Рукавицы

Ладонь мальчишки расположилась на стекле, и он, игнорируя грязь под своими ногтями и раскрывая рот в форме буковки «о», выдохнул на окно. Форма ладони отпечаталась на стекле, и он с лучезарной улыбкой вернулся к своему излюбленному делу. Несколько цветочных горшков, расположенных на подоконнике, были разными по размерам и формам, а небольшие саженцы в них принадлежали к разным семействам растений. Мальчик рукавом водолазки почесал за ухом и стал осторожно и в небольших количествах поливать каждый из крохотных растений. Все должно было совпадать с графиком утренней подкормки, иначе было нельзя. Закончив поливку, мальчик выдохнул и незаметно обтер ладони об кофту, а потом, приметив грязные разводы на белом, протер рукавом подоконник. В прошлый раз на него наворчали из-за разведенного свинарника. Он не хотел повторения. Мальчишка задумчиво уставился на след своей руки, который стал еле видимым, а после ахнул, упираясь ладонями в холодное стекло. По комнате пронесся его громкий возглас:

— Папа, снег пошел!

С серого неба плавно спускались небольшие снежинки, некоторые из которых очень кстати клеились к окну, в которое смотрел мальчик. Из соседней комнаты послышался топот, и скоро в проеме показалась пара шоколадных глаз.

— Ким Чонгук, я сколько раз говорил тебе, не делать что-то в комнате без света! Зрение испортишь, — Тэхен раздраженно стукнул по выключателю. Комнату озарил свет, выставляя виноватую кроличью улыбку Чонгука напоказ.

— Пап, пап, снег пошел! — он не унимался, решив, что снег — хорошая причина, чтобы увильнуть от очередных нравоучений.

— Снег? — Тэ сразу остыл и медленно подошел к окну. Чонгук следил за папой, потому что тот всегда с трепетом относился к зиме, только вот почему-то в этот раз счастья на его лице не было. Он лишь устало улыбнулся и перевел свой раздраженный взгляд на него:

— Я же говорил тебе про свет, да? Тогда почему ты...

— Папа, ты у меня такой красивый, — Чонгук уткнулся в папин живот, собирая лицом желтый фартук на его животе, — Такой хороший и добрый! Я тебя очень сильно люблю!

Тэхен закатил глаза, но его губ коснулась теплая и любящая улыбка, а руки крепко-крепко прижали сына к себе. Этот мелкий был вредным временами, но таким родным и любимым, что ругаться на него было выше собственных сил.

— Что на обед? — пробубнил Чонгук в чужой живот.

— Сначала руки помой, — Тэхен отпрянул, наигранно отряхиваясь, — Фу, фу, руки какие грязные... Ах, а обед такой вкусный...

— Уже бегу, — Чонгук быстро смылся в ванную, а улыбка с лица Тэхена тут же пропала. Он повернулся, взглянул на падающий снег за окном, встав чуть ближе, выдохнул на стекло и медленно написал:

«Как ты там?»

В комнату влетел радостный Чонгук. У Тэхена холодок по спине пробежал, и он поспешил стереть надпись.

— Пойдем кушать, пап!

***

Чонгук, ближе всех расположившийся к учительскому столу, развалился за партой и со скучающим видом смотрел на белые поля за окном. Ему нравился снег, нравилась зима, но почему-то каждый год с ее наступлением накатывала необъяснимая грусть. Не только на него, но и на папу. Чонгук часто-часто замечал, как он в своей комнате плакал в последние дни декабря. Потом ему было очень сложно изображать улыбку на рождество, ведь он помнил слезы днями ранее самого любимого человека в своей жизни. Его еще совсем детское сознание подкидывало лишь одну причину грусти папы — тоска по отцу. Чонгук сам тосковал, но иногда злился. Отец уехал в другую страну и до сих пор не вернулся, как тут не злиться? Из раздумий его вырвал звонок с урока. Он медленно отлепил сонные глаза от окна, выпрямился и встретился с упрекающим взглядом учителя.

— Чонгук, ты не высыпаешься? — задал он свой вопрос, поправляя очки на переносице.

— Простите, — буркнул Ким, быстро собирая вещи в рюкзак.

Учитель покачал головой, отложил очки в сторону и встал со своего места, обратившись ко всему классу:

— Ребята, прошу чуточку внимания. В следующий вторник занятия отменяются, — послышался радостный галдёж, поэтому он повысил голос, — Но это не значит, что вы будете отдыхать. В двенадцать часов состоится творческое собрание, на которое ваши отцы придут вместе с вами...

Чонгук, кажется, перестал слышать что-либо после слова «отцы». Он обернулся, чтобы посмотреть на одноклассников, найти среди них такого же потерянного, который тоже не знал, когда приедет отец, но все продолжали радоваться и говорить друг с другом. Получается, он один такой...

— Тише, тише, — продолжал говорить учитель, — Разумеется, ваших родителей я уже оповестил, так что никаких откосов с вашей стороны быть не должно. Теперь можете быть свободны.

В классе снова поднялся гул, который стал отдавать неприятными толчками в голове Чонгука. Если учитель оповестил, значит, папа наконец свяжется с отцом и тот приедет. Наконец-то. На его лице расплылась улыбка. От своих светлых фантазий он даже не заметил, как рядом присела одноклассница:

— Твой отец тоже придет?

— Думаю, да. На этот раз он точно придет, — улыбнулся Чонгук.

— Мой отец работает в ресторане, он готовит людям вкусную еду. Я и тебе дам попробовать на творческом собрании, — девочка покраснела, — А кем работает твой отец?

Этот вопрос поставил Чонгука в тупик. Он ничего не знал о нем, и папа ничего толком не рассказывал: лишь небольшие предложения по типу «он замечательный человек». Но и врать, конечно же, Ким не собирался. Врать плохо.

— Я не знаю, кем он работает, — погрустнел Чонгук, — Но я знаю, что он самый лучший отец на свете! Кем бы он не работал, он лучший.

Кажется, девочке понравился ответ, потому что она просияла, оставила на парте конфету и ушла из класса, сказав, что очень хочет познакомиться с таким крутым отцом. Впервые его отца похвалили, поэтому Чонгук даже загордился в душе. У него и папа лучший, и отец. У него самая хорошая и крутая семья, и скоро она вновь соберется в полном составе. Чонгук хотел этого очень сильно. Чонгук верил в это.

***

Прошло уже несколько лет, а Чонгук по-прежнему помнил тот день. День, когда на творческое собрание для отцов он пришел с папой. И как бы он не старался выяснить, почему получилось именно так, папа молчал. Это молчание длилось до самого собрание и во время него. Отец той самой девочки показывал свое мастерство нанесения крема на торт, а она все это время смотрела на Чонгука. В ее глазах так и читался вопрос: «Почему ты с папой?». Чонгук не хотел встречаться с ней взглядами, ему было немного стыдно, но лишь за то, что соврал. Он не стыдился того, что с ним единственным пришел папа, не стыдился и того, что его папа простой офисный работник, который и показать-то ничего интересного не может. Ему было грустно, что отец не приехал ради него. После того случая он окончательно перестал верить в отца, уповая на то, что в его жизни все еще остается любимый папа по имени Ким Тэхен.

В шестнадцать Чонгук осознал, что многие вещи из детства стали выглядеть совсем по-другому: домашняя работа перестала быть обязательной, одноклассницы и одноклассники-омеги стали более интересными, копание в растениях не вызывало больше прежней радости, а отсутствие отца приобрело негативные аспекты. Слезы папы, его грусть и уныние, умалчивание информации и прочие вещи породили в Чонгуке мысли, что его отец, возможно, ушел к другой семье. Разговоры одноклассников только добавляли уверенности: кто-то обсуждал ситуацию одного из омег в классе. Отец того бросил их семью и ушел к другому омеге. Началась дележка имущества, дележка самого несовершеннолетнего омеги. Их класс был слишком дружным, поэтому напряжение витало в воздухе, все пытались помочь. Все, кроме Чонгука. Он просто молча слушал и делал свои выводы. В его глазах собственный отец стал той самой грязью общества, о которых частенько говорили по телевизору.

Возможно, Чонгук сделал ошибку, решив отпроситься с дополнительных занятий, чтобы купить своему папе подарок на день рождения. Возможно, ему стоило отправиться в торговый центр чуть дальше школы, нежели в ближайший небольшой магазин. Возможно, он поступил неправильно, отказавшись от предложения друзей пойти в кафе. Но он слишком сильно любил своего папу, чтобы поступить иначе. Держась одной рукой за лямку потяжелевшего рюкзака и медленно открывая входную дверь квартиры, Чонгук задержал дыхание. Он хотел сделать сюрприз, провернуть все как можно незаметнее, а потом неожиданно вынырнуть из прихожей с плюшевым медведем в руках, который при нажатии на пузо говорил «я люблю тебя», но собственное имя, долетевшее отголоском из кухни, заставило замереть подле стены и прислушаться.

— А как же он? Долго собираешься так поступать? — голос Чимин-хена Чонгук узнал сразу.

— Давай, пожалуйста, без этого... Ты пришел сюда, чтобы поздравить меня или поиграть на нервах? — тон папы настораживал. Чонгук отложил рюкзак в сторону и присел, опираясь спиной о стену прихожей.

— Ты не даешь Чонгуку видеться с отцом. Это не нормально. Ему уже шестнадцать!

— Я знаю, знаю, но...

— Вот если знаешь, то в следующий раз, когда соберешься наведаться к нему, возьми вместо меня своего сына. Он уже имеет право знать.

Из той же кухни раздалось пиликанье телефона, которое Чонгук едва слышал. В голове творилось непонятное месиво, и разобрать — где правда, а где ложь — было слишком трудно. Возможно, ему все-таки не стоило отпрашиваться от дополнительных занятий. Тогда бы он точно не узнал, что его любимый папа, который всегда учил говорить правду и не врать, сам оказался тем еще лгуном. Отец был не заграницей. Он был где-то здесь, рядом, в пределах досягаемости, а от него это тщательно скрывалось самым дорогим человеком. К горлу подступил комок.

— Чонгук, что ты...

Чимин, неожиданно появившийся в кухонном проеме, большими глазами уставился на сидящего у стены Чонгука. Тот молчал и просто смотрел в пол. Тэхен, как только услышал имя сына, выскочил в коридор, задев плечом своего друга:

— Чонгук-и... Почему ты здесь?

— Хотел сделать тебе сюрприз... — прохрипел Чонгук.

Чимин посмотрел на взволнованного Тэхена и, заметив в его глазах немую просьбу уйти, поспешил обуться:

— Еще раз с днем рождения, Тэ...

Дверь за Чимином хлопнула, оставив за собой лишь гнетущую тишину. Первым нарушить ее решился Тэхен:

— Чонгук, я давно хотел поговорить с тобой...

Чонгук не хотел разговаривать. Его разрывало от ненависти и злости к собственному папе. Из-за его вранья он провел детство без отца, отмалчивался в школе, когда дети начинали говорить про свои полноценные семьи, просил дядю Хосока быть его отцом, потому что чувствовал себя обделенным... И во всем этом был виновен самый любимый человечек на свете. Чонгук не хотел разговаривать, но почему-то слова стали сами вырываться наружу.

— Зачем? Какой теперь смысл в этом разговоре, а? — Чонгук поднялся с пола, и тон его стал грубее, — Ты морочил мне голову с самого начала, не давал видеться с ним, врал, что он в другой стране! Весь такой из себя хороший, правильный, а на самом деле лжец...

Сейчас Ким Тэхен, его папа, что был ниже него на полголовы, в несколько секунд стал выглядеть изможденным, уставшим и напуганным одновременно. Он весь сжался, смотрел своими блестящими шоколадными глазами снизу вверх и не мог ничего ответить. У Чонгука дрогнуло сердце, и он захотел поскорее заткнуться, извиниться и обнять папу, успокоить, но почему-то слова не переставали вылетать изо рта.

— С самого начала я не мог понять, почему отца нет рядом... А теперь, кажется, понял. Все из-за тебя.

На последних словах голос Чонгука дрогнул вместе с поникшими плечами Тэхена. Чонгук видел, что ему больно, неприятно, и от этого разрывало нутро. Он отступил назад, опираясь спиной о стену, и уставился на валяющийся под ногами рюкзак, из которого торчала плюшевая лапка медведя. Ему было страшно вновь взглянуть на папу, было страшно увидеть в его глазах разочарование и страх. Он не хотел потерять ту любовь, с которой тот всегда смотрел на него. Чонгук не придумал ничего лучше, кроме как сбежать из квартиры, оставив после себя лишь открытую дверь, рюкзак и плюшевого медведя, который при нажатии на него говорит «я люблю тебя».

Тэхен остался один. В какой раз, считать уже не хотелось. Ему будто снова наступили на сердце, вонзили в лицо осколки построенного на вранье настоящего. Он хотел как лучше, хотел оградить сына от грусти, что его самого сжирала почти каждый чертов день, пытался построить жизнь такой, какой ее хотел сделать Чон Чонгук когда-то давно, в те счастливые времена. Но все скатилось так глубоко, что Тэхен самолично очернился в глазах своего ребенка. Наверное и в глазах любимого тоже.

«С самого начала я не мог понять, почему отца нет рядом... А теперь, кажется, понял. Все из-за тебя».

Тэхена всего лихорадило только так, кидало в разные стороны, хотя перед глазами была тишь да гладь. Рыдания рвались наружу, ведь он так долго старался забыть виновника смерти Чон Чонгука. Старался забыть себя самого.

Сообщение, пришедшее десятью минутами позже, отрезвило заплаканного Тэхена. Он обтерся рукавом кофты, будто кто-то мог увидеть его распухшее от рыданий лицо, и достал телефон из кармана:

От Хосока: Чонгук у меня... Как придешь в себя, позвони.

***

Тэхен стоял перед могилой Чон Чонгука, чье лицо на плите было все таким же молодым и радостным. Его тело продрогло из-за зимнего воздуха, потому что накинутая в спешке ветровка не спасала. Но это никак не заставляло его оставить любимого одного. Ему нужно было поговорить с ним, чтобы он выслушал и смог дать совет. Он ведь отец его сына. Ветер усилился, принося с собой все больше и больше хлопьев снега, что обжигали холодом нежные руки Тэхена. Он присел совсем рядом с плитой и стряхнул немного снежинок с мраморных щек Чонгука:

— Ты такой красивый у меня... Точно ли я делал все так, как ты планировал?

В ответ лишь гнетущая тишина, от которой Тэхен каждый раз покрывался мурашками с ног до головы. Он поджал губы, сглатывая подкативший к горлу комок, и встал, смаргивая с глаз соленые капли. Уходить не хотелось. Хотелось стоять тут и смотреть на родное лицо.

— Ты же замерзнешь, пап, — послышался знакомый голос из-за спины, а после на шее Тэхена замотали теплый и приятно пахнущий шарф. Тэ обернулся, сразу натыкаясь на объятия своего сына, который без раздумий уткнулся в теплое родительское плечо.

— Что ты тут делаешь? — прохрипел Тэхен, чувствуя тепло чужого тела, нежный морозный запах молодого альфы и как постепенно отступали апатия и скорбь.

— Хосок-хен мне все рассказал... Прости меня, — почти всхлипнул в ответ Чонгук. Сердце Тэхена забилось быстрее, а руки сами по себе сжали сына еще крепче.

— С днем рождения, пап, — Чонгук резко отпрянул, втягивая нахлынувшие слезы обратно, и, шмыгнув носом, вытащил из рюкзака плюшевого медведя. Черные безжизненные глаза того блестели на солнце, отчего казалось, будто он вот-вот заплачет. Тэхен с легкой улыбкой на лице принял подарок:

— Да что ты... Не нужно было...

— Это отец?

Тэхен вдруг замер и оторвал взгляд от игрушки. Чонгук смотрел на могилу Чона и дышал так часто, что из-за облаков пара не было видно черт лица, идентичных тем, что были на мраморе. Сердце Тэ на несколько секунд остановилось.

— Да...

— Я очень...

— Да, я знаю. Очень похож на него, — закончил за сына Тэ, не отводя глаз от плиты.

Тэхен не знал, о чем в течение пяти следующих минут его сын говорил с Чонгуком, но после, когда он с улыбкой на лице подошел и взял его за руку, вопросы как-то сами отпали, а на душе наступило то самое спокойствие, которого так не хватало на протяжении долгого времени.

— О чем разговаривали? — спросил Тэхен, когда они оба были на приличном расстоянии от могилы. Чонгук, витающий до этого в своих мыслях, крепче сжал его ладонь в своей и улыбнулся:

— Отец просил тебе кое-что передать.

— И что же?

Чонгук остановился, выдохнул и, нажав на медведя в руках Тэхена, ответил:

— Вот это.

«Я люблю тебя».