Леила

Это были годы, когда Лейла добровольно сжигала себя, чтобы согреть человека, который был холоднее льда. Каждый её день в «той» жизни был похож на затяжной прыжок в пропасть.
Утро несбывшихся надежд
Лейла вставала в пять утра. Она сама шла на кухню, отодвигая слуг, и готовила завтрак, который Джамал любил в детстве: тончайшие оладьи с домашним инжирным вареньем. Она сервировала стол так, будто ждала короля.
Когда Джамал спускался, он даже не садился. Он поправлял галстук перед зеркалом, бросая холодный взгляд на накрытый стол.

— Я позавтракаю в офисе, — бросал он, не глядя на неё.
— Но Джамал, я приготовила те самые... — начинала она, делая шаг к нему.
— Я просил тебя об этом? — он оборачивался, и в его черных глазах была такая бездна презрения, что Лейла застывала на месте. — Перестань играть в идеальную жену. Мы оба знаем, как ты получила это кольцо.
Он уходил, громко хлопая дверью, а Лейла оставалась стоять посреди пустой столовой. Она медленно садилась и ела эти оладьи, глотая слезы, которые делали еду горькой.

Единственным спасением была Патя. Они часто встречались в тихом парке или на набережной, где Лейла могла снять маску «счастливой невестки».
— Он даже не смотрит на меня, Патя, — шептала Лейла, судорожно сжимая стакан с остывшим чаем. — Вчера я надела то синее платье, которое он хвалил когда то на Хаве. Я зашла в кабинет, хотела просто спросить, как прошел день... А он, не поднимая головы от бумаг, сказал: «Выйди и закрой дверь, от твоих духов голова болит».
Патя хватала её за руки, в её глазах была ярость:
— Лейла, очнись! Ты губишь себя. Ты красавица, ты умница, а он топчет тебя каждый день. Уйди от него!
— Не могу, — Лейла качала головой, и её карие глаза наполнялись болью. — Я люблю его с того дня, как он защитил меня в приюте от старших мальчишек. Я верю, что тот Джамал еще там, внутри. Просто он ослеп от горя по Хаве. Я отогрею его, Патя. Обязательно отогрею.

Когда становилось совсем невмоготу, Лейла ехала к Фатиме-ханум. Она садилась у её ног на мягкий ковер, кладя голову на колени женщине, которая стала ей матерью.
— Мама, почему сердце такое упрямое? — спрашивала она, пока Фатима гладила её по волосам.
— Доченька, Джамалу нужно время. Он всегда был сложным мальчиком, — вздыхала Фатима, но в её голосе слышалась тревога. — Ты только не сдавайся. Твоя доброта победит его гнев.
Лейла кивала, цепляясь за эти слова как за спасательный круг. Она не рассказывала матери, что Джамал не заходит в её спальню. Не рассказывала, что он иногда возвращается поздно и пахнет чужим парфюмом, лишь бы задеть её. Она лгала всем, включая себя, что «всё наладится».
Один раз, за год до той роковой лестницы, Лейла решилась на отчаянный шаг. Она украсила спальню свечами, надела самое красивое белье и ждала его. Джамал зашел, обвел комнату взглядом и... просто рассмеялся. Это был страшный, сухой смех.
— Ты серьезно думаешь, что свечи заставят меня забыть, что из-за тебя Хава гниет в земле? — спросил он. — Ты вызываешь у меня только жалость, Лейла. Спи одна.
В ту ночь она проплакала до рассвета, кусая подушку, чтобы слуги не услышали её воя. Она еще не знала, что через год этот холод превратится в ярость, которая столкнет её с лестницы, даря шанс на новую, настоящую жизнь.