𝓨𝓸𝓾𝓻𝓼 𝓯𝓸𝓻 𝓸𝓷𝓮 𝓷𝓲𝓰𝓱𝓽

Глава третья, написанная Лалисой де Трези

Мадам Кан сама принесла мне завтрак.
– Эту Беренис в комнаты пускать нельзя – ни сказать красиво не умеет, ни на стол накрыть, – ворчала она, подсовывая мне булочку с маслом. – Впрочем, чего же ждать от девицы из деревни?

Булочка была свежей и очень вкусной. Даже если Беренис не обладала хорошими манерами и чувством красоты, готовила она неплохо.

– Они хотя бы поддерживали порядок в замке, – заступаюсь я за местных слуг. – Вряд ли его светлость много им платил.

В этом Кан со мной была согласна:
– Может быть, и вовсе ничего не платил. Но у них был кров и стол. Они хотя бы не голодали и должны быть герцогу благодарны.

Когда я позавтракала и оделась, появился месье Ксавье. Сейчас я могла разглядеть его получше. Лицо его было изборождено морщинами, но в темных глазах светилась мысль, а сам он держался с таким достоинством, которое составило бы честь любому дворянину.

– Ваша светлость, не желаете прокатиться по владениям его светлости? Я велю оседлать самую смирную лошадь.

Мы с отцом не хотели задерживаться в замке, намереваясь еще засветло добраться до дома, но после увиденного из окна мне уже трудно было не принять это предложение. К тому же, нужно было посмотреть и лес, и льняную мануфактуру, которые я собиралась продать в самое ближайшее время. Месье Шампань уже нашел на них покупателей, которые, по его словам, могли дать хорошую цену.

Лошадь оказалась уже немолодой и действительно смирной. Я отлично ездила верхом, и мы бодрой рысью выдвинулись из замка. Погода была прекрасная, и я наслаждалась и солнышком, и лёгким ветерком, и той красотой, что встречала нас с месье Ксавье на каждом шагу.

Мы заехали на мельницу, и я долго наблюдала, как крутились ее огромные крылья.

– Самая большая мельница герцогства, – не без гордости сказал месье Ксавье. – Сюда приезжают со всей округи. За помол, правда, приходится брать не только деньгами – те мало у кого теперь есть. Зато замок обеспечен и мукой, и прочим провиантом, который привозят крестьяне.

Высокий грузный мельник снял картуз и отвесил мне поклон. Он рассматривал меня с большим любопытством – так же, как и крестьяне в деревне, через которую мы проехали спустя час. Домики, которые так мило смотрелись с высоты замковой башни, вблизи оказались ветхими, с прохудившимися крышами. За время войны почти вся Эльзария стала такой.

– Дорог ли сейчас лес, месье? – полюбопытствовала я.

Не то, чтобы я не доверяла месье Шампаню, но, может быть, мы сумели бы здесь найти покупателя, который согласится заплатить больше.

– Всё нынче дорого, ваша светлость, – сокрушенно вздохнул он в ответ. – Вы не судите нас за то, что в замке такой разор. Всё то, что мы собирали в Трези, мы отправляли в столицу. Его светлость не любил здесь бывать.

– Неужели, из-за волков? – удивилась я.

– Может быть, и из-за них, – подтвердил дворецкий. – После смерти отца его светлость заплатил местным охотникам за то, чтобы те истребили всех волков в здешних лесах. Но лес большой. Помню, его светлость как-то приехал в замок на лето, а в одну из ночей луна была полная, и волки как раз за рекой выли. Наутро он собрался и отбыл в Луизану. Но, думаю, не только в волках было дело. Его светлость всегда в столицу рвался – еще когда его папенька был живой, – хотел при дворе быть. Тут, в провинции, ему скучно было.

Он покосился на меня, и во взгляде его я прочитала невысказанный вопрос – намерена ли я остаться в замке?

– Нам нужно будет продать кое-что из имущества его светлости, – перешла я к сути дела. – У него были большие долги. А нам нужно не только расплатиться с кредиторами, но и выплатить жалованье вам и слугам. К тому же, тот, кто наследует герцогский титул, захочет получить замок в хорошем состоянии, и если вам по силам будет произвести в нём хотя бы мало-мальский ремонт, то следует сделать это. Вы, наверно, знакомы с родными его светлости?

Но дворецкий покачал головой:
– Никак нет, сударыня, не знаком. Однажды в замок приезжал дальний родственник его светлости – кажется, сын его троюродной сестры. Приезжал просить денег в долг, так его светлость не позволил ему даже переночевать – выставил вон. Но вы, должно быть, и сами знаете, каков был характер у хозяина.

Я вздрогнула, вспомнив нашу единственную с ним ночь, и предпочла сменить тему разговора:
– А что мануфактура? Есть ли там производство?

– Есть, ваша светлость, – откликнулся он. – Не ахти какое, но есть. Сейчас сами увидите.

Мы как раз проезжали мимо канавы, в которой мочились льняные стебли, и дворецкий указал на нее рукой.

– Часть льна мы отдаем на прядение в деревни, часть же прядется прямо на мануфактуре.

– Много ли там работников?

– Человек двадцать, – после минутных подсчетов сообщил месье Ксавье, – не считая женщин и детей.

Не знаю, чего я ожила от заброшенной хозяином мануфактуры, но всё же ее вид произвел на меня удручающее впечатление. По сути, это был большой сарай с несколькими проёмами вместо окон. Как только мы приблизились к нему, из широко распахнутых и покосившихся дверей высыпали человек пятнадцать – мужчины, женщины, дети.

Хмурые бледные лица, худоба, заплатанная и не очень чистая одежда – отсутствие достатка было видно во всём. Люди смотрели на меня без того интереса, что я заметила на мельнице, – словно они устали до такой степени, что даже прибытие короля не произвело бы на них ни малейшего впечатления.

– Поприветствуйте ее светлость, болваны! – рявкнул мой спутник.

Я удостоилась нескольких натужных поклонов. Месье Ксавье виновато развел руками – дескать, чего с них, невежд, взять?
И я уже было подумала, что мы так и уедем отсюда, не услышав от них ни единого слова, когда напряженную тишину разрезал тонкий крик:
– Прошу защиты, ваша светлость!

Из толпы выскочила худая как жердинка девчушка, бросилась к нам и упала перед нами на колени.

– Дозвольте сказать, ваша светлость! – она подняла голову, и я вздрогнула, увидев лихорадочный блеск в ее темных глазах, которые, казалось, занимали пол-лица.

На вид ей было лет пятнадцать, не больше – впалые щеки, засаленные волосы, нечесаными прядями спадавшие на угловатые плечи.

– Встань и говори! – разрешила я.

– Не слушайте ее, ваша светлость! – подала голос дородная женщина средних лет, стоявшая чуть в стороне от остальных. – Она солжет – не дорого возьмёт.

Я нахмурилась. Я всегда была добра к слугам и не гнушалась разделить с ними хлеб и кров, но и подобную дерзость одобрить не могла.

– Я разрешила ей говорить! – я повысила голос, и стоявшая передо мной девчушка испуганно вздрогнула.

– Не позволяйте ей отдавать меня замуж, ваша светлость, – залепетала она часто-часто – словно боялась, что ее остановят. – Она просватала меня за Чарлота с мельницы, а он дурной совсем. Силушки в нём много, а ума нет. И все знают, зачем мельник его женить надумал – чтобы самому с его женой забавляться.

– Тьфу, язык твой бессовестный! – сплюнула в сердцах всё та же женщина.

Но судя по тому, как сочувственно смотрели на девушку другие женщины, правда в её словах была.

– Кто это? – спрашивая сразу и про женщину, и про девушку, я повернулась к месье Ксавье.

– Мадам Креспен здесь вроде управляющей, – доложил он.

Женщина поклонилась:
– Можете звать меня Фифи, ваша светлость. А это – Эмелин – сирота, которую я пригрела и вырастила как собственную дочь, и которая теперь платит мне за всё такой неблагодарностью.

Я фыркнула при имени «Фифи» – так не вязалось оно с этой пышной дамой.

– Я просватала ее за Чарлота, ваша светлость, и имела на это полное право. Да, он не блещет умом, но зато живёт при мельнице и всегда сыт. А всё то, что она сказала про нашего славного мельника, – наговоры.

Девушка рыдала, размазывая слёзы по грязному лицу. Я представила ее в постели с мужчиной, который ей ненавистен, и содрогнулась.

– Подождите со свадьбой, – велела я. – Она еще слишком молода, чтобы выходить замуж.

Я понимала, что это не так. Часто замуж выходили и в более раннем возрасте. Но сейчас я не готова была встать на чью-то сторону в этом споре, и предпочла отложить принятие решения.

– Благодарю вас, сударыня, – Эмелин попыталась поцеловать мне руку. – Вы не подумайте, я – не бездельница. Я много работаю, и в этом матушка может быть мною довольна.

Мы с месье Ксавье спешились и направились к тому сараю, который здесь считался мануфактурой.

– Ну же, Фифи, показывай хозяйство! – скомандовал дворецкий. – Ее светлость имеет намерение продать прялки и ткацкие станки, надеюсь, они у вас в рабочем состоянии?

Горестный вздох пробежал по толпе, и приязни во взглядах людей не стало больше.
Сначала мы прошли через комнату, где было несколько стоявших рядами лежаков. Запах свежего сена, которым, судя по всему, были набиты матрасы, смешивался с тяжелым запахом пота и грязной одежды.
Ксавье пояснил:
– Они живут прямо здесь, сударыня. Кто-то пришел из деревень, кто-то – из города. Младшие дети крестьян, не получившие земли, разорившиеся лавочники – кого тут только нет.

– За счет чего же они живут? – тихо спросила я.

– Продают ткань на ярмарках. Ткань, не сомневайтесь, добротная, хоть и неказистая с виду. Много за нее не получишь, но на еду хватает. И налоги они исправно платят. И его светлости платили, и его величеству.

Шедшая чуть позади мадам Ксавье торопливо поддакнула:
– Каждый месяц, ваша светлость, привозим в замок и ткань, и серебро.

Я поняла, что не смогу ничего продать, еще до того, как попала в помещение цеха. Я имела на это законное право, но разве помимо законов, содержавшихся в кодексе Эльзарии, не было законов более важных, переступить через которые я не могла?

Продать оборудование из мастерской – значит, лишить этих людей честно заработанного куска хлеба. А я слишком хорошо знала, что такое голод.

А когда я оказалась в прядильном цехе, то только убедилась, что продавать тут было почти нечего.

Прялки были старыми, и большая часть из них – ручными. Трудно было поверить, что эти люди могли заработать хоть что-то на таком оборудовании. Даже у нас в поместье для прядения шерсти применялись прялки ножные. А тут – не шерсть даже, а лён.

В остальных помещениях я тоже не увидела ничего примечательного. Мужчины трепали волокна с помощью каких-то деревянных конструкций. Чесальщицы продергивали лён через закрепленные на простом столе большие гребни.

Тем немногим, что можно было бы продать, были ткацкие станки, но они были уже не новы, и вряд ли я получила бы за них столько денег, что смогла бы откупиться от собственной совести.

Мануфактура нуждалась в серьезном обновлении – тогда здесь можно было бы произвести гораздо больше ткани куда лучшего качества. Но в этом я не могла им помочь. Единственное, что я могла для них сделать, – это забыть об этом сарае и позволить им жить так, как они жили до моего приезда. А дальше уже пусть новый герцог решает их судьбу.

Я возвращалась в замок с тяжелым сердцем. Если бы его светлость вместо того, чтобы окружать себя показной роскошью в Луизане, хоть немного денег потратил на эту мануфактуру, у герцогства был бы неплохой источник дохода.

Но думать об этом сейчас было уже поздно. Мне здесь не принадлежало ничего, и я не имела права обещать этим людям того, чего не смогу выполнить.

Мадам Кан встретила меня на крыльце и укоризненно покачала головой:
– Вам не следовало ездить верхом, ваша светлость. В вашем-то положении!

Я посмотрела на нее с удивлением. О чём она говорит?

А она громко охнула:
– О, ваша светлость, так вы не знали?

– С чего вы взяли, что я в положении?

Мы продолжили разговор уже в комнате, подальше от чужих ушей. Но даже тут, обсуждая эту тему, я чувствовала себя неловко.

– Ну как же, ваша светлость? – принялась объяснять мадам Кан. – Я еще в Луизане это заметила. Вы там трижды от рыбы отказались, хотя прежде, как я поняла, любили ее. А один раз так и вовсе сказали, что она несвежая, хотя, когда тех карпов торговец привез, они еще плавали. А тошнило вас как-то после завтрака, помните? А уж после того, как вы велели убрать из комнаты букет, в который я добавила всего одну веточку аспариса, никаких сомнений не осталось. По аспарису это верно можно определить.

Да, теперь, после того, как она заговорила об этом, я уже поражалась тому, что сама не обратила на это внимание. А ведь в моем распоряжении признаков этого было куда больше, чем могла заметить мадам Кан со стороны.

Но я связывала это сначала с сильными переживаниями из-за замужества, потом – с пробуждающейся магией. Мысль о том, что это могут быть последствия той единственной ночи с мужчиной, мне даже в голову не приходила. Да и от женщин в нашем поместье я слыхала, что в самый первый раз зачать ребенка невозможно.

Мадам Кан ушла, а я долго сидела на кровати, пытаясь осознать произошедшее. Горничная была уверена, что это – ребенок герцога, – и искренне за меня радовалась. Но я-то знала, что малыш не имеет к де Трези никакого отношения.

Я не стала заставлять ее хранить молчание – знала, что такую новость она не сможет долго держать в себе. Да рано или поздно это заметили бы и другие. И потому, когда вечером того же дня папенька вдруг заявил, что поедет домой один, я ничуть не удивилась.

– Тебе лучше остаться здесь, дорогая, – мягко сказал он. – Ты теперь герцогиня де Трези, и у тебя есть обязательства. Мы с Жозефиной навестим тебя, как только сможем.

Я вознамерилась возмутиться, но слова застыли на языке.

Я не могла признаться в том, что ношу под сердцем ребенка мужчины, даже имени которого я не знаю. Для папеньки это стало бы слишком большим потрясением.

Подобный разговор не принес бы пользы никому – ни мне, ни папеньке, ни малышу. А уж покойному герцогу теперь и вовсе было всё равно. Всё случилось так, как случилось, и что бы я сейчас ни говорила, прошлое было не изменить.

Чувствовала ли я свою вину перед де Трези из-за того, что ребенок другого мужчины мог получить его имя и титул? Нет, не чувствовала. Герцог вызывал у меня такое омерзение, что я была рада получить от него хоть что-то хорошее. Столь ненавистный мне прежде брак теперь мог принести большую пользу. Не случись этого замужества, мой малыш обзавелся бы клеймом незаконнорожденного.

Возможно, если бы у герцога был младший брат или рожденный вне брака сын, которых я своим молчанием лишала бы титула, меня бы и мучила совесть. Но близких родственников у него не было. Его троюродная сестра даже не носила фамилию де Трези, и ее сын вряд ли всерьез рассчитывал когда-нибудь стать герцогом. К тому же, если бы мой покойный супруг испытывал к сестре и племяннику теплые чувства, он, как минимум, привечал бы их в замке.

Но чтобы окончательно договориться с собственной совестью, я написала месье Шампаню, прося его разыскать дальних родственников герцога, не привлекая к этому внимания. Если они до сих пор нуждаются, возможно, я сумею им хоть как-то помочь.

Весть о моем интересном положении облетела замок быстро, и уже на следующий день я услышала, как месье Ксавье говорил нашей кухарке Беренис, как он будет рад, если «у герцогини родится мальчик».

– Замок нуждается в настоящем хозяине, в де Трези, а не в каких-то дальних побирушках.

Я усмехнулась – знали бы они правду! Но этой правды не узнает никто и никогда. Я поклялась себе в этом.

Если родится мальчик, я научу его всему, что знаю сама, и сделаю из него настоящего дворянина и рачительного хозяина герцогства. Я буду трудиться с утра и до поздней ночи, чтобы ни он, ни те, кто находятся рядом, ни в чём не знали нужды. А если родится девочка, я вернусь с ней в свой родной дом, и думаю, она там тоже будет счастлива – как когда-то там была счастлива я.

Почти целую неделю я изучаю книги доходов и расходов герцогства за прошлые годы. Признаться, велись они довольно небрежно, и де Трези, по заверению месье Ксавье, большого интереса к ним не проявлял.

При жизни отца его светлости герцогство хоть и не процветало, но и не испытывало недостатка средств – тот герцог не имел склонности к столичным развлечениям и жил весьма скромно. Доход он получал в виде налогов от крестьян, торговцев и ремесленников, ему же полностью принадлежала льняная мануфактура, продукции которой хватало и для собственных нужд, и для продажи.

– Прежде на ярмарках только местное и продавалось, – вздыхал дворецкий. – Тогда-то наш товар расходился как горячие пирожки. Из нашего льна и одежду шили, и белье для постелей. А как стали ткани с востока привозить, так цены и упали. Благородным дамам нынче не лён, а шелк да другой тонкий материал подавай. И непременно чтобы с рисунком красивым. А наши мастера льняную ткань некрашеную продают – разве что только отбелят. Ну, в желтый еще покрасить могут – через листья березовые или луковую шелуху, – или в немаркий коричневый – на это есть кора ольхи и еловые шишки. Краски-то дороги больно, да и разве кто у нас красить возьмется?

Я сделала мысленную пометку разобраться с этим вопросом. Местных модниц я вполне понимала. Кому нужна одежда из некрашеного полотна? Разве что крестьянам нижнюю рубаху сшить. Но на таких покупателях много не заработаешь.

– А кто этой мануфактурой управлял?

Мне не верилось, что это на самом деле могла делать мадам Креспен. Если же дело обстояло именно так, то не удивительно, что дела там шли неважно. Фифи не произвела на меня впечатления человека, способного принимать здравые решения.

– Пока шла война – Клод Жуссар. Но тогда дело было другое. Мы тогда ткань рулонами на нужды армии поставляли. Аккурат коричневую.

– Вот как? – заинтересовалась я. – Но это же отличный вариант! И пусть сейчас мирное время, но армия-то никуда не делась.

Но дворецкий издал еще один тяжкий вздох:
– Так-то оно так, но сами знаете – денег в казне нынче нет, солдаты в обносках ходят. А после того, что Жуссар натворил, с нами вовсе никаких дел иметь не захотят. Он с одним ушлым полковником, который у нас полотно закупал, не вполне честными делами занялся – надеялся нагреть на этом руки. Ткань до армии не доходила вовсе – ее на рынке в городе продавали, а денежки Жуссар и полковник меж собой делили. А когда это дело открылось, обоих под суд отдали – полковника в рядовые разжаловали, а Жуссара вздернули в городе на центральной площади.

Я поежилась, а месье Ксавье подтвердил:
– А как иначе, сударыня? Время было такое. Вот с тех пор мануфактура наша и не может с колен подняться. А Фифи там хотя бы порядок поддерживает.

– Она тоже живет прямо там? Зимой там, должно быть, ужасный холод. А там много женщин и детей. Нельзя ли их устроить поудобнее? Может быть, есть свободные помещения в замке?

Но дворецкий отнесся к этому предложению с явным неодобрением:
– Да зачем же, ваша светлость? Не место им тут. Да и привыкли они уже к холоду. Хотя болеют часто, это да. Зато работа – под боком. А из замка им как же до мануфактуры добираться? Дорога не меньше часа займет.

Мне было нехорошо от мысли, что там, обдуваемые всеми ветрами, мерзнут дети, но решить этот вопрос сейчас я никак не могла.

– А много ли человек живут в самом замке?

Месье Ксавье покачал головой с видимым сожалением:
– Сейчас уже немного. Вот в прежние времена... Помню, когда я был еще маленьким, здесь каждый месяц устраивались балы и охотничьи турниры. Народу съезжалось столько, что некоторые благородные господа спали на конюшне. Тогда и слуг было много. А сейчас остались только Жак – он конюший и кучер, лакей Сезар, кухарка Беренис да горничная Джису. Эх, – он снова погрузился в воспоминания, и на губах его мелькнула мечтательная улыбка, - а прежде-то одних только горничных с десяток было.

Но я не поощрила его к дальнейшему разговору, тем более что Сезар как раз принёс только-только доставленное из столицы письмо.

«Почтительно приветствую Вас, Ваша светлость!
Надеюсь, вы уже обустроились на новом месте и, быть может, нашли даже некоторые преимущества проживания в тихой и милой провинции. Спешу также напомнить, что какие бы услуги Вам от меня не потребовались, я всегда в Вашем распоряжении.
Согласно Вашим предыдущим указаниям я разыскал родственников герцога, хоть, смею Вас заверить, это было непросто. Сразу скажу, что пока мне удалось получить сведения только о троюродной сестре Вашего покойного супруга, но я продолжаю поиски и, возможно, позже смогу сообщить Вам что-то еще.
Пока же пишу только касательно мадам Бонье. Она проживала в маленьком городке Розен с сыном и дочерью. Именно ее сын Дидье и приезжал к его светлости несколько лет назад с какой-то просьбой. Но это было еще до войны, и насколько я знаю, его светлость ему отказал. Поэтому заверяю вас, что вы отнюдь не обязаны заботиться о дальних родственниках вашего покойного мужа, коль уж он сам не считал нужным заботиться о них.
Так вот – Дидье Бонье перед самой войной поступил на службу офицером и три года назад погиб в битве при Сарези. Мать же его умерла двумя годами ранее. Так что со стороны этой ветви претендовать на герцогский титул никто не может. Из Бонье осталась только девица Мелани – после смерти брата она вынуждена была съехать из родительского дома и сейчас живет компаньонкой при некой мадам Муссон.
С пожеланиями здоровья и всяческих благ Вашей светлости, преданный Вам Теодор Шампань».

Узнать фамилию человека, который мог бы помочь нам с мануфактурой, не составило труда. Ким Намджун во время войны был помощником проштрафившегося Жюссара и взял расчет сразу же, как только того арестовали. Как сообщил мне Ксавье, проживал месье Ким в том самом городке Розен, в котором жила и мадемуазель Бонье. Это было весьма кстати.

В путешествие я отправилась одна, проигнорировав намек мадам Кан, что «приличные дамы всегда берут с собой горничную». Приличной дамой мне было становиться уже поздновато.

Со мной отправился только Жак. Он так гордился тем, что ехал на козлах новой красивой кареты, что с удовольствием покрикивал на всех, кто попадался нам на пути.

– Эй ты, раззява, не подходи к лошадям – они поблагороднее тебя будут! – то и дело слышала я через открытое окно.

Городок, в который мы прибыли после нескольких часов пути, оказался небольшим и на удивление уютным. Увитые цветами дома с балкончиками, узкие улочки, по которым лениво бродили упитанные собаки, нарядные витрины кондитерских – здесь словно никогда и не было войны. Здесь, казалось, все друг друга знали – первый же прохожий, у которого кучер спросил дорогу, рассказал нам, где искать и месье Кима, и мадам Муссон.

Но найти дом месье Ким Намджуна оказалось легче, чем договориться с ним самим.

– Весьма сожалею, ваша светлость, что вам пришлось проделать такой путь зазря, – развел он руками, когда я изложила ему свое предложение. – Я давно уже отошел от дел и не имею желания возвращаться на мануфактуру. Должно быть вы знаете, что там творилось. Я едва избежал тюрьмы, хоть и не имел никакого касательства к афере Жюссара. Я придерживаюсь мнения, что дела надлежит вести честно.

Я согласно кивнула. Честный управляющий – это такая находка!

– И прекрасно, месье! Совершенно с вами согласна! К сожалению, платить вам много я пока не смогу, но потом, когда мануфактура станет приносить прибыль...

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую:
– Простите, ваша светлость, но в нынешних условиях это вряд ли возможно. Требуется большой капитал, чтобы восстановить производство до прежнего уровня. У вас он есть?

То золото, что я получила от незнакомца на постоялом дворе в Монрее, я честно поделила между нами с папенькой. Конечно, я не сказала ему, откуда оно взялось – пусть думает, что я получила его после продажи столичного дворца де Трези.

– Я найду возможность купить пару новых ткацких станков или прялок.

Он усмехнулся:
– Ваша светлость, боюсь, дело не только в этом. После войны покупатели стали куда привередливее. Им не нужна грубая ткань. Они желают чего-то более изысканного. А мы не сможем им этого дать.

– Ну, почему же? – почти обиделась я. – Можно купить хорошую краску...

– Ох, вша светлость, – он подивился моей наивности, – хорошая краска стоит дорого, и мало ее просто купить – с ней нужно уметь работать.

Он говорил разумные вещи, но я не готова была с ним согласиться.

– Ну, хорошо, – признала я, – мы не сможем потрафить взыскательному вкусу молодых модниц. Но есть же и другие покупатели – крестьяне, ремесленники, армия, наконец.

Мы сидели в маленькой гостиной и пили травяной чай. Моя тетушка Жозефина пришла бы в ужас, если бы узнала, что я пришла в дом к мужчине одна. Но я не могла позволить себе думать сейчас об этикете.
А заниматься делом мне было не привыкать. Я и сама была не чужда ремеслу. Умела и прясть, и ткать. Правда, в нашем поместье льном не занимались – мы выращивали овец и торговали шерстью.

– Крестьяне и ремесленники нынче не слишком богаты, ваша светлость, – сказал он то, что я знала и сама. – А чтобы поставлять полотно в армию, нужны совсем другие объемы. Ради пары рулонов ткани с нами никто не станет связываться.

– В герцогстве достаточно полей, чтобы засеять их льном. Да, чтобы развернуться, нам потребуется много сил, но почему бы не попробовать? Если вы возьметесь за это...

Он замахал руками:
– Нет-нет, ваша светлость! Я уже отошел от дел.

Он был еще совсем не стар и весьма бодр, но я могла его понять. Уезжать из этого идиллического места и браться за восстановление полуразрушенной мануфактуры мало бы кто захотел.

Проводив меня до кареты, он еще раз извинился за то, что не откликнулся на мою просьбу, и добавил с улыбкой:
– Передавайте привет мадемуазель Фифи.

Я усмехнулась. Кажется, мне всё-таки придется иметь дело именно с ней.

Дом, в котором проживала мадам Муссон, находился в двух шагах от гостиницы, в которой я остановилась, и я отправилась туда пешком. Это был узкий двухэтажный домик, примостившийся меж других таких же домов, с забавным флюгером на острой крыше и высоким крыльцом.

Я дернула за веревочку на дверях, и на мелодичный звон колокольчика вышла служанка.

Правила этикета требовали, чтобы я обратилась не напрямую к мадемуазель Бонье, а действовала через хозяйку, у которой она служила. Что я и сделала.

– Простите, сударыня, но мадам до обеда не принимает гостей.

– Хорошо, – нисколько не расстроилась я. – Но мне, признаться, нужна не она сама, а ее компаньонка мадемуазель Бонье.

Служанка с виноватым видом снова развела руками:
– Боюсь, что мадемуазель тоже не сможет к вам выйти. Ее свободное время – по вторникам после обеда. А приглашать своих знакомых в дом мадам она вовсе не имеет права. Вы можете оставить ей записку, если хотите.

До вторника были еще два дня, и в любом случае задерживаться в Розене даже хотя бы до обеда я не планировала.

– Если вы дадите мне бумагу и перо, я напишу мадемуазель и попрошу вас передать мою записку как можно скорее.

– Сильви, кто там? – раздался из глубины дома неприятный женский голос. – Закрой дверь и принеси мне лорнет!

Служанка замешкалась, не решаясь захлопнуть дверь перед моим носом. Мне показалось, она была воспитана лучше хозяйки. И всё последующее только укрепило меня в этой мысли.

Сама мадам Муссон появилась в прихожей через минуту. Это была высокая худая женщина с лицом, на котором особенно выделялись острый нос и недовольно поджатые тонкие губы. Она оглядела меня с головы до ног и резко спросила:
– Что вам угодно?

Я была одета в строгое темное платье и в этой поездке предпочла обойтись даже без скромных жемчужных сережек в ушах. И мадам Муссон, кажется, не увидела во мне достойной своего уровня собеседницы.

– Сударыня спрашивает мадемуазель Бонье, – дрожащим голосом сообщила служанка.

– Вот как? – усмехнулась хозяйка, сделав стойку как охотничий пёс, увидавший добычу. – Надеюсь, ты сказала ей, что Мелани не вольна принимать в моем доме своих гостей?
И что у мадемуазель Бонье есть обязанности, манкировать которыми она не имеет права? И как раз сейчас до самого обеда она будет читать мне жизнеописание его величества Ричарда Завоевателя.

– Да-да, – нетерпеливо подтвердила я, – всё это мне уже сообщили. Но, боюсь, сударыня, что я вынуждена настаивать на встрече с мадемуазель, потому что прибыла к ней издалека по важному делу.

Я уже собиралась назвать себя и не сомневалась, что после этого к моим словам будет совсем другое отношение, но мадам Муссон не пожелала меня дослушать.

– Мне нет никакого дела, откуда вы прибыли. Свободное время мадемуазель Бонье – во вторник с трёх до семи пополудни. И я полагаю, что этого более чем достаточно для того, чтобы заниматься личными делами.

Она воинственно подбоченилась.

– Разумеется, сударыня, вы можете устанавливать в своем доме любые правила, – рассердилась я, – но надеюсь, вы позволите вашей служанке хотя бы передать мадемуазель Бонье, что ее спрашивала герцогиня де Трези?

Губы хозяйки тут же растянулись в заискивающей улыбке, а во взгляде ее появился испуг. Служанка же отвесила мне столь низкий поклон, что после него с трудом смогла принять прежнее вертикальное положение.

– О, ваша светлость! – защебетала мадам Муссон. – Простите нам наше невежество! Мы в провинции давно уже отвыкли принимать столь важных гостей. Прошу вас, проходите. Сильви, да что же ты стоишь? Вели мадемуазель немедленно прийти в гостиную и принеси нам пирожных и травяного чая.

Меня устроили на мягком диване со множеством маленьких расшитых цветами и бабочками подушечек. Хозяйка излучала такое радушие, что мне стало тошно.

– Мы слышали о безвременной кончине его светлости. Примите наши искренние соболезнования. Кто бы мог подумать, что вы удостоите нас такой чести? Сам герцог никогда здесь не бывал.

На пороге почти бесшумно появилась девушка лет двадцати пяти – милая, но какая-то совершенно неяркая. Тусклые волосы ее были зачесаны на прямой пробор и будто прилизаны – ни единая волосинка не выбивалась из скромной прически. Белесые брови, серо-зеленые глаза и бледные губы. Казалось, она нарочно делает всё, чтобы не привлечь ни толики чужого внимания. С нее будто смыли всё, на чём мог остановиться взгляд. Нужно ли говорить, что и ее одежда была проста?

Она поприветствовала меня с большим волнением и с разрешения хозяйки опустилась на стоящий у дверей стул.

– Я как раз говорила ее светлости, что его светлость никогда не искал общения с вашей матушкой, Мелани.

Мне показалось, что обсуждать эту тему довольно невежливо со стороны мадам Муссон, но девушка не сделала ни малейшей попытки ей возразить.

– И я его вполне понимаю, сударыня, – хозяйка энергично покивала. – Ваш супруг отнюдь не обязан был брать своих бедных родственников на попечение. Каждый обязан сам заботиться о своем пропитании. И твой брат, Мелани, не должен был докучать его светлости просьбами.

Щеки девушки залились румянцем смущения, и она пролепетала:
– Прошу вас, ваша светлость, не думайте дурно о Дидье. Он всего лишь хотел помочь нам с матушкой и поехал спросить, не будет ли у его светлости какой-нибудь работы для него.

Хозяйка хмыкнула и посчитала нужным мне пояснить:
– Тогда у бедняжки Мелани была возможность выйти замуж, но ее жених желал получить хоть какое-то приданое. Ну, да что теперь об этом говорить? – улыбнулась она, всем своим видом показывая, что совсем не прочь как раз продолжить обсуждать эту тему.

– Сейчас-то она уже слишком стара для замужества. И если бы я великодушно не приютила ее у себя, то даже не знаю, что бы с ней сейчас было.

Она даже не понимала, насколько это неприлично – так упиваться своим положением в присутствии той, которая была зависима от нее.

А девушка словно стала еще неприметнее – низко склонилась голова, поникли плечи.

– Простите, сударыня, что вынуждена прервать наш разговор, – поднялась я, – но меня уже ожидает карета.

Девушка подняла на меня свой несмелый взгляд, и я вздрогнула – такое отчаяние в нём отразилось.

И если поначалу я собиралась всего лишь познакомиться с Мелани и передать ей, что ежели когда она пожелает приехать в замок де Трези в гости, то может сделать это без каких-то сомнений, то в эту секунду переменила свое решение.

– Послушайте, мадемуазель, я хотела бы, чтобы вы знали – мой муж сожалел, что однажды он отказал вашему брату в помощи, – это была неправда, но мне показалось нужным это сказать. – И сейчас мне хотелось бы сделать для вас хоть что-то. К сожалению, наше хозяйство еще не оправилось от последствий войны, и я не могу помочь вам деньгами, но если вас не испугает проживание в не очень уютном, но очень древнем замке, то я предлагаю вам поехать со мной.

Вся гамма чувств – от недоверия до восторга – промелькнула за одно мгновение на ее бледном лице.

– Но как же, ваша светлость? – вмешалась мадам Муссон. – Это решительно невозможно! У Мелани есть обязательства.

Но я смотрела только на мадемуазель Бонье, и когда та кивнула мне, безуспешно пытаясь сдержать слёзы, я положила на столик несколько серебряных монет.

– Надеюсь, это компенсирует вам причиненные нами неудобства. Уверена, что столь милосердная дама, как вы, легко сумеет найти себе другую компаньонку.

Через час, после легкого обеда в гостинице, мы с Мелани уже сидели в карете. За это время девушка не произнесла и нескольких слов. А когда я заметила, что она ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон, то отвернувшись, улыбнулась.

Я не могла обещать ей спокойствие и достаток, но я надеялась, что в замке она обретет по крайней мере то, чего была лишена в доме мадам Муссон – уважение.

Я отсутствовала всего два дня, но за это время та часть замка, в которой находились мои комнаты, серьезно преобразилась. Всюду – идеальная чистота, столовое серебро начищено до блеска, на окнах – свежие портьеры.

– Я много чего нашла в сундуках, – с довольным видом хвасталась мадам Кан. – Конечно, кое-что поедено молью и испорчено плесенью, но некоторые вещи смотрелись бы уместно даже в столичном дворце. И простите, ваша светлость, но я взяла на себя смелость нанять на поденную работу нескольких девушек из деревни – вдвоем с Джису мы бы не справились.

Я одобрительно кивнула, хотя дополнительные расходы были некстати. Но находиться в теплом и уютном помещении было очень приятно.

К мадемуазель Бонье моя старшая горничная отнеслась настороженно.

– Зря вы привезли ее сюда, ваша светлость, – свои мысли она не стала держать при себе. – Вы не обязаны для нее ничего делать.

Это я знала и сама. Но и оставить ее у ужасной мадам Муссон не могла. Да и вряд ли присутствие Мелани нас сильно обременит. Я уже заметила, что ела она как птичка. А вот работать рвалась. Не успели мы приехать домой, как она заявила, что может помогать горничной или плести кружево для моих платьев, и я с трудом убедила ее хотя бы отдохнуть с дороги.

Ужинала я в одиночестве. Мадемуазель Бонье так и не осмелилась сесть со мной за один стол, предпочтя обойтись стаканом молока в своей комнате.

– Как прошла поездка, ваша светлость? – полюбопытствовал месье Ксавье, самолично прислуживавший мне за столом (у нашего единственного лакея был выходной). – Удалось ли вам разыскать месье Кима?

Я промокнула губы салфеткой и ответила:
– Да, удалось. Но он отказался от моего предложения. Думаю, он привык к своему милому спокойному городку и уже не хочет снова браться за хлопотную работу. Но он сказал мне весьма полезные вещи. Если мы хотим, чтобы мануфактура приносила хороший доход, нам нужно расширять производство – тогда можно попробовать договориться о поставках ткани в армию. Нужно засеять льном свободную землю.

Дворецкий кивнул, но без особого энтузиазма.

– Вас что-то смущает? – насторожилась я.
– Эту землю еще нужно распахать, ваша светлость, – сказал он. – У нас не хватит рабочих лошадей. В деревнях их сейчас меньше прежнего – столько их конфисковали для армии во время войны.

– Мы их купим, – заявила я, – на это хватит несколько золотых, а остальное я потрачу на закупку новых прялок.

– Разумно ли это, ваша светлость? – засомневался он. – Если поставка ткани в армию не состоится, мы не сможем продать ее на местном рынке.

Возможно, он был прав, но я уже приняла решение. Да, мы могли ничего не менять, но тогда те деньги, что были у меня сейчас, за пару лет потратились бы только на содержание замка. Еда, жалованье слуг и хотя бы какой-то ремонт – всё это требовало немалых средств. Если у нас не будет дополнительных доходов, герцогство так и будет прозябать в бедности.

Вот только реализацию этих планов нужно было отложить до весны – лошади нужны будут к началу посевной. К тому времени уже станет известно – должна ли я буду оставить замок и вернуться домой, к отцу, или мы с ребенком останемся здесь на законных основаниях.

Этот вопрос волновал не только меня – я слышала, как об этом часто разговаривали мадам Кан и месье Ксавье, надеясь на то, что у меня родится мальчик. Об этом же мне часто писала и тетушка Жозефина – для нее статус племянницы был очень важен. Я же сама старалась не думать об этом, зная, что буду столь же рада девочке, сколь и мальчику.

***

Зима выдалась суровой, но мы загодя заготовили достаточно дров, и в жилых комнатах как хозяев, так и прислуги, было тепло. Одну из золотых монет я потратила на то, чтобы построить возле здания мануфактуры теплый жилой барак. Месье Ксавье такие расходы не одобрил, зато этим я заслужила признательность мадам Креспен.

Конечно, эта суровая женщина была не такова, чтобы рассыпаться в словесных благодарностях, но когда я снова приехала на мануфактуру (уже не верхом, а в карете), она, обращаясь ко мне, впервые назвала меня не привычно-чопорно «ваша светлость», а уважительно – «хозяйка».

Мелани Бонье всё еще держалась отчужденно, всем своим поведением показывая, что осознает разницу в нашем положении. Ту разницу, которой, по моему мнению, не было вовсе, но которую она надумала себе сама. А кружева она плела действительно восхитительные, и скоро все мои платья обзавелись ажурными воротничками и пелеринами.

За неделю до родов в замок приехал месье Шампань. Он привез из столицы повитуху. «Лучшая в своем деле, ваша светлость!» – заверил он меня. А мадам Кан к этому времени уже нашла в деревне кормилицу.

Почти всю беременность я чувствовала себя отлично, но сами роды оказались тяжелыми, и когда после нескольких часов моих метаний по кровати и непрекращающейся боли спёртый воздух в комнате разрезал громкий детский крик, моих сил не хватило даже на то, чтобы посмотреть на ребенка. Я просто провалилась в забытьё.

А утром, едва я открыла глаза, мадам Кан внесла в спальню завернутого в одеяльце малыша, и торжественно сказала:
– Мадам, познакомьтесь с его светлостью герцогом де Трези!

Я взяла его на руки и расплакалась от счастья.

***

Лошадей мы купили как раз к весне – крепких мускулистых красавцев рыжей масти с длинной белой шерстью на ногах. Они вышли дороже, чем я предполагала, и покупку прялок пришлось отложить до весенней ярмарки в Монрее, на которой мы надеялись продать большую часть тканей, что наготовили за зиму.

Я собиралась поехать в Монрей лично – кому я могла доверить столь дорогостоящие и важные покупки? Месье Ксавье шарахался от всего, что было связано с мануфактурой, а мадам Креспен я еще не доверяла в полной мере.

– Не дело вам, ваша светлость, по ярмаркам разъезжать! – строго попеняла мне мадам Кан. – Герцогиня не должна позволять себе разгуливать по торговым рядам средь крестьянок и лавочников. Вам нужно больше думать о сыне.

Но я не боялась оставлять маленького Минхо на его многочисленных нянек – кормилицу Ариану, Мелани и саму мадам Кан. Они заботились о нём круглосуточно.

Мы с мадам Креспен и моей горничной Джису отправились в карете. Наша бравая мануфактурщица была горда этим несказанно – когда мы проезжали по узким грязным улицам близлежащих деревень, она не отрывалась от окна – чтобы все, кто выходил нас поприветствовать, могли видеть момент ее торжества.

На сей раз мы остановились в Монрее в той самой гостинице на набережной у моста Оружейников, до которой я когда-то так и не добралась. Хозяин выделил нам лучшие комнаты, и оказавшись в милом, обставленном в светло-зеленых тонах номере, я испытала легкое чувство грусти. Увижу ли я еще когда-нибудь Чонгука Дюбайе?

Нет, я ни о чём не жалела, хотя та моя поездка на ярмарку уже и казалась мне верхом безрассудства. Но что случилось, то случилось, и красавец Чонгук оставил мне подарок, о котором и не подозревал. И пусть он никогда не узнает об этом, но я была ему искренне благодарна – и за то, что заступился за меня на постоялом дворе, и за то, что был со мною ласков, и за то, что был щедр – без его золота мне пришлось бы непросто.

На следующее утро мадам Креспен отправилась на рыночную площадь с рассветом. Подвода с нашими тканями уже тоже прибыла в город, и требовалось обустроить палатку и дать наставление мальчишке-зазывале – самому смазливому и громкоголосому, которого она только смогла отыскать.

Мы с Джису выбрались на ярмарку к полудню. Текстильные и галантерейные ряды располагались ближе к ратуше, и мы легко смогли их отыскать. Благодаря стараниям мадам Креспен наша палатка не затерялась на общем фоне – она украсила ее яркими лентами и забавной вертушкой. Но на количестве покупателей это ничуть не сказалось. Нет, время от времени кто-то останавливался у прилавка и даже что-то покупал, но даже мне, не сильно искушенной в торговых делах, было понятно, что большую выручку ждать не стоило.

Наши ткани были не хуже и не лучше, чем на соседних прилавках – прочное полотно немарких расцветок, вполне подходящее для пошива простых рубах, штанов и платьев. Но дело было в том, что такого товара на ярмарке было полным-полно, и чтобы привлечь покупателя, нужно было еще больше сбавлять цену.

– Нам нужно производить что-то более изящное, – сказала я раскрасневшейся и явно недовольной продажами мадам Креспен. – И для этого нам нужны новые прялки.

Она согласно кивнула, и передав торговлю своему помощнику, отправилась со мной на другой конец площади.

Мы долго ходили по единственному ряду, где продавались прялки – слушали отзывы, приценивались. Часть товара тут была проще и старее, чем у нас на мануфактуре. Но одна палатка заметно выделялась – перед ней толпился народ, хотя покупали тут мало.
Продавец – высокий светловолосый мужчина средних лет – охотно показывал свое богатство.

– Не проходите мимо, дамы и господа! Самопрялка джеманская! Непрерывное прядение! Одновременная крутка и намотка позволяет почти вдвое ускорить выход нити!

Сидящий рядом подмастерье ловко продемонстрировал то, что говорил хозяин, вызвав одобрительные возгласы толпы.
Но представление только начиналось!

– Самопрялка олландская! – показал он следующую модель. – Обратите внимание – веретено находится под колесом. А вот новинка сезона – самопрялка с двумя веретенами!

Зубчатое колесо приводило в действие вертикальную ось первого веретена и через шестеренки и большой горизонтальный круг сообщало движение второму веретену.

Но этот аппарат вызвал критику среди покупателей:
– Не сможет тут один человек управляться – не вытянуть ему обеими руками нити. Поди, помощник будет нужен.

Продавец ничуть не смутился и сразил нас совсем уж немыслимым приспособлением:
– Извольте полюбопытствовать! – хитро улыбнулся он. – Опытный образец, какого вы не увидите даже в столице! Вам уже не нужно будет вручную перебрасывать нить с одного крючка рогульки на другой – нить будет механически навиваться на катушку!

Он откинул закрывавшую прялку ткань и показал нам аппарат с двумя вертикальными колоннами.

– Ох! – издает восторженный возглас мадам Креспен. – Это же просто сказка!

Но я понимаю, что эта сказка нам не по карману.

Разглядеть прялку мы не успели – продавец вдруг снова набросил на нее покрывало, а его помощник запихнул ее под прилавок.

– Королевский прасол! Королевский прасол! – пронеслось по рядам.

И многие торговцы тоже торопливо стали прятать свои товары.

Я ничего не понимала.

– Что-то случилось?

– Сам месье Ланс – скупщик королевского двора на ярмарку пожаловал, – хмыкнул светловолосый мастер.

– И что в этом дурного? – удивилась я. – Разве не в ваших интересах показать ему самый лучший товар? Наверняка он закупает большими партиями.

Мадам Креспен потянула меня в сторону.

– Пойдемте, ваша светлость, нашим накажем палатку закрыть. Упредим этого паразита. Месье Ланса тут каждая собака знает. Крохобор он, каких поискать. Ежели бы он дело честно вёл, так любой бы с ним за честь договориться посчитал. А он, прикрываясь именем его величества, требует вдвое цену снизить, а ежели кто отказывается, то кляузу на того в управу строчит – дескать, неуважение к королю проявил. А кто же хочет себе в убыток товар отдавать?

– Он так заботится о сбережении средств его величества? – не поверила я. – Ведь он же закупает не для себя, а для двора короля.

Фифи подивилась моей наивности:
– Конечно, нет, ваша светлость. Сэкономленные деньги он просто кладет себе в карман.

Мы поспешили к нашей палатке, но с месье Лансом я познакомилась прежде, чем мы до нее дошли.

Королевский прасол оказался невысоким худощавым человеком с тихим голоском. Встретишь такого на улице – и не заметишь. Но то – на улице. А тут, на ярмарке, он чувствовал себя весьма важной персоной.

– Этот рулон я, пожалуй, возьму за пару серебряных монет, – сказал он, тыкая пальцем в отличную шерстяную ткань.
В чём-в чём, а в шерсти я разбиралась отлично. Ткань была ровная, фиолетового цвета с блестящим отливом. Из такой пошить сюртук можно было и самому королю. И стоила она куда больше двух серебряных монет.

– Помилуйте, сударь, – охнул продавец, – да она стоит все пять!

Он оглядел толпу, ища поддержки, и щедро обрел ее в сочувственных взглядах. Но вслух его никто не поддержал.

Месье Ланс ухмыльнулся и развел руками:
– Да за что же тут платить пять? Тут и краска, должно быть, нестойкая. Наверняка, линять начнет, едва намокнет. Ежели изволите – прямо сейчас и проверим, – и велел своему помощнику: – Неси-ка корыто да ведро воды. Только уж, месье, не обессудьте – если вода хоть в малой степени окрасится, обвинения в сбыте товара дурного качества вам не избежать. И ткань изымем, и штраф заплатите.

Через минуту вихрастый парень притащил корыто и наполнил его водой.

Выбор у продавца был незавидный – даже если ткань не полиняет, то серьезно пострадает при проверке, и продать ее за настоящую цену станет невозможно. Да и королевский прасол – не тот человек, которого стоило иметь во врагах.

– Ну, так что, любезный? – прищурился месье Ланс. – По рукам?

Сделка была заключена, и скупщик переместился к другому прилавку.
Мы же рванули к своей палатке. Но оказалось, что там прасол уже побывал.
Жерар – помощник Фифи – рыдал, сидя на невысоком топчане. Когда мы подошли, он разжал ладонь, и мы увидели на ней одну-единственную серебрушку.

– Что он забрал? – разом побледнела мадам Креспен.

Но ответ был понятен и без его слов – на прилавке почти ничего не осталось.

– Он взял рулон коричневого полотна, рулон желтого и еще три некрашеных, – доложил шустрый парнишка, бывший у нас зазывалой.
Это был почти весь наш товар. Мы рассчитывали получить за него не меньше десятка монет.

– Он сказал, что такую ткань только в свинарнике вместо соломенной подстилки класть, – Жерар пришел в себя и принялся рассказывать, шмыгая носом. – Что, покупая ее у нас, он оказывает услугу здешним покупателям, избавляя их от такого ужасного товара. Что мы должны быть горды, что столичные портные попытаются хоть что-то сшить из этой ветоши.

Фифи гневно сжимала и разжимала кулаки. Жерар переводил испуганный взгляд с меня на нее. Но я на него совсем не сердилась. Кто смог бы устоять перед таким напором наделенного некоторой властью человека? Мне было только обидно, что из-за бесчестного месье Ланса мы сами не сможем купить многое из того, что нам нужно для мануфактуры.

А еще хотелось проучить его за то, что он отбирает последнее у тех, кто трудится, не покладая рук.

Решение пришло неожиданно. И если голос разума и подсказывал мне, что не стоит ввязываться в эту авантюру, то я предпочла его не услышать.

– Он обошел уже все ряды с тканями? – спросила я у нашего зазывалы.

– Никак нет, сударыня, – бойко ответил тот, – остался еще соседний. Там ткани поизящнее, не местные – привозные.

– Прекрасно! – кивнула я. – А есть ли там свободные палатки? И можем ли мы одну из них быстро снять?

– Запросто, ваша светлость! – это уже сказал Жерар. – Только на что нам она? У нас единственный рулон остался, да и тот даже небеленый. А за съем на день пару медяков отдать придётся.

Мадам Креспен тоже смотрела на меня с удивлением.

– Что вы задумали, хозяйка?

Но объяснять было некогда.

– Снимай палатку и тащи туда этот рулон. Да сам на глаза прасолу не показывайся.

– Я с вами, ваша светлость, – увязалась со мной Фифи.

Но я покачала головой:
– Не нужно. Этот Ланс наверняка видел вас не однажды. А тут нужен незнакомый ему человек. Лучше скажите – какая ткань сейчас самая дорогая?

Если она и задумалась, то только на секунду:
– Грогрон, ваша светлость! Это плотный шелк, его с востока привозят. Страшно красивый и дорогой.

– Превосходно! – откликнулась я. – А показать его сможете? Есть такой тут на рынке?

Мы уже переместились в другой ряд и подошли к палатке, из которой выглядывал Жерар.

– Вот, извольте, ваша светлость.

На прилавке одиноко лежал рулон небеленого льна.

Я взглядом поблагодарила его за исполнительность и повернулась к Фифи. Но та только покачала головой:
– Нет здесь такого, сударыня. В продаже нет. Но ежели вы желаете знать, как он выглядит, то можете посмотреть вон на ту даму, что стоит у фонтана. Да-да, в зеленом платье. Так вот платье из этого самого грогрона и есть.

Ткань и впрямь выглядела очень привлекательно. По зеленой основе шел золотистый цветочный орнамент.

Я встала за прилавок безо всякого смущения. А что? Это был не первый мой день на рынке. Хотя папенька пришел бы в ужас, увидев меня здесь в этом качестве. Одета я была без претензий на шик, и никто не распознал бы во мне герцогиню. Я сдвинула шляпку так, чтобы она хоть немного прикрывала мое лицо.

Так, а теперь нужно было сосредоточиться. Я уже неплохо освоила потомственную иллюзорную магию, да и папенькины советы, что давал он мне по дороге из столицы, помнила очень хорошо.

Голова сразу заболела – это последствие применения магии я контролировать еще не научилась.

– Ох, сударыня! – глаза Фифи стали круглыми как блюдца.

Тут было чему удивиться – невзрачное грубоватое полотно за один миг превратилось в роскошную тонкую ткань. Серебристые лилии на лазоревом поле. Я сама залюбовалась такой красотой.

– Кыш, Фифи! – шикнула я.

К нашей палатке уже подходил месье Ланс. Он зыркнул на меня так, что я вздрогнула. Но уже через секунду он смотрел только на рулон. Он долго водил рукой по блестящей ткани, потом стал разглядывать ее в лорнет, и наконец, попробовал на зуб.

– Откуда это в Монрее?

– С Перении, ваша милость, – чуть поклонилась я. – Я купила ее в столице для своего ателье, но ткань оказалась слишком дорогой для здешних модниц – никто не решился заказать из нее платье.

– Еще бы! – с важным видом согласился месье Ланс. – Она для особо взыскательных дам. Но именно поэтому я и не дам вам за нее больше золотого. Я не уполномочен делать слишком дорогих покупок.

– Но, сударь! – жалобно возразила я. – Вы же покупаете ткани для самого короля!

Он вздохнул и согласился добавить пять серебрушек. Конечно, для настоящего грогрона это было слишком мало, но в нашей ситуации торговаться было бы глупо.

Помощник месье Ланса подхватил рулон, а я – деньги.

И как только прасол перешел к следующей палатке, я заторопилась в гостиницу. Я не знала, как долго продлится действие иллюзии, и не хотела, чтобы месье Ланс схватил меня за руку, когда обнаружит, что заплатил столь дорого за самое простое полотно.

– Ваша светлость, но это же – золотое дно! – мадам Креспен не могла успокоиться и на следующее утро. – Зачем нам покупать прялки и краску, если вы за одно мгновение можете превратить грубое полотно в самую модную ткань? Нам всего лишь нужно ткать, не покладая рук, чтобы привезти на следующую ярмарку как можно больше рулонов. К тому же, мы можем ездить не только в Монрей, но и в Шератон, а то и в саму столицу!

По ее блестящим от возбуждения глазам я поняла, что она уже подсчитывала возможные барыши.

– Нам совсем не обязательно стоять за прилавком самим, – добавила она, когда я покачала головой, – мы можем брать на ярмарки с мануфактуры каждый раз разных работников, чтобы они не примелькались.

– Вы полагаете, что это хорошо? – удивилась я. – Вчера я пошла на это только потому, что речь шла о дурном человеке. Обмануть такого не зазорно – ведь он сам, пользуясь своей должностью, обирает других. Но если такую ткань купить к примеру, владелица ателье, которая тоже едва сводит концы с концами? Или отнюдь не богатая невеста, которая, желая быть самой красивой в день свадьбы, откладывала деньги на эту покупку несколько месяцев? Разве совесть не станет вас мучить?

Судя по выражению ее лица, отношения с собственной совестью у нее были весьма прохладные. Но после некоторого раздумья, она всё-таки признала:
– Пожалуй, вы правы, сударыня – уподобиться месье Лансу было бы ужасно.

Но в ее словах было явно слышно сожаление.
На сей раз я отправилась на рыночную площадь в шляпке с вуалью и более дорогом платье.

Начали мы с палаток, где продавались краски. Мадам Креспен подвела меня к прилавку, за которым стоял широкоплечий мужчина восточной наружности.

– Этот не обманет, ваша светлость. Я знаю его уже много лет. Цену, правда, возьмет не маленькую, но зато и товар у него отменного качества.

– Вы что-то покупали у него? – спросила я шепотом.

Фифи хихикнула:
– Где уж нам? У нас на краски денег не было. Но я слышала о нём много лестных отзывов.

На прилавке были разложены мешочки и сосуды с разноцветными порошками – синими, желтыми, зелеными. Продавец поприветствовал мадам Креспен поклоном, бросил быстрый взгляд на меня и, должно быть, признал меня платежеспособной.

– Прошу вас, сударыня. Не сомневайтесь – это лучшие краски на ярмарке, – он сверкнул улыбкой – зубы казались особенно белыми на его смуглом лице. – Вот индиго – он дает восхитительный синий цвет. А вот прекрасный пурпур из Финикиании. Или изволите шафран?

Мы купили всего понемногу, потратив на это почти всё серебро, что заработали на ярмарке. А вот золотые монеты оставили для более серьезных покупок.

Светловолосого продавца мы нашли на том же месте, что и вчера, но прялок у него в палатке заметно поубавилось.

– Надеюсь, месье Ланс вчера не сильно вас обобрал? – участливо спросила Фифи.

Продавец усмехнулся:
– Мы отделались продажей за бесценок джеманской прялки. Но это устаревшая модель, и если королевскому двору без нее никак не обойтись, то мне жаль тамошних прях. Изволите что-то купить, сударыни?

Мы с Фифи смотрели на прялку с механическим наполнением катушки, которая так ловко двигалась вдоль веретена, что этим невозможно было не восхититься. Я даже приподняла вуаль на шляпе.

– Единственный экземпляр, – одобрительной улыбкой поощрил нас светловолосый. – Нить с такой прялки будет ровной и тонкой. Успевайте купить, пока этого не сделали другие. Если вместе с ней вы купите и прялку попроще, дам хорошую скидку.

Я боялась, что даже со скидкой цена окажется для нас неподъемной. К тому же, изначально мы собирались купить прялки три или даже четыре – пусть и более скоромных.
– На вашем месте я бы ее купил, ваша светлость, – услышала я мужской голос из-за спины и вздрогнула. – Если, конечно, вы на самом деле хотите сделать вашу мануфактуру процветающей.

Я обернулась, но и без того уже знала, кто это сказал.

– Месье Ким! Что привело вас в Монрей?

Его остроносое лицо было чуть приветливей, чем при нашей первой встрече.

– Я иногда позволяю себе небольшие путешествия, ваша светлость. А ярмарка – это отличный повод вырваться на пару дней из привычной обстановки.

Мне показалось, или в его словах прозвучала легкая грусть? Неужели он отнюдь не наслаждался уютом увитого плющом домика в маленьком тихом городке? Но почему же тогда отказался от моего предложения?

– Мы возьмем ее и еще олландскую, – сказала я продавцу, – если вы сбросите хотя бы четверть от общей цены.

Тот не стал упираться, и сделка была заключена. Фифи с Жераром потащили прялки к нашей телеге, что стояла на одной из улочек, выходивших прямо к набережной.

– Вы когда-нибудь работали с красками, месье де Ким? – мы медленно шли по уже наполовину пустым торговым рядам – это был последний ярмарочный день, и многие продавцы уже распродали весь свой товар.

– Разумеется, ваша светлость, – кивнул он.

– А если я предложу вам продлить ваше путешествие и отправиться с нами в Трези, вы снова ответите мне отказом? Мы купили хорошие краски, и ваша помощь была бы очень кстати.

Я остановилась, глядя на своего спутника в упор. Он был невысокого роста, щуплый, и, признаться, я сомневалась, что он – именно тот человек, который нам нужен. Его ответ только подтвердил мои сомнения.

– Боюсь, мадам Креспен будет не в восторге, если вы меня наймете. Мы с ней не очень ладили прежде.

– Она – умница, каких поискать, – признала я, – но если мы намерены двигаться дальше и расширять производство, то без опытного управляющего нам не обойтись. Думаю, Фифи понимает это и сама.

– Вы не сможете заплатить мне столько, сколько я стою, – у него нашлось еще одно возражение.

– Сейчас – да, – не стала спорить я. – Но если дела пойдут в гору...

Он в волнении потер переносицу. Я уже не раз замечала у него этот жест.

– Позвольте полюбопытствовать, ваша светлость, остались ли у вас деньги на новый ткацкий станок? Иначе покупка прялок может оказаться бессмысленной.

Я дотронулась в кармане до кошеля с остатками золотых. Их было уже немного, но на один ткацкий станок должно было хватить. Возможно, было бы разумнее оставить хоть что-то на случай, если мануфактура не начнет приносить прибыль, но раз уж взялся за гуж – не говори, что не дюж.

– Вы поможете нам ее выбрать, месье?

Он ответил не сразу, понимая, что речь сейчас шла не только о станке. Но после минутного раздумья поклонился:
– Да, ваша светлость, не сомневайтесь.

***

Мадам Креспен ушла в глухую оборону. Она не пыталась возражать месье Киму, но каждое его распоряжение вызывало у нее лишь недоверие. И когда на ее широком лице появлялось скептическое выражение, каждому становилось ясно, сколь мало ценила она знания и опыт нового управляющего.

Те, кто работал под ее началом уже давно, невольно принимали ее сторону, и в жарких спорах, что порой возникали во время перекуров, Понсону от них доставались отнюдь не комплименты. К счастью, на самом производстве это не отражалось – даже не любя своего начальника, его команды они выполняли.

А вот те, кто пришел на мануфактуру недавно, не поддерживали ни Фифи, ни месье Кима – они просто работали, радуясь тому, что в это непростое время имеют кусок хлеба и крышу над головой. Мы наняли сразу полсотни человек, изначально договорившись с ними, что жалованье им будет выплачено не ранее, чем мы продадим товар на следующей большой ярмарке, что должна была состояться поздней осенью в Шератоне.

Сейчас денег на выплату заработной платы у нас просто не было. Да даже для того, чтобы всего лишь обеспечить наших рабочих ежедневными завтраками, обедами и ужинами (которые отличались простотой и полным отсутствием разнообразия), мне пришлось продать несколько картин из замковой коллекции. Еще я заключила договор на поставку леса на лесопильную мануфактуру ближайшего городка – в обмен на это их рабочие построили нам новое здание, совмещавшее в себе красильную мастерскую и склад.

Под беление тканей мы задействовали ближайший луг, тянувшийся вдоль небольшой и живописной речушки Луаны. Это был самый длительный из производственных процессов – он занимал не меньше месяца. Полотно варилось в чанах с раствором извести и соли, а потом развешивалось на изгородях. Но месье Ким и тут добавил кое-что новое – вода для чанов и поливки висевших на открытом воздухе тканей поднималась из реки с помощью огромных колёс. Это было куда удобнее и эффективнее, но Фифи из упрямства всё-таки ворчала – дескать, ничего, могли бы и ведрами натаскать.

Новые прялки и ткацкий станок сразу позволили нам не только ускорить производство, но и получить более тонкую ткань. Правда, ее всё равно пока было не так много. Большую часть полотен производили по старинке, в том числе и в домашних условиях те пряхи и ткачи, которые тоже работали у нас по найму – но не в зданиях мануфактуры, а в своих деревенских избах и сараях. Им мы тоже пока ничего не платили, делая ставку на шератонскую ярмарку.

Основное внимание управляющий сосредоточил на крашении ткани и набивке.

Когда мы увидели первый окрашенный в синий цвет рулон, то только восхищенно охнули. Цвет был ровный, приятный, и такая ткань уже могла привлечь внимание не только крестьянок и торговок, но и женщин благородного происхождения. Конечно, для пошива праздничных платьев наши ткани еще не годились, но праздники ведь бывали не каждый день, и будничная одежда была не менее важна.

Месье Ким потребовал свести его с лучшим кузнецом округи, и мы долго пытались понять, зачем ему это было нужно. Приемная дочь Фифи Эмелин однажды подсмотрела, как управляющий и кузнец прикрепляли странные медные детали к большой доске. Но что они собирались делать с этой доской, для нас долго оставалось загадкой.

Когда же месье Ким забрал в свою особую мастерскую, куда без спроса не могла проскользнуть даже мышь, рулон из наших лучших образцов бежевого цвета, мадам Креспен полдня доказывала нам, что он непременно его испортит.

Демонстрация результата состоялась через несколько дней – месье Ким Намджун разложил ткань на большом столе. О, она была прекрасна! По нежному кремовому фону вились голубые цветы.

Мадам Креспен даже потрогала ткань руками, чтобы убедиться, что тут не было никакого обмана.

– Ох, какое платье из этого может выйти! – воскликнула Эмелин. – Наверно, даже ваша светлость не посчитает зазорным такое носить.

В этот день во взгляде, брошенном Фифи на месье Кима, я впервые увидела что-то похожее на уважение.

Когда мы с ним остались в мастерской одни, он честно признал:
– Техника у нас пока еще не совершенна. С ручной набивкой много не наработаешь – слишком много требуется сил, слишком часто можно ошибиться. Но я подумаю, что с этим можно сделать.

Я так много времени проводила на мануфактуре, что маленького Минхо обычно видела только спящим. Я подходила к его кроватке, целовала его маленькие розовые ручки, а потом доползала до собственной постели и проваливалась в сон, едва моя голова касалась подушки. Я дала себе слово, что после шератонской ярмарки всё будет совсем по-другому – тогда я отдам мануфактуру в руки месье Кима и сосредоточусь на сыне и обустройстве замка.

Я была настолько увлечена работой, что забыла про свои именины, и удивилась, когда утром в мою спальню с торжественным видом вошли мадам Кан и Мелани, державшие в руках большую коробку.

А когда они из извлекли из коробки красивое синее льняное платье, украшенное роскошными кружевами точно такого же цвета, я не смогла сдержать слёз.

– Я шила его целую неделю, – не без гордости сказала мадам Кан. – А мадемуазель Бонье не меньше месяца плела кружева. Мы подумали, что, если их покрасить той же краской, что и ткань, это будет весьма необычно. В этом нам помог месье Ким.

Платье село на меня как влитое, и когда я крутилась в нём перед зеркалом, я подумала, что это отличная мысль – украшать платья таким вот способом, и что при таких талантах моих домочадцев мы сможем привезти на ярмарку не только ткань, но и весьма изысканную одежду для жен чиновников, купцов и не очень богатых дворян. Ну, вот – я опять думала о работе!

Да-да, я отправилась на мануфактуру и в этот день. Правда, работу там пришлось приостановить на несколько часов – потому что все наши работники тоже желали поздравить меня, преподнося простые, но оттого ничуть не менее значимые подарки – вышитые льняные платочки, деревянный гребень, резную шкатулку, спелые фрукты и домашнее вино.

Это вино мы и распили, устроив пиршество прямо во дворе. Я привезла из замка отменно приготовленную Беренис холодную телятину и свежие булочки с тмином и корицей, и честное слово, это были лучшие именины в моей жизни.

– Столь важный титул обязывает вести себя соответственно, – такими словами встретила меня тетушка Жозефина. – Ездить на ярмарки могут позволить себе торговки и крестьянки, но никак не герцогиня. Я запрещаю тебе ехать в Шератон!

Я заехала в поместье отца по дороге. Мы отправились на ярмарку на трех подводах, и я хотела, чтобы к нам присоединился кто-то из папенькиных слуг с товарами из шерсти. Это была отличная возможность заработать и для людей из моего родного имения.

С большой неохотой тетушка разрешила разместить в хозяйском доме Мелани и месье Кима, а вот присутствию мадам Креспен решительно воспротивилась. Я намеревалась настоять на своем, и только когда сама Фифи шепнула мне, что в доме для слуг на набитом сене матрасе она выспится куда лучше, я смирилась.

– Как ты можешь позволять ей ездить в твоей карете? Если об этом кто-то узнает, скандала не избежать. Она вполне может ехать на телеге. И зачем ты приветила в своем доме мадемуазель Бонье?

Тетушка шла по коридору впереди меня – высокая и худая как жердь. Кончик ее длинного тонкого носа был, как обычно, устремлен в потолок.

– Между прочим, она – племянница герцога, – напомнила я.

– Троюродная, – обернувшись, уточнила тетушка, и появившаяся на ее тоже тонких губах усмешка сказала мне лучше всяких слов, что она думает о столь дальнем родстве.

Папенька в наши споры предпочитал не вмешиваться, и я вполне его понимала. Мы уедем с рассветом, а он останется здесь, с Жозефиной.

– Тебе нужно думать о сыне! – заявила она. – Признаться, я не понимаю, почему ты прозябаешь в Трези. На твоем месте я бы отправилась в столицу.

На сей раз усмехнулась я. Кому мы нужны были в столице без денег? Там и без нас хватало обедневших герцогов, маркизов и графов.

– Возвращайся завтра домой, – строго сказала Жозефина, как в детстве, целуя меня перед сном. – Уверена, твой управляющий прекрасно справится на ярмарке сам.

– Разумеется, – согласилась я. – Хотя мы рассчитываем продать товара не меньше, чем на семь золотых, не сомневаюсь, что месье Ким не потратит без разрешения даже медяка.

В честности Намджуна я не сомневалась ни секунды, но знала, что тетушка не привыкла доверять никому. А речь ведь шла о весьма немаленькой сумме.

– Вот как? – она поджала губы. – Ну, что же, на сей раз съезди.

В Шератоне я оказалась впервые. Это был большой город, но в отличие от Луизаны, в нем не было роскошных дворцов и просторных площадей. Это был город-труженик, и даже дома в нём были неяркие и основательные.

Мы с Мелани, мадам Креспен и месье Кимом остановились в гостинице прямо на рыночной площади, а наши люди – на постоялом дворе неподалеку.

Мелани, никогда прежде не бывавшая в других городах, кроме родного Розена, целый вечер любовалась из окна на ровные ряды разноцветных палаток для завтрашней ярмарки. Напротив гостиницы на другой стороне площади стояло здание ратуши с большими круглыми часами, в окошке над которыми каждый час появлялась позолоченная фигура павлина с красивым хвостом.

На этой ярмарке мы сняли две палатки в разных рядах. В одной, расположенной в более престижном месте, будут продаваться хорошо окрашенные тонкие ткани, в том числе и с набивным рисунком, кружева, а также готовые платья, которые успели пошить деревенские портнихи под руководством мадам Кан. В другой – полотно попроще. Мы нацеливались на разных покупателей и надеялись, что этот подход сработает.

В первой палатке заправляла мадам Креспен, во второй – Жерар. Месье Ким курсировал между ними. Мы с Мелани в разгар первого базарного дня взялись играть роль покупательниц. Ведь всем известно, что ничто так не привлекает покупателей, как толпа перед палаткой. Так почему бы не создать ажиотаж?

Мы с ней так громко обсуждали платья, надетые на грубо вытесанные деревянные манекены (денег на манекены из папье-маше у нас просто не было), что вызвали интерес других дам, прогуливавшихся по этому ряду.

– Восхитительное кружево! – отметила одна из них работу Мелани, и я заметила, что та смущенно покраснела. – И как уместно оно подобрано к этому платью.

– Фасон тоже хорош, – добавила другая. – Вот только разумно ли покупать готовое платье? Никогда прежде не делала этого, всегда предпочитала обращаться к портнихе.

Это был главный вопрос, который тревожил и нас. Магазинов готовой одежды в Эльзарии было слишком мало, чтобы делать в них покупки стало привычным, а вот ателье – на каждом шагу.

– Ох, мадемуазель! – воскликнула мадам Креспен из-за прилавка. – Это платье будто сшито специально на вашу прекрасную фигуру!

Я видела, что Фифи тоже заметила кольцо на пальце у женщины, и знала, что она – не мадемуазель, а мадам, но почему бы и не польстить возможной покупательнице, дав ей понять, что ее приняли за молодую девушку?

В палатке мы поставили ширму, сделав в дальней части что-то вроде примерочной. А особо стеснительных покупательниц мадам Креспен готова была приглашать в свой номер в гостинице.

– Вы думаете, оно мне пойдет? – всё еще сомневалась женщина.

– Оно синее как ваши глаза, – сказала я.

– А если нужно будет убавить или расставить в талии, – прибавила Фифи, – то моя портниха сделает это за час.

Примерить его женщина согласилась, вот только раздеваться за ширмой категорически отказалась, и мадам Креспен повела ее в гостиницу, гордо неся платье на вытянутых руках. По дороге нарядом заинтересовались еще несколько женщин, и Фифи объяснила им, как найти нашу палатку.

Я по просьбе покупательницы тоже отправилась с ними в гостиницу – чтобы высказать мнение, идёт ли ей этот наряд. И когда она надела платье и подошла к зеркалу, я увидела, что она и сама поняла – оно ей идёт. Ее глаза сияли от восторга. Она даже не стала торговаться и тут же отсчитала Фифи нужно количество серебряных и медных монет.

Наверно, она была женой чиновника, и я не сомневалась, что это платье станет для нее парадным несмотря на то, что оно было всего лишь льняным.

Когда мы вернулись в палатку, оказалось, что остававшаяся за прилавком портниха за это время продала еще одно платье.

– Мы можем нанять деревенских девушек, чтобы они плели кружево вместе со мной, – шепнула мне на ухо Мелани.

Она впервые что-то предлагала сама, и я горячо одобрила эту идею. Я видела, как она радуется, что своим трудом помогла пополнить наши доходы.

За два дня мы распродали почти все наши товары, а то немногое, что еще оставалось, отдали местным лавочниками со скидкой. Мы выручили даже больше, чем рассчитывали, и уже во второй день ярмарки месье Ким с гордым видом выбирал новое оборудование для нашей мануфактуры.

Мы купили несколько прялок, два ткацких станка, много красок (и уже привычные индиго, пурпур и шафран, и еще незнакомые мне кошениль, крапп, лазурь) и пресс для набивки рисунка на ткань. А я впервые смогла позволить себе купить подарки для отца, тетушки, мадам Кан и слуг в замке. Ну и, конечно, игрушки для Минхо.

Не оставила я без внимания и Мелани – мы с ней прошлись по местным магазинам, и я настояла на покупке теплого плаща и высоких ботиночек на меху. Она радовалась этому как ребенок.

Оставшиеся деньги мы разменяли на медяки – их требовалось немало для выплаты жалованья рабочим мануфактуры.

Мы увидели интерес к готовым платьям, и я подумала, что было бы неплохо открыть в Монрее (он был ближе к нам, чем Шератон) небольшой магазинчик с дамской одеждой. Там можно было бы продавать нарядные и повседневные платья из льна и шерсти, а также льняное нижнее белье. Если дело пойдет хорошо, то можно использовать не только практичныеткани, но и закупать шелк, парчу или бархат.

Я настолько вдохновилась этой идеей, что купила номер столичного светского журнала, в котором были рисунки, изображавших луизанскую аристократию на балах, приёмах и охоте. Там были весьма интересные фасоны одежды. Впрочем, эти фасоны понравились не всем.

– Тьфу ты! – не сдержалась Фифи, взглянув на слишком откровенное декольте одной из дам на картинке. – В таком только мужа в спальне принимать, а она в люди выперлась.
Мелани тоже густо покраснела. А месье Намджун только посмеивался, отвернувшись к окну.

Я вернулась домой в приподнятом настроении. Взбежала по ступенькам крыльца, устремилась в комнату сына.

– О, ваша светлость! Как я рада, что вы вернулись! – мадам Кан встретила меня на лестнице.

– Что-то случилось? – в голову сразу полезли нехорошие мысли. – Что-то с Минхо?

Она торопливо ответила:
– Нет-нет, всё в порядке. Его светлость здоров. Но произошло кое-что странное...

Она замялась, и я еще больше насторожилась.

– Помните тот кованый сундук, что стоит в оружейном зале? Мы еще не могли открыть его, потому что не нашли ключа.

Да, я помнила его. По словам месье Ксавье, там лежало старинное оружие, бывшее в не очень хорошем состоянии.

– Мы с его светлостью гуляли там вчера. Я рассказывала ему о его предках, – тут она заметно смутилась и покраснела. – Да-да, я знаю, он еще слишком мал, чтобы это понимать, но будет лучше, если он с самого детства станет приобщаться к истории рода де Трези. Так вот – его заинтересовал этот огромный сундук. Он показал на него и закапризничал, требуя, чтобы я спустила его с рук. Я подумала – не будет ничего дурного, если он постоит рядом с сундуком пару минут. А он сразу потянулся к замку. Вы не поверите, сударыня, но тот открылся сразу же, как только его светлость к нему прикоснулся.

К беспокойству в ее взгляде примешивалось восхищение. Она явно полагала, что это произошло не просто так и едва ли не гордилась этим.

– Может быть, кто-то уже открыл его до этого?

Но Сыльги замотала головой:
– Нет, я как раз вчера пробовала открыть его с помощью еще одного найденного в библиотеке ключа. Сундук был закрыт!

Но я была склонна списать это на ее невнимательность – должно быть, она сама не заметила, как открыла замок тем ключом. Не мог же, в самом деле, большой ржавый замок открыть едва научившийся стоять на ногах Минхо.