Сладкий страх

Губы все еще горели. Это было первое, что ощутил Хёнджин, когда сознание начало медленно и нехотя возвращаться в тело. Горели холодным огнем, оставшимся от прикосновения Минхо. Вторым ощущением была чудовищная, раскалывающая голова. Третьим - понимание, что он лежит в незнакомой кровати.

Он метнулся взглядом по сторонам. Спальня была огромной, почти пустой, выдержанной в оттенках серого и черного. Минимализм, доведенный до абсолюта. Ничего лишнего. Как клетка. Свет едва пробивался сквозь плотные шторы, выхватывая из полумрака очертания шкафа-купе и строгого деревянного комода.

«Проснулся?»

Голос донесся с порога. Минхо стоял там, прислонившись к косяку. Он был босиком, в простых черных штанах и свободной белой рубашке, расстегнутой на пару пуговиц. В руках он держал высокий стакан с мутной жидкостью.

«Что... где я?» - голос Хёнджина скрипел, как ржавая дверь.

«У меня», - Минхо подошел и поставил стакан на прикроватную тумбу. - «Рассол. Выпей. Ты вчера изрядно перебрал».

Хёнджин с трудом приподнялся на локтях. Комната поплыла перед глазами. Обрывки воспоминаний ударили по мозгу с новой силой: пьяный бред, темный переулок, фигура под фонарем... и этот поцелуй. Нежный, властный, лишающий воли.

«Ты... ты меня поцеловал», - прохрипел он, чувствуя, как горит лицо.

Минхо сел на край кровати. Пружины мягко вздохнули. Он смотрел на Хёнджина с тем же хищным, аналитическим интересом.

«А ты просил меня не останавливаться», - он произнес это спокойно, как констатацию факта. Его палец протянулся и провел по линии челюсти Хёнджина. Тот вздрогнул, но не отдернулся. Парализованный стыдом и странным, глубинным любопытством. - «Твоя честность в состоянии опьянения... восхитительна. И опасна».

«Я не помню...»

«Врешь», - Минхо улыбнулся, и в его глазах вспыхнули золотые искорки. - «Ты все помнишь. И то, как твое тело откликалось на мое. И то, как тебе было одновременно страшно и чертовски приятно».

Он наклонился так близко, что Хёнджин снова почувствовал его запах - не парфюма, а его сущности. Дикой, древней, манящей.

«Ты - самая увлекательная загадка, что попадалась мне за последние столетия, Хёнджин. Хрупкий, как стекло, и при этом упрямый, как сталь. Я хочу разгадать тебя. Разобрать по кусочкам. И посмотреть, что же скрывается внутри».

Это прозвучало не как любовная исповедь, а как декларация намерений ученого, готового вскрыть живой организм. Хёнджин сглотнул. Страх сдавил горло, но где-то глубоко, в самом потаенном уголке, шевельнулось что-то темное и желанное. Желание быть тем, на кого обращен этот взгляд. Даже если это взгляд хищника.

«Мне нужно идти», - он попытался встать, но Минхо мягко, но неотвратимо прижал его к матрасу.

«Выпей рассол. Прими душ. Одежда в ванной. Ты никуда не побежишь в таком виде». В его тоне не было просьбы. Это был приказ.

В этот момент в тишине комнаты прозвучал настойчивый звонок телефона Хёнджина. Он потянулся к карману джинсов, скомканных на полу. На экране горело имя «Бан Чан».

Минхо наблюдал, как Хёнджин подносит трубку к уху дрожащей рукой.

«Хёнджин-а, где ты?» - голос Чана был сдавленным, в нем слышалась неподдельная тревога. - «На связи все патрули. На старой фабрике в районе Тондэмын... новое убийство. Двое. Собрана вся группа. Чанбин, Джисон и Чонин уже на месте. Это... это хуже, чем в прошлый раз. Намного хуже».

Хёнджин почувствовал, как кровь отливает от лица. Похмелье, стыд, страх - все померкло перед леденящим душу холодом этих слов.

«Я... я буду через полчаса», - пробормотал он и бросил трубку.

Его взгляд встретился со взглядом Минхо. Тот все так же сидел на краю кровати, его выражение лица было невозмутимым, но в глубине глаз плескалось что-то темное и удовлетворенное.

«Работа зовет?» - он спросил, как будто они только что обсуждали погоду.

Хёнджин, не отвечая, сорвался с кровати и побежал в ванную, чувствуя на спине тяжелый, пристальный взгляд.

---

Заброшенный цех фабрики был похож на преддверие ада. Воздух был густым и сладким от запаха свежей крови и разорванных внутренностей. Чанбин, надев бахилы и перчатки, стоял по колено в хламе и смотрел на это месиво. Его лицо было бледным, челюсти сжаты до хруста.

«Блядь... - выдохнул он, отворачиваясь. - Это уже не убийство. Это... разделка».

Чонин, уже в своем халате, присел на корточки рядом с одним из тел. Его глаза горели холодным научным азартом.

«Смотрите, - он указал скальпелем на аккуратно отделенную руку. - Сухожилия рассечены одним движением. Не пилой. Не ножом. Словно... горячей проволокой. И снова этот запах. Сера и пепел. Сильнее, чем в прошлый раз».

Джисон, стоя у стены с нарисованным кровавым символом, щелкал ручкой с такой скоростью, что казалось, она вот-вот сломается. Его лицо было непроницаемым, но пальцы дрожали. Три пересекающихся кольца. Спираль. Змея. Этот символ что-то означал. Он что-то цеплял в глубинах памяти, связанной с его исследованиями мифов.

«Оно эволюционирует», - тихо проговорил Чонин, поднимаясь. - «Или... тренируется».

Вид расчлененных тел, этого садистского беспорядка, вызвал у Джисона внезапный, острый приступ тошноты. Но не физической. Ментальной. Ему нужно было бежать. Нужно было преобразовать этот ужас во что-то иное.

«Мне нужно в уборную», - бросил он и быстрыми шагами покинул цех.

Он зашел в грязный, замызганный туалет фабрики, заперся в кабинке и прислонился лбом к холодной металлической двери. Дрожащими пальцами достал телефон. Он не открыл рабочий чат. Он открыл черный блокнот с иконкой пера.

Приложение для заметок. Его тайное убежище.

Его пальцы полетели по экрану, выплескивая наружу весь кошмар, который он только что видел. Но он не писал отчет. Он писал фанфик.

...Когти Господина Теней скользнули по коже Акаме, оставляя на ней не кровь, а узоры из инея. «Ты боишься», - прошептал он, и его голос был похож на скрежет камней под землей. «Но твой страх... он пахнет так сладко». Акаме зажмурился, чувствуя, как холод проникает в самые потаенные уголки его души. Это была боль. Но это было и освобождение...

Джисон писал, задыхаясь. Это было его наркотиком. Его способом убежать от реальности, которая слишком часто оказывалась чудовищной. После смерти матери, после того как его психика раскололась надвое, он нашел спасение в создании вымышленных миров. Где боль была эстетичной, а насилие - поэтичным. Где монстры были прекрасны в своем ужасе.

Он писал, пока пальцы не онемели, а дыхание не выровнялось. Только превратив реальный кошмар в искусственно сконструированную жестокость, он смог снова надеть маску спокойного, собранного аналитика. Он стер следы, вышел из кабинки и посмотрел на свое отражение в потрескавшемся зеркале. Ничего. Абсолютно ничего.

Он был готов вернуться в ад, который сам только что превратил в строки текста.