Ожерелье королевы

Вот что произошло за занавесками окна.
Сначала Босир удивился, увидев, что за ним запирают дверь на ключ; затем изумился тому, что мадемуазель Олива́ кричит так громко, и, наконец, еще более был поражен, когда, войдя в комнату, не нашел там своего страшного соперника.
Он стал искать его, грозил, кричал: если этот человек прячется, то, значит, боится его, а если он боится, то победа на стороне Босира.
Олива́ заставляла его прекратить эти поиски и отвечать на ее вопросы.
Босир, видя, что с ним грубо обращаются, в свою очередь повысил голос.
Олива́, уже не чувствовавшая себя виновной, так как доказательства исчезли - quia corpus delicti aberat, по выражению закона, - стала громко кричать; Босир, решив заставить ее замолчать, хотел закрыть ей рот рукой или, вернее, попытался показать, что хочет это сделать.
Но эта была его ошибка: Олива́ поняла по-своему этот примирительный жест Босира. Навстречу его руке, приближавшейся к ее лицу, она выставила свою руку, столь же ловкую и быструю, какой была недавно шпага незнакомца.
Эта рука внезапной квартой и терцией парировала движение противника и, размахнувшись, ударила Босира по щеке.
Босир ответил боковым ударом правой руки, который заставил опуститься обе руки Олива́ и скандальным образом вызвал яркую краску на ее левой щеке.
Вот это-то момент их беседы и уловил незнакомец, спускаясь с лестницы.
Объяснение, начатое таким образом, всегда влечет за собой скорую развязку; но тем не менее всякая развязка, - даже самая хорошая, - чтобы быть драматичной, требует долгих приготовлений.
Олива́ в ответ на пощечину Босира пустила в него тяжелым и опасным метательным снарядом - фаянсовым кувшином; Босир ответил ей на это при помощи мулине тростью, которая разбила на пути несколько чашек, сломала свечу и наконец опустилась на плечо молодой женщины.
Взбешенная, она прыгнула на Босира и схватила его за горло. Несчастному поневоле пришлось ухватиться за то, что ему попалось под руку на угрожавшей его жизни Олива́.
Он разорвал ее платье. Олива́, оскорбясь за себя и жалея платье, выпустила добычу; Босир не устоял на ногах и отлетел на самую середину комнаты. Естественно, он поднялся с пола еще более рассерженный.
Но так как сила неприятеля измеряется его способностью к самообороне и даже победитель уважает ее в противнике, то Босир, возымевший немалое почтение к Олива́, снова вернулся к словесной форме переговоров.
- Вы зловредное создание, - начал он, - вы разоряете меня.
- Нет, это вы меня разоряете, - ответила Олива́.
- О, я ее разоряю, когда у нее ничего нет!
- Скажите лучше, что у меня теперь больше ничего нет. Скажите, что это вы продали, проели, пропили и проиграли все, что у меня было.
- И вы смеете попрекать меня моей бедностью?
- А почему вы бедны? Это порок.
- Я сумею разом избавить вас от всех ваших пороков.
- Побоями?
И Олива́ потрясла в воздухе тяжелыми каминными щипцами, что вынудило Босира отступить назад.
- Вам не хватало только одного: взять себе любовников, - продолжал он.
- А как вы назовете тех негодниц, которые сидят около вас в притонах, где вы проводите дни и ночи?
- Я играю, чтобы иметь средства к жизни.
- И вы делаете это очень удачно: мы умираем с голоду. Прекрасное ремесло, нечего сказать!
- А вы, с вашим ремеслом, рыдаете, когда вам порвут платье, так как у вас нет денег, чтобы купить другое. Прекрасное ремесло, черт возьми!
- Получше вашего! - в бешенстве воскликнула Олива́. - И вот вам доказательство.
И она выхватила из кармана горсть золота, которую швырнула на пол.
Луидоры покатились со звоном и рассыпались в разные стороны: одни запрятались под мебель, другие продолжали катиться ребром до самых дверей, третьи, наконец, сразу, как бы обессилев, упали плашмя; изображенные на них лица сверкали золотыми блестками.
Когда Босир услышал этот металлический дождь, застучавший по дереву мебели и полу комнаты, он почувствовал нечто вроде головокружения; пожалуй, было бы вернее сказать, нечто вроде угрызений совести.
- Луидоры, двойные луидоры! - воскликнул он, остолбенев.
Олива́ держала в руке другую пригоршню монет. Она швырнула их в лицо и в протянутые руки Босира, совершенно ослепленного этим потоком золота.
- О-о! - воскликнул он. - Да она богата, эта Олива́!
- Вот что мне приносит мое ремесло, - цинично произнесла она, отталкивая резким ударом туфли золото, которым был усеян пол, и Босира, ставшего на колени, чтобы подобрать монеты.
- Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать... - считал он, весь дрожа от радости.
- Негодяй! - произнесла Олива́.
- ...девятнадцать... двадцать один, двадцать два...
- Трус!
- ... двадцать три, двадцать четыре... двадцать шесть.
- Подлец!
Слышал ли Босир эти слова или покраснел сам по себе, но он поднялся с пола.
- Итак, - сказал он настолько серьезным тоном, что ничто не могло быть комичнее, - итак, мадемуазель, вы делали сбережения, лишая меня самого необходимого?
Олива́, смутившись, не нашлась, что ответить.
- Итак, - продолжал негодяй, - вы предоставляли мне ходить в изношенных чулках, в порыжевшей шляпе, в платье с вытертой и разорванной подкладкой, а сами берегли эти луидоры в своей шкатулке? Откуда у вас эти деньги? Они остались от распродажи моих вещей, когда я соединил свою злосчастную судьбу с вашей!
- Мошенник! - прошептала тихо Олива́.
И она бросила на него взгляд, исполненный презрения. Но Босир нисколько не смутился.
- Я прощаю вам, - сказал он, - не вашу жадность, но вашу бережливость.
- А вы только что хотели меня убить!
- Я был прав тогда, но был бы не прав теперь.
- Почему это, скажите на милость?
- Потому что теперь вы настоящая хозяйка, вы вносите свою долю в хозяйственные расходы.
- Я вам повторяю, что вы негодяй!
- Моя маленькая Олива́!
- И вы отдадите мне назад это золото!
- О, дорогая моя!
- Вы мне отдадите его, или я вас проколю насквозь вашей же шпагой.
- Олива́!
- Да или нет?
- Нет, Олива́; я никогда не соглашусь на то, чтобы ты проколола меня шпагой.
- Не двигайтесь же, или вы погибли. Деньги!
- Отдай мне их.
- А, подлец, а, низкое созданье! Вы выпрашиваете, вымаливаете у меня плоды моего дурного поведения! И он называет себя мужчиной! Я всегда их презирала, презирала всех, слышите? И того, кто дает, еще больше, чем того, кто получает.
- Тот, кто дает, - торжественно вставил Босир, - может давать и счастлив этим. Я тоже вам давал, Николь.
- Я не хочу, чтобы меня называли Николь.
- Простите, Олива́. Итак, я говорил, что я давал вам, когда мог.
- Необыкновенная щедрость! Серебряные серьги, шесть луидоров, два шелковых платья, три вышитых платка.
- Это много для солдата.
- Молчите... Эти серьги вы украли у кого-нибудь, чтобы подарить мне; луидоры вы взяли в долг без отдачи; шелковые платья...
- Олива́, Олива́!
- Отдайте мне мои деньги.
- Что ты желаешь взамен их?
- Вдвое больше.
- Хорошо, - серьезным тоном сказал негодяй. - Я иду играть на улицу Бюсси и принесу тебе не только вдвое, а впятеро больше.
И он сделал два шага к двери. Но Олива́ схватила его за полу поношенного кафтана.
- Ну, - сказал он, - вот кафтан и разорван.
- Тем лучше, вы достанете себе новый.
- Шесть луидоров, Олива́, шесть луидоров! К счастью, банкометы и игроки на улице Бюсси не очень строги насчет одежды.
Олива́ спокойно взялась за другую полу его платья и оторвала ее. Босир пришел в ярость.
- Тысяча дьяволов! - воскликнул он. - Ты наконец дождешься, что я тебя убью! Хорошенькое дело, эта негодяйка еще будет раздевать меня! Я не могу выйти из дому.
- Наоборот, вы сейчас же уйдете.
- Это было бы интересно: без кафтана?
- Наденьте зимний плащ.
- Он в дырах, весь залатан!
- Так не надевайте его, если не хотите, но вы должны уйти.
- Никогда.
Олива́ взяла оставшиеся у нее в кармане золото, приблизительно сорок луидоров, и стала подбрасывать их в руках.
Босир едва не потерял рассудка. Он снова стал на колени.
- Приказывай, - сказал он, - приказывай.
- Вы сейчас же и быстро отправитесь в лавку «Капуцин-волшебник» на улице Сены; там продают домино для маскарадов.
- Ну?
- Вы купите мне полный костюм, маску и чулки под цвет.
- Хорошо.
- Для себя возьмете черное домино, а для меня - белое атласное.
- Да.
- Я даю вам на это только двадцать минут.
- Мы пойдем на бал?
- Да, на бал.
- А затем ты меня поведешь ужинать на бульвар?
- Конечно, но с одним условием.
- Каким?
- Вы будете мне повиноваться.
- О, всегда и во всем!
- Ну так покажите ваше усердие.
- Бегу.
- Как, вы еще не ушли?
- А деньги на расход?..
- У вас есть двадцать пять луидоров.
- Как двадцать пять луидоров? Откуда вы это взяли?
- Да те, которые вы подобрали с полу.
- Олива́, Олива́, это нехорошо.
- Что вы хотите этим сказать?
- Олива́, вы мне их подарили.
- Я не говорю, что вы их не получите; но если бы я вам их дала сейчас, вы больше не вернулись бы. Ну, идите и возвращайтесь скорее.
- Она права, черт возьми! - сказал несколько сконфуженный мошенник. - Я действительно не хотел больше возвращаться.
- Через двадцать пять минут, слышите? - крикнула она.
- Повинуюсь.
В это-то время лакей, стоявший на своем наблюдательном посту под аркой, находившейся против окон, увидел, что один из силуэтов исчез.
Это удалился г-н Босир, который вышел из дому в платье с оторванными полами, но с дерзко раскачивавшейся шпагой; рубашка выбивалась у него из камзола, как было принято во времена Людовика XIII.
Пока этот бездельник шел к улице Сены, Олива́ поспешно набросала записочку с кратким отчетом о всем происшедшем:
«Мир подписан, раздел произведен, бал принят. В два часа мы будем в Опере. У меня будет белое домино, а на левом плече бант из голубых шелковых лент».
Олива́ обернула этой бумажкой обломок разбитого фаянсового кувшина, высунулась в окно и бросила записку на улицу.
Слуга бросился к ней и, подняв ее, убежал.
Между тем г-н Босир вернулся не более как через полчаса в сопровождении двух приказчиков, которые несли купленные за восемнадцать луидоров два очень изящных домино из магазина Капуцина-волшебника, искусного мастера, поставщика ее величества королевы и придворных дам.