сынчоны

— не отпущу тебя, — обещает Чонин, затягивает в глубокий поцелуй, пока тела не стали дрожать от нежности и уязвимости молодых зверьков внутри них, которые возбуждали в обоих то же страдание.

воздух в комнате нагревается и наполняется чем-то пряным. Сынмин давно лежит на кровати на спине, поворачивает голову вбок, ведомый рукой Чонина, и рассматривает причудливые тени на стене, пока влажный язык скользит по его розовым губам с раной и рисует узорчики. в чониновом худом теле силы оказывается достаточно, хотя Сынмин и не особо старается сопротивляться, разве что отвоевывает себе право прикасаться к манящей коже, прощупывать каждую косточку, каждый изгиб, прижимая к себе и согревая.

— в кого же ты такой? — недоговаривает Чонин в его шею, кусает слегка, выпрямляется, чтобы осмотреть, запечатлеть в памяти откинувшегося на подушку Сынмина с клубничными щеками, блестящим взглядом, влажными, красными губами, с которых срывается учащенное дыхание.

это игра раззадорила. они поменялись местами, теперь старший красуется сверху. мягкие подушечки тонких пальцев скатываются по скуле Сынмина и хватают, чтоб в следующие секунды притянуть к себе за добавочным поцелуем, но тот отстраняется и подкрадывается устами к ушку.

— какой?.. скажи, я хочу слышать это. ты мне так нужен, пожалуйста, скажи, — сквозь жаркие и обжигающие поцелуйчики в небольшой участок кожи и мочку уха, но совершенно бессмысленный шепот.

— невозможный, хен.

Чонин прощупывает каждый миллиметр под футболкой. языки переплетаются между собой и со всех розовых охов ахов переходят к звучным причмокиваниям.

они внезапно оказались влюбленными друг в дружку сильнее — безумно, неуклюже, бесстыдно, мучительно. автор добавит — каждый из них впитал и усвоил каждую частицу тела и души другого. они находили всевозможные способы побыть лишь вдвоем, полюбоваться, разливаясь в счастливом смехе, заваливая кого-то из них назад и усаживаясь сверху, чтоб потом расцеловать. правда, иногда на взрослой, зрительной, если не слуховой части двора или дома Чонина можно было развлечься, вводя в ступор каких-то незнакомцев и самих родителей светловолосого. «почему они постоянно обнимаются?», «надеюсь, ничего большего между ними нет», «боже, они встречаются, что ли? скажите, пусть прекращают целоваться в щеки» — слова взрослых, где-то со стороны, когда замечают этих парней вместе.

там, на мягкой траве, в нескольких шагах от старших, они валялись все утро в оцепенелом исступлении любовной муки и пользовались всяким благословенным изъяном в ткани времени и пространства, чтобы притронуться друг к дружке: его рука, сквозь траву, подползала к нему, придвигалась все ближе, переставляя узкие фарфоровые пальцы, а затем то бледное блестящее колено отправлялось в то же длинное, осторожное путешествие; иногда случайный момент, когда никто на них не смотрит, становится возможностью для соленого поцелуя; эти несовершенные соприкосновения доводили их здоровые и неопытные тела до такой степени раздражения, что даже прохлада сильного ветра не могла успокоить.

вот на часах тикнуло три часа ночи. парни лежат в обнимку, ладошки смешно прижаты к телам, чтобы не потерять в этой большой кровати под теплым одеялом.

— люблю тебя.

— и я тебя очень сильно.

— надеюсь, тебе что-нибудь приснится.

— хочу, чтобы это был ты. мне давно не снились красивые парни.

— ох.. спи уже.

темно-синее небо разбавляется солнечными лучами и становится светлее, что говорило о красивом рассвете. Сынмин прилип щекой к грудной клетке, не может оторваться даже когда спит, а Ян сопит ему в темную макушку.