов о дуэлях - это правда; но если дуэль получает слишком большую огласку, то его величество ссылает или сажает в тюрьму ее участников.
- Это верно, доктор.
- А когда, на несчастье, дело кончается смертью... О, тогда король неумолим. Так вот, посоветуйте вашему брату скрыться куда-нибудь на некоторое время.
- Доктор, - воскликнула Андре, - значит, господин де Шарни очень плох?
- Послушайте, милая барышня, я вам обещал сказать всю правду. Вот она: вы видите этого бедного юношу, который спит, или, скорее, хрипит, в той комнате?
- Да, доктор, - сказала Андре сдавленным голосом, - и что же?..
- Так вот, если завтра к этому часу он не будет вне опасности, если только что начавшаяся и пожирающая его лихорадка не прекратится, то, повторяю, завтра в этот час господин де Шарни будет покойником.
Андре, чувствуя, что готова громко вскрикнуть, сдавила себе горло и глубоко вонзила ногти в тело, чтобы физической болью немного заглушить муку, раздиравшую ее сердце.
Луи не мог прочесть на ее лице этой мучительной борьбы.
Андре держалась как спартанка.
- Мой брат не станет бежать, - сказала она. - Он дрался с господином де Шарни в честном бою; если он имел несчастье ранить его, то сделал это защищая себя; если он убил, то один Бог будет ему судьей.
«Она пришла не ради себя, - сказал себе доктор. - Значит, ради королевы. Посмотрим, была ли королева настолько легкомысленна?»
- А как смотрит на эту дуэль королева? - спросил он.
- Королева? Не знаю, - ответила Андре. - Что королеве до этого?
- Но ведь, я полагаю, господин де Таверне пользуется ее расположением?
- Что ж, он остался невредим; будем надеяться, что ее величество выступит сама в защиту моего брата, если его будут обвинять.
Луи, видя, что его двойная гипотеза разбита с обеих сторон, признал себя побежденным.
«Я не психолог, - сказал он себе, - я только хирург. Какого черта мне, так хорошо знающему игру мускулов и нервов, соваться в игру женских прихотей и страстей?».
- Мадемуазель, вы узнали то, что вас интересовало. Заставите вы господина де Таверне бежать или нет - это ваше дело. Что касается меня, то мой долг постараться спасти этой ночью раненого; иначе смерть, спокойно делающая свое дело, похитит его у меня через двадцать четыре часа. Прощайте.
И он осторожно, но решительно захлопнул перед ней дверь.
Андре судорожным движением провела рукой по лбу и увидела, что осталась одна, наедине с ужасной действительностью. Ей почудилось, что смерть, о которой только что так холодно говорил доктор, уже опускается над этой комнатой и проходит в белом саване по темному коридору.
Ледяное дыхание зловещего призрака сковало ее члены; она убежала в свою комнату, заперлась на ключ и бросилась на колени перед своей кроватью.
- Господи! - воскликнула она с безумным жаром, проливая потоки жгучих слез, - Господи! Ты не можешь быть несправедливым, ты не можешь быть безрассудным, ты не можешь быть жестоким, Господи! Ты всесилен, ты не позволишь умереть этому молодому человеку, который не делал зла и которого любят на этой земле. Господи! Мы, ничтожные люди, истинно верим лишь в могущество твоих благодеяний, хотя всегда трепещем перед могуществом твоего гнева. Но я, я, умоляющая тебя, - достаточно испытала на этой земле, достаточно страдала, не совершив никакого преступления, и никогда не жаловалась тебе, никогда не сомневалась в тебе. И если сегодня, когда я прошу тебя, когда заклинаю тебя, когда требую, когда хочу, чтобы этот молодой человек остался жив, - если сегодня ты откажешь мне, о Господи, то я скажу, что ты против меня употребил во зло все свои силы, что ты - бог черного гнева, бог неведомого мщения, я скажу... О, я богохульствую, прости меня! Я богохульствую... и ты меня не караешь! Прости, прости! Ты воистину бог милосердия и сострадания.
Андре почувствовала, что взгляд ее гаснет, тело слабеет; она упала навзничь, безжизненная, с разметавшимися волосами, и лежала на паркете словно мертвая.
Когда она пробудилась от ледяного сна, когда к ней вернулись и сознание, и видения, и муки, она с каким-то зловещим выражением прошептала:
- Господи, ты был немилосерден: ты наказал меня тем, что я люблю его! О да, я его люблю; разве этого не достаточно? Неужели теперь ты еще отнимешь его у меня?