Ожерелье королевы

Мы оставили г-жу де Ламотт у двери особняка Месмера, когда она следила глазами за быстро удалявшейся каретой королевы. Как только очертания ее стали невидимы и стук колес умолк, Жанна, в свою очередь, сама села в свой наемный экипаж и вернулась к себе взять домино и другую маску, а заодно посмотреть, не произошло ли за это время у нее дома чего-нибудь нового.
Госпожа де Ламотт собиралась в эту столь удачную для нее ночь отдохнуть и отвлечься от всех волнений дня. Она, со свойственной ей храбростью, решила хоть немножко кутнуть, выражаясь вульгарно, и насладиться всей прелестью неожиданных приключений.
Однако на первых же шагах этого пути, столь соблазнительного для людей с пылким, но все время сдерживаемым воображением, она встретила препятствие.
У привратника ее ожидал посыльный в сером. Он состоял на службе у г-на принца де Рогана и принес от его высокопреосвященства записку следующего содержания:
«Госпожа графиня,
Вы, без сомнения, не забыли, что мы с Вами должны покончить с кое-какими делами. Быть может, у Вас короткая память, но я никогда не забываю того, что мне понравилось. Имею честь ждать Вас там, куда Вас доставит предъявитель этого письма, если вы ничего не будете иметь против».
Вместо подписи стоял пастырский крест.
Госпожа де Ламотт, которую вначале раздосадовала эта помеха, немного подумала и, со свойственной ей быстротой, приняла решение.
- Садитесь рядом с кучером, - сказала она посыльному, - или дайте ему адрес.
Серокафтанник сел на козлы, а г-жа де Ламотт - в карету.
Через десять минут графиня приехала в предместье Сент-Антуан, в один из тех недавно благоустроенных уголков, где высокие деревья, такие же старые, как и само предместье, закрывали красивый домик, выстроенный при Людовике XV в стиле шестнадцатого века. Однако внутри дом отличался несравненным комфортом века восемнадцатого.
- О! Домик для свиданий! - пробормотала графиня. - Вполне естественно для такого знатного вельможи принимать меня здесь, но это унизительно для меня, урожденной Валуа. Однако что делать...
В этих словах, выражавших не то раздражение, не то покорность судьбе, сосредоточилось все ее неутомимое честолюбие, все безумные желания, таившиеся в ее душе.
Но едва только она переступила порог особняка, как уже приняла определенное решение.
Ее вели из комнаты в комнату, и каждой из них она удивлялась все больше, пока не дошла до маленькой столовой, обставленной с необыкновенным вкусом.
Там сидел кардинал, ожидавший ее в одиночестве.
Его высокопреосвященство перелистывал какие-то брошюры, очень похожие на собрание памфлетов, которые тысячами обрушивались в то время на Францию, как дождь, стоило только ветру подуть из Англии или Голландии.
Увидев графиню, он встал.
- А, вот и вы! Благодарю, госпожа графиня, - обратился он к ней и подошел, чтобы поцеловать ей руку.
Но графиня отступила на шаг с презрительным и оскорбленным видом.
- Что такое? Что с вами, сударыня? - спросил кардинал.
- Вы не привыкли, не правда ли, монсеньер, к такому обращению со стороны женщин, которых ваше высокопреосвященство удостаивает чести быть приглашенными сюда?
- О, госпожа графиня...
- Мы в вашем домике для свиданий, не правда ли, монсеньер? - продолжала графиня, бросая вокруг себя презрительный взгляд.
- Но, сударыня...
- Я надеялась, монсеньер, что ваше высокопреосвященство соблаговолит вспомнить о моем происхождении. Я надеялась, ваше высокопреосвященство соблаговолит вспомнить и другое: хотя Бог осудил меня на бедность, он, по крайней мере, оставил мне гордость, приличествующую мне по моему происхождению.
- Ну-ну, графиня, я вас считал умной женщиной, - сказал кардинал.
- Вы, монсеньер, называете, по-видимому, умной любую женщину, равнодушную ко всему, которая смеется над всем и даже над позором... Но таких женщин, - извините меня, ваше высокопреосвященство, - я привыкла называть иначе.
- Нет, графиня, вы ошибаетесь; я называю умной любую женщину, которая умеет слушать, что ей говорят, и не высказывается раньше, чем выслушает своего собеседника.
- Я слушаю вас.
- Я желал бы поговорить с вами о серьезном деле.
- И вы для этого заставили меня прийти в столовую?
- Да... Или вы, может быть, предпочли бы, чтобы я вас принял в будуаре, графиня?
- В этом есть, действительно, некоторая разница.
- Я того же мнения, графиня.
- Итак, речь идет только об ужине с вами, монсеньер?
- Ни о чем больше.
- Тогда, ваше высокопреосвященство, будьте уверены, что я очень чувствительна к такой чести, как это мне и подобает.
- Вы смеетесь надо мной, графиня?
- Нет, я просто смеюсь.
- Смеетесь?
- Да. Вы предпочли бы, может быть, чтобы я сердилась? На вас, однако, трудно угодить, монсеньер.
- Нет, вы очаровательны, когда смеетесь, и я ничего так не желал бы, как видеть вас всегда смеющейся. Но вы не смеетесь в данную минуту. О нет, нет... Эти полуоткрытые губки, за которыми виднеются прелестные белые зубы, говорят скорее о гневе.
- Нисколько, монсеньер... Меня совершенно успокоила эта столовая.
- Очень рад.
- И я надеюсь, что вы здесь хорошо поужинаете.
- Я хорошо поужинаю? А вы?
- Я не голодна.
- Как, сударыня, вы отказываетесь угостить меня ужином?
- Я не понимаю вас.
- Вы меня прогоняете?
- Я не понимаю вас, монсеньер.
- Выслушайте меня, дорогая графиня.
- Слушаю.
- Если бы вы не были так разгневаны, то я сказал бы вам, что, как бы вы ни старались, вы не сделаетесь от этого менее очаровательной... но так как всякий комплимент подвергает меня риску быть изгнанным, то я молчу.
- Риску быть изгнанным? Право, монсеньер, прошу вас извинить меня, ваши слова становятся все более непонятными.
- А между тем все, что здесь происходит, совершенно ясно.
- Извините, монсеньер, но у меня голова идет кругом.
- Хорошо. Прошлый раз вы принимали меня у себя, по-видимому, в несколько тесном помещении; вы находили, что оно не вполне подходяще для особы с вашим именем и рангом. Это заставило меня сократить свой визит и, кроме того, вызвало ко мне некоторую холодность с вашей стороны... Тогда я подумал, что вернуть вас в вашу среду, в подобающие вам условия жизни - то же, что дать подышать птичке, которую ученый держит под колпаком, где нет воздуха.
- И что же? - с беспокойством спросила графиня, которая начинала понимать, в чем дело.
- Тогда, прелестная графиня, для того чтобы вы могли без стеснения принимать меня и чтобы я, с своей стороны, мог приезжать к вам без неприятной огласки для себя или для вас...
Кардинал при этом пристально посмотрел на графиню.
- И тогда? - спросила она.
- И тогда я подумал, что вы согласитесь принять от меня этот небольшой домик. Вы понимаете, графиня, что речь идет не о домике для свиданий.
- Принять? Вы дарите мне этот дом, монсеньер? - воскликнула графиня, сердце которой сильно забилось от гордости и алчности.
- Это пустяк, графиня, совершенный пустяк; но если бы я подарил вам что-нибудь более значительное, вы не приняли бы.
- О, я ничего не могу принять, монсеньер, - сказала графиня.
- О, что вы говорите, сударыня?
- Я говорю, что мне невозможно принять такой подарок.
- Невозможно? Но почему?
- Потому что невозможно, вот и все.
- Не произносите это слово, говоря со мной, графиня.
- Почему?
- Потому что, находясь около вас, я не хочу ему верить.
- Монсеньер!..
- Графиня, этот дом принадлежит вам: ключи лежат здесь на золоченом блюде. Я поступаю с вами как с победительницей. Или вы и в этом видите оскорбление?
- Нет, но...
- Ну, согласитесь.
- Монсеньер, я уже сказала вам.
- Как, сударыня! Вы пишете министрам, прося их выхлопотать вам пенсию; вы принимаете сто луидоров от двух незнакомых дам, вы!
- О монсеньер, это совершенно другое дело. Тот, кто принимает...
- Тот, кто принимает дар, сам оказывает услугу дающему, графиня, - с достоинством ответил принц. - Видите, я ждал вас в вашей столовой и даже не видел еще ни будуара, ни гостиных, ни других комнат... Но я предполагаю, что все это имеется в доме.
- О монсеньер, простите; вы вынуждаете меня признать, что на свете нет более деликатного человека, чем вы.
И графиня, долго сдерживавшая свои истинные чувства, покраснела от радости при мысли, что может назвать этот дом своим.
Потом, заметив, что она слишком увлеклась, графиня в ответ на движение принца сделала шаг назад и сказала:
- Монсеньер, прошу ваше высокопреосвященство угостить меня ужином.
Кардинал снял плащ, в котором сидел до этой минуты, пододвинул графине стул и, оставшись в светском платье, которое удивительно шло ему, стал угощать свою гостью.
Ужин был подан в одну минуту.
Когда лакеи были уже у двери столовой, Жанна снова надела на лицо маску.
- Надеть маску должен был бы скорее я, - сказал кардинал, - так как вы у себя дома, среди вашей прислуги. Это я здесь в гостях.
Жанна рассмеялась, но все же не сняла маску и, несмотря на переполнявшую ее сердце радость и изумление, воздала должное ужину.
Кардинал, как мы уже не раз упоминали, был человеком благородным и по-настоящему умным.
Долгое и привычное пребывание при самых просвещенных европейских дворах, управляемых королевами, привычка вращаться среди женщин, которые в то время усложняли, но часто и разрешали все политические вопросы, а также опытность дипломата, бывшая у него, так сказать, в крови и приумноженная личной практикой, - все эти свойства, столь редкие теперь и уже редкие тогда, - приучили принца скрывать чувства и мысли как от дипломатов, своих противников, так и от женщин, своих любовниц.
Его всегда изысканная любезность и светские манеры служили ему броней, под которой он скрывал свои истинные чувства.
Кардинал считал, что превосходит Жанну во всех отношениях. В этой полной претензий провинциалке, которая под напускной гордостью не смогла скрыть от него своей алчности, он видел для себя добычу легкую, но привлекательную благодаря красоте, уму и чему-то вызывающему, что очаровывает людей пресыщенных гораздо больше, чем неопытных. Может быть, на этот раз кардинал, более непроницаемый, нежели проницательный, и ошибался; но дело было в том, что красавица Жанна не внушала ему ни малейшего недоверия.
В этом и была причина гибели этого выдающегося человека.
Он стал не только менее сильным, чем был; он обратил себя в пигмея. Но между Марией Терезией и Жанной де Ламотт разница была слишком велика, чтобы один из Роганов, и к тому же человек такого закала, как кардинал, стал бороться с Жанной.
Однако когда эти противники все же вступили в борьбу между собой, Жанна, казавшаяся более слабым бойцом по сравнению с кардиналом, постаралась не дать ему заметить, как она сильна в действительности. Она продолжала разыгрывать роль провинциальной кокетки, притворялась ничтожной и легкомысленной женщиной для того, чтобы сохранить у соперника уверенность в своих силах и, как следствие, ослабить его атаки.
Кардинал, внимательно следивший за всеми ее движениями, которые Жанна не могла сдержать, решил, что она совершенно опьянена подарком, который он ей сделал. Она и была действительно опьянена, так как этот дар превосходил не только ее надежды, но и все мечты.
Кардинал упустил из виду только одно: даже он сам стоял недостаточно высоко, чтобы удовлетворить претензии и честолюбие такой женщины, как Жанна.
У нее же, впрочем, радостное опьянение быстро рассеялось под влиянием новых желаний, сразу вступивших на место прежних.
- Ну, - сказал кардинал, наливая графине кипрского вина в маленький хрустальный бокал с золотыми звездочками, - так как вы подписали договор со мной, не дуйтесь на меня больше, графиня.
- Дуться на вас, о нет!
- Вы меня будете иногда принимать здесь без особенного отвращения?
- Я никогда не буду настолько неблагодарной, чтобы забыть, что вы здесь у себя, монсеньер.
- У себя! Что за вздор!
- Нет, у себя, всецело у себя.
- Если вы будете спорить со мной, берегитесь!
- А что случится тогда?
- Я предложу вам другие условия.
- Тогда берегитесь в свою очередь.
- Чего?
- Всего.
- Так скажите.
- Я здесь у себя.
- И...
- И если я найду эти условия неразумными, то призову своих слуг.
Кардинал рассмеялся.
- Ну вот, видите? - сказала графиня.
- Ничего не вижу, - отвечал кардинал.
- Вы видите, что вы смеялись надо мной?
- Почему?
- Однако вы смеетесь!
- Но это мне сейчас кажется вполне уместным.
- Да, вполне уместным, так как вы прекрасно знаете, что если я позову слуг, то они не явятся, - сказала графиня.
- Нет, явятся, черт подери!
- Фи, монсеньер!
- Что я такое сделал?
- Вы помянули черта, монсеньер.
- Но здесь я не кардинал, графиня; я здесь у вас, так сказать, в роли ухаживателя.
И он снова рассмеялся.
«Право, - сказала себе графиня, - это несомненно превосходный человек».
- Кстати, - сказал кардинал, как будто бы у него только что неожиданно мелькнула другая мысль, - что вы рассказывали мне прошлый раз о двух дамах-благотворительницах, о двух немках?
- О дамах, у которых был тот портрет? - переспросила Жанна, которая после того, как увидела королеву, была готова отразить неожиданное нападение.
- Да, именно о дамах с портретом.
- Монсеньер, - сказала г-жа де Ламотт, устремив взор на кардинала, - вы знаете их так же хорошо, как и я, держу пари, что даже лучше.
- Я? О графиня, вы обижаете меня! Разве вы не выразили желания узнать, кто они?
- Конечно. Ведь, мне кажется, вполне естественно желать узнать имя своих благодетельниц.
- Ну, если бы я знал, кто они, вы бы также знали это.
- Господин кардинал, я вам говорю, что вы знаете этих дам.
- Нет.
- Повторите свое «нет» еще раз, и я назову вас лжецом.
- О! А я отомщу вам за оскорбление.
- Каким это образом?
- Поцеловав вас.
- Господин посланник при венском дворе! Большой друг императрицы Марии Терезии! Мне кажется, что вы, хотя сходство невелико, должны были узнать портрет вашей приятельницы.
- Так это действительно был портрет Марии Терезии, графиня?
- Продолжайте притворяться, что не знали этого, господин дипломат!
- Ну хорошо... Если бы я, положим, и узнал императрицу Марию Терезию, то что же бы это доказывало?
- То, что, узнав портрет Марии Терезии, вы должны были догадаться, кто те женщины, которым принадлежал портрет.
- Но как я могу догадаться об этом? - спросил с некоторым беспокойством кардинал.
- Да просто потому, что портрет матери - а это портрет матери, а не императрицы, заметьте, - довольно необычно увидеть в иных руках, кроме как...
- Договаривайте.
- ... кроме как в руках дочери.
- Королева! - воскликнул Луи де Роган с такой искренней интонацией, что обманул Жанну. - Королева! Ее величество была у вас!
- Как, сударь, вы не догадались, что это была она?
- Боже мой, нет, - отвечал кардинал совершенно естественным тоном, - нет. В Венгрии портреты коронованных особ обыкновенно передаются из семьи в семью. Так, например, я, присутствующий здесь, не сын, не дочь и даже не родственник Марии Терезии, а между тем у меня есть ее портрет.
- Он при вас, монсеньер?
- Смотрите, - холодно отвечал кардинал.
И, вынув из кармана табакерку, он показал ее озадаченной Жанне.
- Итак, вы видите, - прибавил он, - что если этот портрет может быть у меня, не имеющего чести принадлежать к императорской семье, то его мог забыть у вас и кто-нибудь другой, не принадлежащий к австрийскому августейшему дому.
Жанна замолчала. Она имела все задатки дипломата, но ей не хватало практики.
- Итак, по вашему мнению, - продолжал принц Луи, - у вас была королева Мария Антуанетта?
- Да, королева с другой дамой.
- С госпожой де Полиньяк?
- Не знаю.
- С госпожой де Ламбаль?
- С красивой и очень серьезной молодой женщиной.
- Может быть, с мадемуазель де Таверне?
- Возможно; я ее не знаю.
- Но если ее величество посетила вас, то вы, значит, можете быть уверены в покровительстве королевы. Это для вас большой шаг к удаче.
- Я тоже так думаю, монсеньер.
- Ее величество, простите мой вопрос, была щедра к вам?
- Она мне дала, кажется, сто луидоров.
- О! Но ее величество не богата, особенно сейчас.
- Это лишь удваивает мою благодарность.
- И что же, она проявила к вам особый интерес?
- Да, и довольно живой!
- В таком случае все обстоит благополучно, - сказал прелат, забывая на время о покровительствуемой и задумавшись о покровительнице. - Вам, значит, остается добиться еще только одного.
- Чего именно?
- Проникнуть в Версаль.
Графиня улыбнулась.
- Не будем обманывать себя, графиня: в этом-то и заключается главная трудность.
Графиня снова улыбнулась, еще более многозначительно, чем в первый раз.
Кардинал также улыбнулся.
- Действительно, вам, провинциалкам, - начал он, - все кажется просто. Увидав Версаль с его открытыми воротами и с лестницами, по которым поднимаются люди, вы воображаете себе, что всякий, кто хочет, может отворить решетки этих ворот и подняться по этим лестницам. Видели ли вы, графиня, те чудовища из бронзы, мрамора или свинца, которые украшают парк и террасы Версаля?
- Да, монсеньер.
- Гиппогрифов, химер, горгон, вампиров и других зловредных созданий... Их там сотни. Теперь поймите же, что между государями и благодеяниями, исходящими от них, стоит в десять раз больше живых и злобных тварей, чем этих изваянных чудовищ, которые оберегают цветы сада от тех, кто хочет в него войти.
- Ваше высокопреосвященство, вероятно, не откажет мне в помощи, чтобы пройти сквозь ряды этих чудовищ, если они преградят мне дорогу.
- Я попробую, но мне это будет очень трудно. И прежде всего, если вы произнесете мое имя, если предъявите свой талисман, то после двух визитов он окажется для вас бесполезным.
- К счастью, - ответила графиня, - в этом отношении меня охраняет непосредственное покровительство королевы, и если я проникну в Версаль, то войду в него вооруженная хорошим ключом.
- Каким ключом, графиня?
- Господин кардинал, это мой секрет. Нет, я ошибаюсь: если бы это был мой секрет, я вам открыла бы его, так как не хочу ничего скрывать от моего милого покровителя.
- Вы говорите «если бы», графиня?
- Увы, да, монсеньер; это не мой секрет, и я его должна сохранить. Довольствуйтесь тем, что я скажу вам...
- Что именно?
- Что я завтра буду в Версале, меня там примут, и, могу надеяться, примут хорошо, монсеньер.
Кардинал взглянул на молодую женщину, уверенность и возбуждение которой казались ему прямым следствием ужина.
- Посмотрим, графиня, - смеясь, сказал он, - войдете ли вы туда.
- Ваше любопытство будет настолько велико, что вы прикажете следить за мной?
- Непременно.
- Я ничего не имею против.
- Итак, графиня, берегитесь... Теперь войти в Версаль для вас вопрос чести.
- В малые апартаменты - да, монсеньер.
- Уверяю вас, графиня, что вы для меня живая загадка.
- Одно из тех маленьких чудовищ, которых так много в версальском парке?
- Надеюсь, вы меня считаете человеком со вкусом, не так ли?
- Ну, конечно, монсеньер.
- Так посмотрите, я у ваших ног и целую вашу руку. А разве можно предположить, чтобы я прикоснулся своими губами к лапе с когтями и взял в руку чешуйчатый хвост рыбы?
- Прошу вас вспомнить, монсеньер, - сказала холодно Жанна, - что я не гризетка и не девица из Оперы. Это значит, что я принадлежу только себе, когда не принадлежу своему мужу, и, чувствуя себя равной любому мужчине в королевстве, я сама свободно выберу себе, когда пожелаю, того, кто сумеет мне понравиться. Итак, монсеньер, относитесь же ко мне с большим уважением: вы этим покажете, что уважаете и в себе и во мне благородство нашего происхождения.
Кардинал встал.
- Ну, - сказал он, - вы, значит, хотите, чтобы я полюбил вас серьезно?
- Я не говорю этого, господин кардинал. Но я хочу сама полюбить вас. И поверьте мне, когда это случится, если только это случится, вы без труда заметите, что я люблю вас. Я даже сама сообщу вам об этом, если вы ничего не заметите, так как я чувствую себя еще достаточно молодой и красивой, чтобы не бояться самой сделать первый шаг. Порядочный человек не оттолкнет меня.
- Графиня, - сказал кардинал, - уверяю вас, что если только это будет зависеть от меня, то вы полюбите меня.
- Увидим.
- Вы ведь уже чувствуете ко мне дружбу, не правда ли?
- Больше чем дружбу.
- Право? В таком случае мы уже на полдороге.
- Не будем мерить, сколько туазов пройдено, будем просто идти.
- Графиня, вы женщина, которую я боготворил бы...
И он вздохнул.
- Боготворили бы? - переспросила г-жа де Ламотт в изумлении. - Если бы...
- Если бы вы это позволили, - поспешил договорить кардинал.
- Я, может быть, и позволю вам это, монсеньер. Но только тогда, когда фортуна будет улыбаться мне уже достаточно долго, чтобы я избавила вас от необходимости столь поспешно преклонять передо мной колени и раньше времени целовать мне руку.
- То есть...
- Да, когда я не буду больше зависеть от ваших благодеяний, вы не станете подозревать, что я жду от ваших визитов каких-то выгод. Тогда ваши чувства ко мне станут более возвышенными. Я от этого только выгадаю, монсеньер. Да и вы ничего не потеряете.
Она снова встала, так как нарочно перед тем уселась, чтобы прочитать мораль с большей торжественностью.
- Этим, - ответил кардинал, - вы ставите меня в невыносимое положение.
- Как так?
- Вы запрещаете мне ухаживать за вами!
- Меньше всего на свете. Разве ухаживать за женщиной - значит непременно становиться перед нею на колени и целовать ей руки?
- Тогда прямо к делу, графиня. Каким же образом вы позволите мне ухаживать за вами?
- Так, чтобы это не противоречило моим вкусам и обязанностям.
- О, вы избрали две самые неопределенные области на свете.
- Вы напрасно прервали меня, монсеньер, так как я собирались добавить к сказанному еще и третью.
- Что же именно, великий Боже?
- И так, как подскажут мне мои прихоти.
- Я погиб.
- Вы отступаете?
Кардинал находился в эту минуту более во власти чар задорной соблазнительницы, нежели под влиянием своих тайных мыслей.
- Нет, - сказал он, - я не отступлю.
- Ни перед моими обязанностями?
- Ни перед вашими вкусами и прихотями.
- А доказательства?
- Говорите, чего вы желаете?
- Я хочу поехать сегодня вечером на бал в Оперу.
- Это ваше дело, графиня... Вы свободны как ветер, и я не вижу, что бы вам могло помешать отправиться на этот бал.
- Минуту. Вы узнали только половину моего желания... Другая половина заключается в том, чтобы и вы поехали со мною.
- Я! В Оперу! О, графиня!
И кардинал сделал быстрое движение, которое было бы совершенно естественно для обыкновенного смертного, но для Рогана, да еще в сане кардинала, должно было выражать крайнее удивление.
- Вот как вы стараетесь угодить мне? - спросила г-жа де Ламотт.
- Кардиналы не ездят на балы в Оперу, графиня; это так же невозможно для меня, как для вас пойти... в курительную.
- Кардиналы также и не танцуют, не правда ли?
- О нет!
- Ну, а как же я читала, что кардинал Ришелье танцевал сарабанду?
- Перед Анной Австрийской - да... - вырвалось у принца.
- Перед королевой, это правда, - повторила Жанна, глядя на него пристально. - Ну и вы, может быть, сделали бы это для королевы...
Принц, при всей своей ловкости и самообладании, не мог скрыть выступившей у него при этих словах краски на лице.
Сжалилась ли лукавая женщина над его смущением или сочла более удобным для себя не оставлять его долго в замешательстве, но она поспешила добавить:
- Как же мне, которой вы расточаете свои уверения, не быть оскорбленной, видя, что вы ставите меня ниже королевы, когда у вас просят только одного: поехать со мною скрытым от всех взоров под домино и маской. Оказав мне эту любезность, за которую я так буду вам признательна, вы помогли бы мне сделать громадный, измеряемый уже не вашими пресловутыми туазами шаг на том пути, о котором мы говорили.
Кардинал, довольный тем, что так дешево отделался, а в особенности обрадованный постоянными победами, которых хитрая Жанна позволяла ему как будто добиваться после каждой его ошибки, бросился к графине и пожал ей руку.
- Для вас, - сказал он, - я готов на все, даже на невозможное.
- Благодарю вас, монсеньер... Человек, который идет ради меня на такую жертву, - мой драгоценный друг. Я вас освобождаю от этой неприятной обязанности теперь, когда вы согласились на нее.
- Нет, нет, только тот может требовать себе вознаграждения, кто сделал свое дело. Графиня, я еду с вами, но в домино.
- Мы поедем по улице Сен-Дени, около Оперы; я в маске войду в магазин и куплю вам костюм, вы переоденетесь в карете.
- Графиня, а знаете, это будет очаровательный вечер!
- О монсеньер, ваша доброта ко мне так безгранична, что приводит меня в полное смущение. Но мне пришло в голову: может быть, в вашем доме, в особняке Роган, ваше сиятельство найдет домино, которое будет более в вашем вкусе, чем то, которое мы собираемся купить?
- Вот непростительное коварство, графиня! Если я еду на бал в Оперу, то верьте одному...
- Чему?
- Что я буду так же удивлен, увидев себя там, как и вы, когда ужинали вдвоем с другим мужчиной, а не с вашим мужем.
Жанна поняла, что на это нечего возразить, и только поблагодарила его.
К дверям домика подъехала карета без гербов на дверцах, приняла двух беглецов и крупной рысью понеслась к бульварам.