Глава четырнадцатая
Родители проводили их до дверей комнаты, которую когда-то называли «гостевой», но которая за годы превратилась в личную крепость Джамала и Лейлы. Здесь всё пахло детством: старое дерево мебели, книги, которые они читали по очереди, и вид на тот самый сад, где они когда-то прятались от домашних учителей.
Как только дверь закрылась, смех мгновенно стих. Лейла почувствовала, как комната стала катастрофически тесной.
— Я лягу на диване, — быстро сказала она, не глядя на Джамала, и начала суетливо поправлять декоративные подушки.
— Лейла, хватит, — его голос был тихим, лишенным привычной стали. — Диван здесь такой узкий, что ты проснешься с разбитой спиной.
Он подошел к ней сзади. Лейла замерла, чувствуя его тепло. В этой комнате, под защитой родительских стен, всё казалось другим. Здесь не было места для Хавы, для измен и для той страшной лестницы. Здесь они были просто Джамалом и Лейлой.
Он аккуратно развернул её к себе за плечи. Его пальцы скользнули по ткани её сарафана, и он заставил её поднять глаза.
— Посмотри на меня, — попросил он. — В ту ночь в ресторане ты сказала, что я люблю свою скорбь больше, чем живую женщину. И ты была права. Я так долго строил из себя жертву твоих интриг, что не заметил самого главного.
Лейла едва дышала. Она ждала подвоха, новой манипуляции, но взгляд Джамала был обезоруживающе честным.
— Я злился на тебя все эти годы не потому, что ты подставила Хаву, — Джамал горько усмехнулся. — Я злился, потому что ты знала меня лучше всех. Ты видела меня слабым, ты видела меня настоящим. И я боялся, что если подпущу тебя ближе, ты увидишь, как сильно я в тебе нуждаюсь.
Он взял её руки в свои и прижал к своей груди, туда, где бешено стучало сердце.
— Все эти недели, пока ты была «другой», я сходил с ума. Я понял, что Хава — это просто красивая картинка, которую я придумал, чтобы убежать от реальности. А реальность — это ты. Твой смех в кухне со слугами, твоя забота, когда я был «ранен»... Твоя готовность пожертвовать своей правдой ради моих родителей.
Он склонился ниже, касаясь своим лбом её лба.
— Я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я знаю, что вел себя как чудовище. Но дай мне шанс. Не той Лейле, которая бегала за мной, а этой — сильной, гордой и свободной. Позволь мне влюбиться в тебя заново. По-настоящему.
Лейла смотрела на него сквозь пелену слез. Часть её кричала: «Беги! Он столкнет тебя снова!», но сердце, то самое преданное сердце, которое помнило их общие секреты под этим одеялом десять лет назад, предательски дрогнуло.
— Джамал... — прошептала она. — Если это еще одна твоя игра, чтобы я не ушла... я этого не переживу.
— Это не игра, клянусь памятью нашего детства, — он нежно стер слезу с её щеки и, не дожидаясь ответа, осторожно, почти спрашивая разрешения, коснулся её губ в самом мягком и искреннем поцелуе, который когда-либо был между ними.
В ту ночь они уснули в одной кровати, просто держась за руки, как маленькие дети. Но Лейла всё еще не знала самого главного: Джамал всё еще хранил тайну своего «ранения», и эта ложь тикала в темноте комнаты, как часовой механизм.