Там, где началась трагедия

Никто из былого

Он открыл глаза. Вернее, один глаз. Его толкнули, когда он попытался встать, чтобы лежал дальше. 

— Не стоит, молодой человек, — посоветовал грубоватый низкий голос. Он уставился на его обладателя. В возрасте, одет богаче, чем сам мальчишка, но не так шикарно, как это делали настоящие богачи. От мужчины пахло лекарствами и травами. Рядом стоял мальчик чуть постарше его самого. Стоял напротив в подраной мантии и скрывал руки под ней. Взгляд его был обеспокоенным. Маленький мальчик знал его — этот пацан часто заглядывал к ним, принося еду, немного монет, лекарства. Да, Пламя часто болел — вечно кашлял, и кашлял прямо огнём! Ха-ха... «Стоп. Нет. Пламя!» — он уставился в потолок левым глазом, резко ощутив всё, чего смог избежать после потери сознания. Боль. Очередной шок. Жар.

— Ему плохо... — бормотал маленький Ной, подходя в мальчику и укрывая его одеялом. Лапы вместо рук его были уродливы, но спасённый мальчик к ним давно привык. Ведь Ной спасал его семью.

— Я вижу, Ной. Твои диагнозы весьма точны, — немного язвительно заметил врач, но улыбнулся нелюдю и похлопал его по макушке. — Отойди, надо дать ему отдохнуть и ещё лекарств. Сменить швы. Сделать укол.

Ной согласно кивнул и бросился к столу, на котором были разложены различные микстуры и приспособления. 

— Пламя... Дождь... Они... они... я...

Мужчина поднял руку, перебивая его:

— Дитя, твоя сестра жива. У неё дар защиты, она смогла скрыть вас своей магией и унести из того дома  и от стражи, хотя какая это «стража», если они только разрушают, а не сторожат... Я отвлёкся. Так вот, Дождь жива. Но Пламя Феникса...

Маленький мальчик сглотнул, закрывая глаз и постарался проглотить слёзы, спрятать боль в глубине себя, но у него не получалось. Врач сочувственно поджал губы.

— Его звали Угасшее Пламя. Вот как его звали!

Из-за сорвавшегося полу-крика мальчик дёрнулся от резкой боли по всему лицу. 

— Он ему башку снести хотел, но промазал... Вот ведь дурень, вот ведь дурень... — доносилось до них тихое бормотание Ноя, который что-то искал на столе. Видимо, он говорил про солдата, который нанёс мальчику такую страшную рану. Прямо на всё лицо.

Врач вздохнул и нахмурился.

— Твоего брата звали Пламя Феникса, и ты это знаешь. Я не хочу знать и слушать об этих изменениях имён после становления Падшим. Это глупо.

При слове «Падший» маленький нелюдь вздрогнул, а раненый — отвернулся. 

Вскоре к ним с врачом вернулся Ной с ватой, лекарствами и шприцем, принёс иголку и нить. Вколов больному морфий, врач принялся снимать старые швы, наложенные на шрам на лице маленького мальчика, который, скорее всего, останется у него на всю жизнь.

Когда мальчик очнулся, рядом был только паренек едва старше его с веснушчатым лицом, бирюзовыми глазами и тёмными волосами. Вместо рук у него были огромные лапы с острыми когтями — магия какая-то, что он с ними так ловко управлялся. Ной попросил его не дёргаться, ведь не так давно ему наложили новые швы. 

Мальчик понял, что ослеп на один глаз. Его это мало волновало. Вдали сидела маленькая девочка — в отличие от двух братьев её волосы были в мать, тёмно-синие. Дождь болтала ногами, тихо напевая что-то, но когда маленький Ной обернулся и подозвал её, девочка радостно вскочила и поскакала к братцу.

— Дождь... — облегчённо бормотал мальчик, приподнимаясь, чтобы разглядеть сестрёнку. — Ты... не обожглась? Всё хорошо? А... Пламя...

Она аккуратно обняла его, но отстранившись, шмыгнула носом.

— Пламя... ушёл. Он не вернётся... Его, должно быть, унесло само пламя. Это хорошо, что он ушёл вместе со своей родной стихией.

Дождь натянуто улыбнулась, стараясь заразить этим и выжившего брата. Ей совсем не хотелось плакать сейчас — ей хотелось помочь своему последнему члену семьи. На его лице образовался отвратительный шрам, а правый глаз был зашит, но она не боялась внешнего уродства. Намного страшнее была внутренняя гниль. Которую не увидеть сразу. 

Ной отошёл, оставляя их наедине, но следя цепким взглядом за больным, так как он ещё был слаб. 

Мальчик уронил голову на подушку, набитую сеном и перьями. Не самое удобное лежбище. 

Он закрыл глаза, позволяя сестренке гладить его по волосам, как кота, и пусть себе говорит что-то. Было всё равно, главное, что хотя бы она жива и почти не поранилась. По крайней мере не так сильно, как он сам.

И не так сильно, как его поранил Пламя. Своей смертью. Может быть, это потому, что они с братом были ближе, а может, потому, что она не видела, как его убили. Не слышала, что кричал именно он. Этого предсмертного крика...

Мальчик сощурился будто от боли — это и было болью. Уши словно заложило, и голос Дождь, которая уже подзывала Ноя для помощи, был словно вдалеке. Он попытался открыть глаза, но веки не поднимались. И он провалился не в сон, а, скорее, вникуда. 

Пламя был мальчишкой с ярко-алыми волосами, светло-зелеными глазами и тёплой улыбкой. Он всегда пекся о своем брате и сестре, понимая, что доля им выпала нелегкая. Родителей никогда не было дома, так что за старшего всегда был Пламя. Он играл и обучал драться на мечах брата, учил сестру играть на фортепиано и арфе, или наоборот. Он вообще на удивление многое умел, хотя и не всё, чего хотелось бы. 

Жили они так мирно какое-то время, но Пламя Феникса был законным наследником престола, он был принцем мира летописей и хроник. Соседний с этим мир – мир сказок, где король правил не особо дружелюбный. Он вечно настаивал, что его сын, Принц, обязан быть властителем и сказок, и летописей. Пламя Феникса был против — ему необходимо было прокормить брата и сестру, а потому цель непременно стать во главе своего королевства являлось важной задачей — да и народ он свой бросать не собирался. 

Но однажды Пламя Феникса ушёл на политическую встречу и вернулся с новым именем. 

Угасшее Пламя. Он объяснил сестре и брату, что это имя Падшего, того, кто потерял ключ от своей сказки или летописи. Ключ был украден, но даже так король сказок не успокоился и открыл охоту на всех детей королевской крови. Что случилось с их родителями — неизвестно до сих пор. Возможно, что их нашли и убили. 

Но Пламя не сдавался — пускай королевство их было слабее, чем мир сказок, в сердце Пламени было намного больше любви и желания защитить свою семью. Они кочевали с места на место, из дома в дом. Но однажды их нашли. И Угасшее Пламя угасло навсегда. 

Дождь внешностью больше похожа на их мать, а вот Пламя и его младший брат — на отца. У них были огненно-рыжие волосы, алые, и зеленые глаза. Дождь носила неровное каре, а глаза её разились серостью из-за слепоты. Но Дождь обладала необыкновенной силой — когда шел дождь, её глаза становились зрячими, и пока он длился, девочка всё видела, весь мир. Она также умела создавать защитные барьеры, переносящие в иное пространство. Сама она называла это «зеркальным отражением». Мол, из воды она создает щит, по конструкции напоминающий стекло зеркала, а зеркало это обладает свойством портала. Уникальная сила. 

Пламя владел огнем. Эта стихия верно подчинялась ему, пускай его руки и были порою обожжены, огнем он распоряжался превосходно. А вот младший братец... Его способности были пугающими и совсем не подходили его тогдашнему имени. От его слов становилось немного дурно, поэтому Пламя хотел научить его быть добрым и готовым к жизненным трудностям, но не успел. Стало ли это его роковой ошибкой?

Он видел образы. Пламя улыбается, сидя на траве с деревянным мечом в руке. Заточенная деревяшка и в ручках маленького брата прислоняется к шее Пламени, а мальчик смущённо, но взглядом победителя смотрит на старшего брата. 

— Ты молодец, но в следующий раз я не пощажу тебя, мелкий проныра. Меня Дождь отвлекла!

— Ну да, признай просто, что я хоть в чём-то лучший!

Пламя засмеялся. 

Перед его взором возникли ладони Пламени. В них трещал огонь. 

— Огонь — не только разрушение, но и жизнь. Как звёзды, которые ты так любишь. Ты знал, что когда мы смотрим на звёзды, мы видим их уже из будущего, а некоторые видим и мёртвыми? То есть глядя на звёзды, засматриваемся в прошлое.

Маленький мальчик удивлённо слушал все эти факты, поражаясь, неужто это правда? 

Но он, принц мира летописей и хроник, почти всегда говорил правду. И правда эта, как оказалась, далеко не всегда была уродливой. Часто все эти правдивые замечания напротив придавали сил, открывали глаза на реальность. Правда делает людей сильнее. Хотя ложь мы тоже привыкли использовать во благо. 

Маленький мальчик осторожно протянул руку к огню в руках Пламени. 

— Эй, осторожнее. Огонь, всё же, способен и обжечь.

Младший брат нехотя одёрнул руку, а после это воспоминание тоже растворилось. 

Он открыл глаза. Вернее, один — правый вновь был зашит. Скорее всего это врач сделал во избежание попадания инфекций, да и глаз, скорее всего, был сильно повреждён. 

Ноя не было. И Дождь. И доктора. Комната была пуста. Он медленно сел и огляделся — домик старый, видимо, скрыт от людских глаз. Шторы завешены, значит, они всё же где-то, где обитают живые люди, но куда стража не доберётся сразу — деревня, к примеру. Мальчик опустил ногу, потом вторую, а затем он встал. Перед глазами заплясали мошки, но головокружение относительно быстро прекратилось. Мальчик прошёл к столу и схватил оставленную на нём фляжку с водой, полностью её осушив. Он, с непривычки жмуря левый глаз, пытался найти что-то интересное. Детское любопытство проснулось в нём сразу, да и отвлечься от мыслей о Пламени ему очень хотелось.

«Ох, нет. Пламя. Пламя...», — мальчишка сел на стул, хватаясь цепкими пальцами за дерево. «Пламя... Как ты... Нет. Его нет», — эти мысли продолжали преследовать его. 

Выглянув через шторы, он понял, что была ночь. Скорее всего скоро кто-то придёт — но почему-то видеть кого-либо страшно сильно не хотелось. И... немного хотелось одновременно. Но не кого-то. А кого-то особенного. Пламя...

Мальчик ударил кулаком по столу, быстро пожалев об этом — было больно. Он издал звук недовольства, потряхивая рукой, чтобы она быстрее отошла. Он уже более аккуратно погладил ладонями стол, чувствуя кожей все изъяны на поверхности дерева. Встал, опираясь на него ладонью, и подошёл к окну. Мальчик дотронулся рукой до лица. Неровности на дереве были очень похожи на шрам, изуродовавший его — такие же кривые и резкие были эти полосы на дереве, только на лице ребёнка, казалось, всё было намного хуже. «Трещина, а не неровность, скорее всего», — подумал тот, снимая с глаза наложенные на него различные ватки и повязку и дотронулся. Он нахмурился и подумал — да с какого перепугу он не сможет посмотреть хотя бы в последний раз на мир двумя глазами, так же, как и вместе с братом? Мальчик схватил с полки ножницы и начал аккуратно разрезать швы, наложенные на его глаз. Потекла кровь, он застонал сквозь зубы, но мальчишка продолжал смотреть в своё отражение в стекле окна. Кровь стекала по его щеке, подобно слезам, и он чувствовал привкус меди на своих губах. А когда наконец закончил, вытирая кровь рукавом кофты, он понял, что глаз действительно лучше выглядит зашитым. Даже в отражении в окне было видно, что смотрится всё весьма плачевно. Ему стало немного страшно — если так легко потерять один глаз, что же случится, когда он потеряет и второй? 

Нет. Этого раза просто не будет.

Он вновь промокнул от крови лицо, отложил ножницы и отодвинул шторы от окна, вставая на тумбочку. В ночи зазывно мерцали звёзды, открывая возможность фантазировать насчёт иных, подобно миру сказок и летописей, миров, на счёт того, что душа его брата где-то там, смотрит на него, что жизнь не безысходна и всему есть своё объяснение и свои причины. Небо было синеватым, и он не мог назвать это тьмой — скорее это была какая-то светлая тьма, не такая, как ночью в комнате, к примеру, и не такая, как тьма в лесу. Небо будто освещалось и защищалось звёздами, и мальчик невольно вспомнил слова Пламени.

— Что ж, одни мертвецы, по крайней мере, всегда со мной, — мальчик смотрел, как некоторые звёзды подмигивают ему. — Спокойной ночи, прекрасные умершие.

У двери послышались шаги и в комнату вошёл доктор, до глубины души пораженный тем, как мальчик, широко распахнув оба глаза, смотрит в звёздное небо, не замечая боли на лице и более страшную — в его душе. 

Они стояли вместе с Дождь над трупом их брата — Угасшего Пламени, до становления Падшим которого именовали Пламя Феникса. Маленький мальчик упал на колени, закрывая открытые глаза брата дрожащими пальцами. 

Его магия жила и после смерти, так что тело не сгорело в пожаре, а солдаты не додумались проверить всё сразу же — брат с сестрой успели вытащить тело Пламени не без помощи доктора и Ноя. Мальчик не имел понятия, откуда взялся этот Ной — но он всегда помогал нуждающимся и многое знал, почти как Пламя, но всё же знания его были совсем иными. 

Светало. Наступило время, чтобы прощаться с ним. Врач и Ной стояли поодаль, чтобы не мешать детям проститься с родным. 

Солнце поднималась, но вот личное солнце для Пламени сейчас, напротив, садилось. Солнце его жизни село, и вряд ли когда-нибудь для его души снова настанет день.

Маленький мальчик со шрамом на лице, зашитым глазом и повязкой на нём, временной, как уверял доктор, наклонился над лицом старшего брата, жмурясь и стараясь не обронить слёз при сестре.

Он действительно очень старался, но то чувство, когда ты теряешь самого близкого, которому нельзя дать ни названия, ни описания, овладевает тобой, и ты уже ничего не можешь с этим поделать. Он схватил рубаху Пламени, прямо как тогда, когда он только-только умер, и всё-таки одна капля упала рядом с ледяной рукой трупа. 

«Закрой глаза, солнце садится. Ты будешь в порядке, теперь никто не сможет причинить тебе боль. Когда наступит утро, ты и я будем целы и невредимы».²

Мальчик не сдержался, и сжимая зубы, чтобы не захныкать и плакать беззвучно, смотрел, как ещё одна капля падает на землю возле Пламени. 

Война, которую устроил этот бесчувственный король... Неужели ему было плевать на детей? Потерянных детей, ни в чём невиновных? Он же и так сделал наследника Падшим, но ему было недостаточно. Он развязал войну и намеревается захватить их мирок, намеревается уничтожить его, как он уничтожил жизнь в глазах Пламени.

«Не смей выглядывать в окно, там всё в огне, за этой дверью продолжает бушевать война... Держись за эту колыбельную, даже когда музыка умолкнет».³

Дождь тихо напевала какую-то грустную колыбельную, стоя рядом с ними. Маленький мальчик хрипло подпевал ей, вспоминая о том, как Пламя любил музыку. 

«Закрой глаза, солнце садится. Ты будешь в порядке, теперь никто не сможет причинить тебе боль. Когда наступит утро... Ты и я будем целы и невредимы».⁴

Оранжевый восход осветил окрестности, прогоняя прочь невинную тьму. Подул тёплый ветер, ероша волосы как на головах живых, так и на макушке мёртвых. 

Маленький мальчик низко нагнулся, носом уткнувшись в грудь брата, и теперь плакал уже открыто, пускай и старался делать это тихо. 

Когда он взял себя в руки и поднял лицо, одна капля упала на щеку Пламени, и едва заметная искорка от этой капли вдруг разгорелась и всё тело юноши обратилось в пепел, сгорев в быстрой вспышке огня. Младший брат в ужасе отпрянул, падая в траву, а врач и Ной поспешили к ним. 

— Что такое? — голос доктора явно был встревожен. Дождь лишь, приоткрыв рот, пыталась понять, что произошло. Она тоже отпрянула вовремя от костра, возникшего из тела Пламени.

— Он... это...

Мальчик, неуклюже подползая, зарылся рукой в пепел и пропустил его сквозь пальцы. 

— Это... Пламя...

Врач присел и задумчиво разглядывал пепел. Мужчина еле заметно улыбнулся. 

— Так вот на что он «Пламя Феникса», верно, малыш?

Мальчик испуганно и непонимающе смотрел на взрослого, но тот лишь потрепал его по волосам. 

— Развей пепел по ветру, как пелось в старых песнях, дитя. И все печали пусть унесут эти останки, — он похлопал Ноя по плечу, веля ему отойти, и спустится со склона.

— Пламя, — мальчик смотрел в свои ладони, вспоминая, как его старший брат показывал ему огонёчек в своих ладошках. Теперь в его руках был сам... Пламя. — Ты нужен мне, — тихо заключил он, поднимая ладони и позволяя пеплу лететь по ветру. — Ты нужен этому миру, — добавил мальчик, сдувая остатки с рук.

Дождь подошла к нему, и, постояв рядом несколько долгих мгновений, наконец бросилась в объятия. Маленький мальчик невольно улыбнулся, понимая, что за старшего теперь он.

— Мы обязательно увидим его когда-нибудь. А пока что будем стараться как можно дольше не попадать на тот свет, — он обнял в ответ сестру, позволяя ей плакать в его кофту.

Ему нравилось быть сильным. Потому, он решил, что больше не маленький мальчик. Скорее всего, отныне он уже взрослый юноша. 

Который познал вкус утраты и готов к следующим испытаниям. Он посмотрел на взошедшее солнце.

— Закрой глаза. Когда наступит утро, мы будем целы и невредимы.

И наступило утро.

[Примечания:

2, 3, 4: Sam Tsui (original by Taylor Swift) – Safe & Sound].