Рукавицы

Чонгук с насупленным лицом ускоренно и с силой топал по холодному бледно-голубому коридору. Позади остались молодая пара и тетушка, которая, почему-то, когда встретила его в дверях дома для сирот, как-то печально улыбнулась. Это ему не понравилось. Ему не нравился здесь никто, кроме хена, поэтому Гук целенаправленно шел к нему. Дверь с шумом распахнулась, впуская внутрь разгневанного мальчика.

— Хен, я вернулся!

— Эй, мелкий, тебя же забрали, так какого черта ты... — тирада прервалась, когда подросток, лежащий на втором этаже двухъярусной кровати, округлил глаза и соскочил вниз, тут же оказываясь возле Чонгука. Он схватил его за лицо: достаточно, чтобы напугать, но недостаточно, чтобы сделать больно.

— Что с твоей щекой? — в голосе слышались нотки болючего беспокойства. Чонгук растеряно покачал головой, будто не понимая, что хен имеет ввиду.

— Ты дурак? У тебя порез на щеке и кровь, — подросток цокнул и потянулся в карман за носовым платочком — единственное, что осталось от его настоящей матери. Самое ценное и дорогое сокровище, которое было не жалко лишь для одного человека, для Чон Чонгука. Он приложил ткань к окровавленной щеке и дал пострадавшему крепкий щелбан.

— Хосок-хен, это платок твоей мамы? — спросил Чонгук, шмыгая носом.

— Угу.

— Ты говорил, что отдашь его ей, когда она вернется...

— Мама может и не вернуться, а ты вот вернулся. Будет твоим теперь.

Чонгук поджал губы, сдерживая накопившиеся слезы. Хосок отвел его на кровать, заставив держать платок на щеке, а сам скрылся за дверью в поисках медикаментов. Чонгук взял небольшое зеркало с чужой тумбочки и посмотрел в него. Алеющий шрам красовался теперь на щеке — почти такой же, думал Гук, как и на его маленьком сердце. Те родители, что взяли его к себе, оказались не хорошими.

— Где ты умудрился так? — Хосок зашел в комнату и тут же сел рядом, заставляя откинуть голову.

— Я пытался спасти кошку с дерева, — Гук зажмурился, чувствуя, как начинает щипать щека. Хосок покачал головой и стал дуть, чтобы смягчить боль.

— А где родители были? — он осторожно приклеил пластырь с утенком на ранку, сглаживая неровности своим шершавым пальцем. Чонгук сразу зажался и отвел взгляд:

— Они мне не родители.

— Чонгук!

— Их не было. Я сбежал.

— Что? — удивился Хосок, — Сбежал? Зачем?

— Они не захотели брать тебя в семью.

У Хосока сердце кольнуло, и он рукой сжал кофту в районе груди, пытаясь бороться с легкой болью. Чонгук осмотрел комнату хмурым взглядом, будто ища ответы на какие-то свои вопросы, а потом повернулся к нему:

— Я знаю, как мы сделаем. У тебя ведь нет фамилии?

Хосок отрицательно покачал головой. Мама оставила его совсем маленького на пороге детского дома, поэтому у него было только имя.

— Тогда ты возьмешь фамилию Чон. Она как моя, и все, кто будет приходить за мной, должны будут взять и тебя, потому что ты мой братик... Чон Хосок... Звучит неплохо, — улыбнулся.

— Ты такой добрый, — Хосок прижал Чонгука к груди, пряча свои слезы.

Он старше и должен подавать Гуку пример. Он должен заботиться о своем мальчике, защищать его и дарить тепло, пока кто-нибудь другой не займет его место. Он должен делать это, потому что Чонгук дал ему свою фамилию, потому что он, Чон Хосок, стал старшим братом для Чон Чонгука.

***

— Тетушка, — парень аккуратно приоткрыл старую скрипящую дверь и зашел внутрь, — Я вернулся.

В ответ многострадальческая тишина, которая Хосоку очень даже нравилась. Во времена его детства сирот было очень много, поэтому в коридорах в это время всегда стоял гул и смех. Сейчас детей активно забирали в семьи, и этому Хосок был очень рад. Никому не придется больше страдать по родителям, которые отказались от них.

В коридоре показалась серая макушка женщины, которая кое-как ковыляла навстречу. Она своими мутными от старости глазами разглядела вытянутое радостное лицо и рыжую макушку, которая так шла этому солнцу:

— Хосок? Хосок, ты вернулся!

— Те-туш-ка! — вытянуто пропел парень, подбегая к женщине и обнимая ее крепко-крепко. Та ответила на объятия не менее сильно.

— Ты так вырос!

— Боже, тетушка, прошел всего лишь год, — посмеялся Хосок, отпуская женщину и заныривая в комнату, которая когда-то была его. Женщина зашла следом:

— Как твоя учеба? Закончил уже? Что теперь планируешь?

— Полегче, полегче, — парень смутился от обилия вопросов, — Я закончил учебу и собираюсь снимать себе небольшую квартиру ближе к центру. Сюда пришел за вещами, — он улыбнулся, доставая из шкафов некоторые свои вещи. На тумбочке, рядом с его кроватью, лежал носовой платок, который раньше принадлежал его матери. Теперь же он был чонгуков. Хосок улыбнулся, вспоминая теплую улыбку Чонгука и счастье на его лице, когда он говорил, что нашел своего омегу.

Он заслужил свое счастье.

Взгляд наткнулся на коробку с вещами в дальнем углу комнаты.

— Тетушка, а Чонгук не приходил за своими вещами? — он продолжал копаться в шкафу, — Когда мы разговаривали с ним по видеосвязи, он говорил, что наведается сюда. Мелкий засранец! И как он мог так мало вас навещать? Мне так звонил чуть ли не каждую неделю, а один раз вообще удивил и расстрогал одновременно, — он замолк, улыбаясь тихо, и тут же продолжил, — Позвонил мне с утра пораньше, разбудив, и своим заспанным лицом нервно стал мелькать на экране, и только потом до меня дошло, что он что-то говорил. Оказалось, просил помочь выбрать кольцо для Тэхена, чтобы предложение сделать... Я плакал в тот вечер, от счастья, конечно же.

— Хосок, ты не знаешь? — тон женщины стал ниже, и парень удивленно обернулся, сталкиваясь с недоумением и грустью в ее глазах:

— Что? Он переехал? Вроде планировал, но, понимаете, я потерял свой телефон вместе со всеми контактами, поэтому у меня не было возможности говорить с ним... Думаю, без меня бы они точно свадьбу не сыграли... Да и получу знатных, когда заявлюсь. А где он сейчас живет, не скажете? — Хосок застегнул в спешке сумку и поднял коробку с вещами Гука, — Занесу ему, заодно и потискаю милого Тэхенчика.

— Понимаешь, Хосок...

— Ну, это ведь не конец света, тетушка! Не расстраивайтесь, я обязательно приведу его к вам.

— Он умер, Хосок...

Коробка с вещами тут же оказалась на полу.

***

Теплые пальцы не сильно сжимали холодное надгробие, на котором было немного такого же холодного снега. Только, в отличие от него, плита не могла исчезнуть или растаять. Хосок бы очень хотел, чтобы она исчезла, растворилась, сделала что угодно, лишь бы не кричала так громко родным именем и лицом с красивой детской улыбкой, которой больше не было здесь. Он выдохнул теплого воздуха, сразу же превратившегося в пар, в холод и дрожащей рукой положил платок на край плиты:

— Я не поверил, когда узнал, — он поджал губы, — До сих пор не верю, черт возьми... Это... — указал рукой на платок, — Твое... И не думай ничего: мои пальцы дрожат от холода, а не из-за... — он сглотнул, пытаясь выдавить улыбку, — Я ведь старше тебя, я должен подавать тебе пример и...

Сил на слова не осталось. Он отвернулся, хватаясь рукой за горло через шарф, и прошептал сдавленно:

— Не должен плакать. Это твоя обязанность...

Тетушка всегда говорила, что жизнь несправедлива, потому что она забирает от нас хороших людей. Говорила тогда, когда от астмы скончался омега, что был годом старше Хосока, и тогда, когда молодой альфа разбился на смерть на перекрестке около детского дома. Она просила Хосока быть осторожнее, а он лишь, неверяще, показывал ей язык и, сгребая маленького Чонгука в охапку, уматывал в комнату, зло приговаривая: «Я, если потребуется, буду ходить рядом с Гукки с ингалятором и садиться с ним в машину буду тоже, чтобы он не ездил по перекресткам».

— Хосок...?

Знакомый голос заставил молодого альфу чуть приоткрыть рот и быстро сморгнуть появившиеся на покрасневших глазах слезы. Он в спешке обернулся, встречаясь с удивленными карамельными глазами омеги, у которого от учащенного дыхания затуманился обзор.

— Тэхен? — руки сами собой, по привычке, раскинулись в разные стороны, — Иди сюда, зайка...

Зайка остался без своего кролика.

Тэхен в два больших шага оказался в объятиях альфы, прижимаясь крепко-крепко и впервые за два месяца искренне улыбаясь. Ему не хватало Хосока: его задорной улыбки, поддержки и его любви к Чонгуку. Пусть бабушке и нравился Чонгук, она не могла любить его так же сильно, как это делал он. И поэтому Хосок был единственным, кто мог понять боль и страдания Тэхена, разделить горечь утраты вместе с ним. Никто не мог. Только Хосок.

— Где ты пропадал? — омега дышал часто, наслаждаясь приятным запахом спелого грейпфрута, — Я звонил тебе...

— Прости, я потерял телефон...

Тэхен почувствовал, как напряглось тело альфы в его руках, и как он задышал часто-часто.

— Потерял... — донеслось сквозь сдавленные всхлипы до ушей Тэхена, и он сразу понял: это не имело никакого отношения к телефону. Он сглотнул:

— Можешь прятать свое лицо в моей куртке сколько угодно, Хосок-хен, я подожду. Это нормально, поплачь.

— Ненормально... Я ведь альфа... Я не должен плакать...

— Ты любил его, поэтому нормально.

— А ты уж больно спокойный, — выдавил из себя Хосок, утыкаясь в плечо Тэхена.

— Я просто... — наступила секундная тишина, в течение которой альфа слышал, как ускорилось чужое сердцебиение, — Устал плакать... Устал, хен.

Ветер усилился, принося с собой немного снега с невысоких деревьев неподалеку, и гнетущая атмосфера давила на двух молодых людей. Хосок плакал, пусть и недолго — каких-то пару минут держал Тэхена в объятиях и пускал сопли в его куртку, а потом, как ни в чем не бывало, отпрянул и одарил его своей улыбкой, которая была понятна без слов: «Все будет хорошо».

— Как это случилось? — Хосок всматривался в спокойные черты лица Тэхена, пытаясь найти в них хотя бы одну прореху, которая скажет: «Мне больно», — но таковых не было.

— Он спас кое-кого. Погиб, как герой, — прошептал омега, выделяя последнее наиболее сильно. Пусть его и не слышали люди, которые говорили в день похорон, что смерть была дурацкой, но таким образом он пытался перебить их гнилые перешептывания в своей голове.

— Кого?

— Меня... — Тэхен улыбнулся, рукой натягивая шарф повыше. Хосок заметил, как в слабом солнечном свете на его пальце блеснуло что-то, и его сердце в этот момент пропустило удар.

— Вот же... Чонгук все-таки успел отдать кольцо тебе, — улыбка заползла на лицо альфы. Вот только лицо Тэхена осталось непроницаемым. Он повернулся к нему, словно собирался исповедаться перед ним, и, Хосок готов поклясться, карамельные глаза покраснели.

— Я сам нашел его, — Тэхен сглотнул, посматривая на кольцо на своей руке, — Нашел спустя две недели после его смерти...

Хосок замер, не в силах отвести взгляда от хрустальных капель на карамельных потухших глазах, он лишь смог взять чужие холодные руки в свои и молча натянуть на них перчатки, которые прикупил еще в Америке. Все что угодно, лишь бы Тэхен не видел сейчас кольца.

— Носи их, хорошо? — сил, чтобы сдерживаться, совсем не осталось.

Жизнь так несправедлива.

— Ах, — Тэхен вдруг задергался, согреваясь и поднимая голову вверх, чтобы сдержать слезы, — Мне нельзя плакать! — он выдавил из себя улыбку, слегка толкая Хосока в плечо, — Я замерз, так что пошли, угостишь меня чем-нибудь. Только давай без всякого фастфуда. — он нежно положил руки на живот, поглаживая, — Мне нельзя.

Хосок оцепенел, непонимающе глядя на Тэхена, что сюсюкался с животом сквозь свою куртку, и, когда до него дошло, ахнул:

— Ты серьезно? Серьезно?

— Да... Это подарочек от Чонгука на рождество, — тепло улыбнулся Тэхен. Глаза Хосока истерично забегали по улыбающемуся лицу на холодной плитке, а сам он в легкой истерике шагнул чуть дальше от Тэхена, прикрывая лицо рукой:

— Черт, этот мелкий засранец...

— Чертов мелкий засранец Чонгук...

— Успел все-таки, — долетали до шокированного омеги обрывки фраз и легкий хохот, граничащий с болью. Когда альфа наконец обернулся, его глаза слезились так сильно, что первые капли уже падали на тающий снег на земле, а нижняя губа была закушена. Отчаяние на лице переплеталось с радостью, и Тэхен даже испугался, когда чужие руки потянули его в объятия:

— Господи, Тэхен-и, спасибо... Спасибо тебе...

Хосок плакал, пусть и недолго — каких-то полчаса держал Тэхена в объятиях и говорил лишь одно:

«Я стану дядей, Чонгук-и, я стану дядей».