Глава двадцать первая
Прошло несколько дней с той ночи, когда Лейла выплеснула ему в лицо правду о своей смерти и перерождении. В доме воцарилась странная, звенящая тишина. Джамал не уехал, не заперся в офисе, но он превратился в тень, которая бродила по коридорам, боясь столкнуться с реальностью.
Он избегал её. Профессионально, почти отчаянно.
Если они оказывались в одной комнате, Джамал тут же находил повод уйти. Если Лейла заходила на кухню, он оставлял чашку недопитого кофе и скрывался в саду. Его хваленая уверенность испарилась, оставив после себя лишь пепел стыда.
В один из вечеров Лейла поймала его в библиотеке. Он стоял у окна, глядя на закат, и его плечи казались непривычно сутулыми.
— Джамал, — тихо позвала она.
Он вздрогнул, но не обернулся. Его пальцы судорожно сжали край подоконника.
— Да, Лейла. Тебе что-то нужно? — голос был сухим, надтреснутым, лишенным той властности, к которой она привыкла за «шесть лет»
— Мне нужно, чтобы ты перестал бегать от меня по собственному дому. Мы должны поговорить о том, что будет дальше.
Джамал наконец заговорил, но его взгляд был прикован к корешкам книг на полке. Он смотрел куда угодно: на ковер, на свои ладони, на пылинки в воздухе, но только не на неё. Ему казалось, что если он встретится с её карими глазами, он снова увидит в них тот полет с лестницы.
— Я не знаю, как на тебя смотреть, — глухо произнес он. — Каждый раз, когда я вижу твое лицо, я вспоминаю свои руки... те руки из твоего «будущего». Я смотрю на тебя и вижу не жену, а свою жертву.
Лейла сделала шаг ближе, пытаясь поймать его взгляд, но Джамал резко отвернулся, пряча лицо в тени.
— Посмотри на меня, Джамал. Я здесь. Я жива.
— В том-то и дело, — он горько усмехнулся, всё еще глядя в пол. — Ты жива вопреки мне. Ты — чудо, которого я не заслужил. Я не могу смотреть на тебя и не думать о том, каким монстром я могу стать. Каждое твоё слово о том дне... оно выжигает во мне всё живое.
Он прошел мимо неё к двери, так и не подняв глаз.
— Прости. Мне нужно время. Я просто... я боюсь увидеть в твоих глазах приговор, который я сам себе вынес.
Дверь тихо закрылась. Лейла осталась стоять в сумерках библиотеки. Она понимала: его молчание и этот опущенный взгляд были болезненнее любого крика. Джамал тонул в собственном раскаянии, и самая большая ирония заключалась в том, что теперь уже он стал тем, кто боялся сделать шаг к ней.