Райтобер 7. Очако Урарака
Тема - Молитва.
Способность Т/и - неуязвимость к огню.
Т/и смотрела на пожарище того, что когда-то было ее всем, и не понимала, что должна теперь чувствовать. Бесконечные разговоры с психологом, на которых он все ходил вокруг да около, прямо никогда не говоря, боясь разбередить свежие раны. Переглядывания за ее спиной, шепотки и жалостливые взгляды лучше тоже не делали. Медсестры и социальные работники окружали ее полной стерильностью, будто надеялись, что так легче ей будет прожить горе. Для них она была лишь бедной девчонкой, взращенной с рождения сектой, приносящей кровавые жертвы Аматерасу. Подневольной птицей, которую растили сразу с обрезанными крыльями, заставляя погружаться лишь в вопросы религии, ограждая от остального мира. Но для секты Т/и не была очередной послушницей – была она главной жрицей, проводницей гласа богини. Та, что выживает в огне. Одаренная самой Аматерасу способностью выносить любой жар. В секте у нее было все – семья, любовь, уважение, разговоры с богиней. Во внешнем мире, вырвавшем ее из завалов сожженного прошлого – ничего. Никого, кому она была бы дорога, ничего, что бы она знала о новой реальности. Никаких знаний и умений, способных пригодиться. И главное – ни единого документа, без которых и жить-то тут было нельзя.
- Все хорошо? – спросила наконец Урарака подойдя ближе и проведя кончиками пальцев по щеке Т/и. Она была тем лучиком света, что проникала и ласкала. Именно Очако была той, что вытащила Т/и из-под обугленных обломков того, что было когда-то храмом. И в тот момент она казалась воплощением самой Аматерасу – закат окрашивал ее взъерошенные волосы алыми отблесками, а заходящее Солнце оказалось прямо за ее головой, одарив на несколько мгновений нимбом. Может, Урарака и не была посланницей богини – но точно была спасительницей.
- Да. Просто не доводилось раньше одной это делать, - Т/и отошла от пожарища, выгрузила на землю собранные ветки и зажгла костер. Пламя, столь родное ей – красное, а не синее, поглотившее всех ее родных. Урарака стояла рядом и переминалась с ноги на ногу, озираясь вокруг. И понятно – она же и помогла выбраться Т/и из убежища, в котором ее заперли, как сбежавшую из секты. Хватиться ее могли в любую минуту, и прилетело бы тогда именно Урараке, вытащившей психически нестабильную пациентку в место, травмировавшее ее.
- Ты справишься, я лишь переживаю, обязательно ли было приходить именно сюда? Может, могли бы и... - сейчас, пытаясь мягче донести мысль до Т/и, Урарака была почти столь же прекрасна, как и в момент спасения. Она не лгала о вере, не сглаживала углы, лишь искренне пыталась поддержать Т/и, не ломая картину ее мира.
- Нет, только здесь. Я ведь не дура, - и Т/и почувствовала, как вспыхнула внутри. Поняла это и Урарака, но не испугалась – лишь обняла за плечи и притянула к себе, поцеловала в висок и заправила прядь Т/и за ухо. Та лишь вздохнула, желая окунуться в долгожданную ласку, но надо было сначала закончить с делом. – Знаю, не позволят больше никаких ритуалов. Настоящих, из тех, какими можно докричаться до Аматерасу. Так что последний верный я проведу здесь, в месте, где все началось. Где мне открылась вера и где я услышала впервые ее. А потом, как вы это называете... вольюсь обратно в общество? – и Т/и горько усмехнулась. «Обратно» не будет никогда – не существовало больше ее общины, ее семьи. Только чужой и холодный мир, в котором она навсегда останется чужачкой.
Урарака в ответ лишь подпихнула пару веток в разгорающийся костер. т/и вытащила из сумки трепыхавшуюся мышку. Увидела промелькнувший в глазах Очако ужас и постаралась объяснить ей, как ребенку:
- Это лишь мышь. Мы обычно кур резали, коз, другую домашнюю живность. Всегда было жалко, мы же с ними и жили бок о бок. Но убивали ведь их для богини – и после смерти их ждет участь лучше, чем тех, кого мы зарезали лишь для пищи. Это же и вовсе – мышь со свалки. Не жалей, все равно бы скоро подохла, - и пока Урарака не передумала позволять проводить ритуал, Т/и кинула зверушку в пламя.
Урарака зажала ладонями уши и закрыла глаза, всхлипнув. Зря – хуже не зрелище и не звук, а запах, что идет от паленой плоти. Т/и бы ее утешила, но нельзя было терять последний шанс поднести верную жертву – и, сложив ладони вместе, она зашептала молитву. Ту, что так редко доводилось ей произносить вслух – о покое умерших, об очищении их душ пламенем богини. Хорошим, правильным огнем, которого лишены они были после смерти – невозможно кремировать тех, кого спалило это мерзкое и неестественное пламя синего цвета. В слова, заученные и вшитые в сердце, вкладывала Т/и всю скорбь и горе, что так тщательно хранила, не давая себе сорваться в истерику в чужом мире. Тут же – дома, она могла позволить себе выпустить эмоции. Запнулась лишь раз – когда краем глаза увидела, как Урарака встала рядом, сложила так же ладони и засмотрелась на огонь. И Т/и, ощутив столь необходимую ей помощь в молитве, продолжила, позволив наконец слезам политься, а горю захватить ее с головой.
Когда огонь погас, закончилась и молитва, но не горе. Все пытаясь унять рыдания, что никак не заканчивались, Т/и с готовностью рухнула в объятия Урараки, как только та протянула к ней руки. Такая теплая, живая, настоящая. Уткнувшись ей в плечо Т/и позволила горю полностью пройти сквозь нее, пока Урарака гладила ей волосы и шептала поддерживающие слова. Утерев наконец слезы, Т/и всхлипнула в последний раз и посмотрела на Очако. И снова закат, и снова алые отблески на волосах, и та же улыбка, но в этот раз обращенная не к незнакомке, а к возлюбленной.
- Ну что, пойдем сегодня ко мне в общежитие? Скажем врачам, что ты вливаешься в общество, - и поцеловала в кончик носа. – И ритуалы мы можем проводить. Может, сырое мясо просто кидать в огонь? Не то, понимаю, но ведь главное – обратиться к богине, так?
- Да... думаю, услышит, - и Т/и улыбнулась в ответ. Может, Урарака и не верила в Аматерасу, но и Т/и не считала поехавшей – поддерживала ее, как могла, а это было куда важнее и искренней той лжи, что говорили ей социальные работники и психолог.