Сладкий страх

Страх не исчез. Он кристаллизовался, превратился в нечто острое и сверкающее, что кололо изнутри каждый раз, когда Хёнджин вспоминал поцелуй в темноте кабинета. Но теперь, рядом с этим страхом, поселилось другое чувство — тёплое, влажное и совершенно иррациональное. Оно струилось по венам, заставляя сердце биться чаще не от паники, а от предвкушения.

Он ловил себя на том, что в течение дня его пальцы непроизвольно касаются губ. Что он ищет в толпе на улицах высокую, стройную фигуру в чёрном пальто. Что его преследовал запах чабреца и дикой свежести, даже когда он был один в своей квартире. Это было безумием. Самоубийством. Но он тонул в этом безумии, как в тёплой ванне, и у него не было сил выбраться.

Минхо же был сбит с толку. Столетия жизни научили его распознавать страх, желание, жадность в человеческих глазах. Но эта смесь обожания, преданности и животного ужаса, которую он теперь видел в глазах Хёнджина, была для него новой. Она щекотала его древнюю, пресыщенную душу. Когда Хёнджин смотрел на него, Минхо чувствовал не просто голод. Он чувствовал… интерес. И это беспокоило его больше, чем любой охотник на кумихо.

---

Этой ночью Минхо увидел сон. Яркий, абсурдный и до смешного людской.

Он стоял на ослепительно яркой сцене. На нём были мешковатые блестящие штаны и нелепый пиджак с бахромой. Его волосы были выкрашены в кислотно-розовый цвет. Грохочущая музыка била в уши, тысячи светящихся палочек плавали в толпе, и он, синхронно с ещё семью юношами, отплясывал под чью-то истеричную песню о любви и свободе. Его группа называлась… Stray Kids. Бродячие дети. И он, древний кумихо, был их центром, ловя восторженные вопли фанаток.

«Хёнджин-а! Я же говорил, что наша химия на сцене — это огонь!» — кричал ему в ухо парень с волосами цвета мёда, Чанбин, хлопая по спине.

«Минхо-хён, хватит строить из себя холодного принца, улыбнись!» — дёргал его за рукав другой, солнечный и веснушчатый, Феликс.

Он пел. Улыбался. Ловил конфетти. И это было так глупо, так по-человечески наивно и трогательно, что во сне ему было… хорошо.

Минхо проснулся с ощущением абсолютной дислокации. Он лежал в своей широкой пустой кровати, в тишине и полумраке. Розовые волосы и дурацкий танец ещё стояли перед глазами. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть это ощущение.

«Сны — это галлюцинации уставшего мозга», — пробормотал он, вставая и подходя к окну, за которым начинал светать серый Сеул. — «Но почему тогда мне снится, что я какой-то танцующий павлин в блёстках, пользующийся успехом у подростков? Может быть, это знак, что я наконец схожу с ума от этой бесконечной, тошнотворной игры в человека? Или… это напоминание о той нелепой, шумной жизни, которую я никогда не проживу?»

Он с отвращением отвернулся от окна. Но крошечная частица того сновидческого тепла осталась где-то глубоко в груди, как заноза.

---

В это же утро Ян Чонин заканчивал свою смену. Морг был погружен в предрассветную тишину, нарушаемую лишь ровным гудением холодильных камер. Он снял халат, тщательно вымыл руки и подошёл к небольшому зеркалу над раковиной.

Его отражение смотрело на него уставшими, но спокойными глазами. Ничего особенного. Молодой патологоанатом с немного нездоровой бледностью. Но затем уголки его губ медленно поползли вверх. Это была не его обычная, чуть сумасшедшая ухмылка. Это была улыбка другого. Холодная, превосходящая, исполненная глубинного знания, недоступного никому в этом городе.

Его взгляд на секунду стал остекленевшим, будто он видел не своё отражение, а что-то сквозь него. Нечто древнее, чешуйчатое и безмерно терпеливое.

«Игра начинается», — прошептало его отражение беззвучно, лишь шевеля губами в унисон с ним.

Мгновение — и всё исчезло. Чонин снова был просто Чонином. Он поправил очки, повернулся и вышел, щёлкнув выключателем. Но в воздухе повис невысказанный намёк, ядовитый и невидимый, как паутина. Зло уже не бродило где-то там, в тёмных переулках. Ото спокойно мыло руки в самой цитадели закона и порядка, прикрываясь белым халатом и дружеской улыбкой.