Отец понезнанию.

В квартире царила предрассветная тишина, густая и бархатистая, сотканная из ровного дыхания спящих. Её нарушал лишь едва уловимый перезвон посуды и сдержанное шипение масла на сковороде. Чимин стоял у плиты, его движения были отточенными, почти механическими. Мысли, тяжёлые и беспокойные, кружились в голове плотным клубком. Как найти слова? Как преподнести эту истину, которая годами лежала на его сердце каменной глыбой? Он мысленно перебирал фразы, одну за другой, и каждая казалась неуклюжей и ранящей.

Внезапное тепло, мягкое и живое, обволокло его сзади, растворив ледяное напряжение в плечах. Тёплое дыхание коснулось шеи, а следом за ним — крепкие, уверенные объятия, в которых угадывалась и нежность, и сонная расслабленность. Это был Юнги. Он прильнул к спине Чимина, зарывшись лицом в складки его домашней футболки.

— Доброе утро, милый! — его голос был хриплым от сна, но переполненным безмятежным счастьем. Он чмокнул Чимина в ушко, оставив на коже призрачное, влажное тепло.

Чимин медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, развернулся в его объятиях. Лицо его было бледным, а в глазах, обычно таких ясных, плескалась тревожная глубина.

— Доброе, Юнги.

— Почему ты так холодно говоришь? — Юнги отстранился на полшага, его сонные глаза быстро прояснились, уступая место беспокойству. Он провёл большими пальцами по прохладным кистям Чимина. — Ты обиделся? Что-то случилось?

Чимин отвел взгляд, нервно прикусив пухлую нижнюю губу до побеления. — Юнги-а… Нам нужно поговорить.

— Да? — Юнги нахмурился, его брови сдвинулись, образуя привычную серьёзную складку. — О чём? — Он не отпускал руки Чимина, словно боясь, что тот упорхнёт, и мягко потянул его к кухонному столу. Они сели напротив друг друга. Луч утреннего солнца, пробившийся сквозь штору, лёг между ними пыльной дорожкой, в которой танцевали миллионы пылинок. Юнги пристально смотрел на возлюбленного, и его собственное спокойствие начало трещать по швам, уступая место нарастающему нервному напряжению. — Что с тобой, милый? Говори. Я пойму, если что-то не так. Я всегда пойму.

Чимин сделал глубокий, прерывистый вдох, будто готовясь нырнуть в пучину. Его пальцы беспомощно теребили край скатерти. — Юнги… Тебе нравится Югём? — он начал осторожно, с трудом выталкивая слова. — То есть… Как ты вообще относишься к моему сыну? — И, не в силах выдержать взгляд, он опустил голову, пряча пылающее лицо в тени.

Юнги, озадаченный, слегка покачал головой. — Чимини, я прекрасно отношусь к твоему сыну! Он мне нравится! Он замечательный, умный мальчик, просто золото! — Голос его звучал искренне, но в нём звенела нота недоумения. Зачем эти вопросы? Что стоит за этой странной, натянутой атмосферой?

— Да, я хотел сказать… — Чимин попытался продолжить, но его голос предательски сорвался.

В этот момент в кухню, словно чувствуя накал, вошёл Джин. Его появление было не случайным — взгляд его был твёрдым и решающим. Он молча подошёл и сел рядом с Чимином, положив руку ему на колено в безмолвной поддержке.

— Да, Чимин, скажи ему наконец, — произнёс Джин спокойно, но так, что сомнений в серьёзности момента не оставалось.

Следом, привлечённый тишиной и скопившимся в маленькой кухне напряжением, появился Джун. Он, протирая глаза, выглядел растерянным. — О, ребят… Вы чего тут все в сборе? Сонный апокалипсис? — Он неуклюже плюхнулся на стул со стороны Юнги.

Но Юнги уже не замечал никого. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло. Он ненавидел недоговорённости, эту пытку неизвестностью. — Говорите уже! — его голос, обычно такой бархатистый, прозвучал резко и громко, заставив всех вздрогнуть. — Чимин, я слушаю! Что происходит?!

Чимин, окончательно смущённый присутствием аудитории, наклонился к Джину и прошептал ему на ухо, отчаянно краснея: — Джин, тут же Джун… Я не могу…

— Всё нормально, — Джин не дрогнул, его взгляд, устремлённый на Юнги, был подобен броне. — Говори. Пора.

Юнги, чувствуя, как у него пересыхает в горле от сдавленной ярости и беспокойства, схватил со стола стакан с водой и сделал несколько больших глотков. Вода была ледяной и не принесла облегчения.

Тишина повисла густая, звенящая. Чимин закрыл глаза, сжал кулаки и выдохнул свою правду, тихую, как шелест падающего листа, но громоподобную по смыслу:
— Юнги… Ты являешься отцом Югёма.

Наступила секунда абсолютной, парализующей тишины. Потом раздался резкий, болезненный звук.
— Кхккххк! Кччкхк!!! — Юнги подавился. Вода брызнула из его рта, он закашлялся, давясь и воздухом, и услышанным, его лицо покраснело от усилий.

— Чего?! — Джун фыркнул, не веря своим ушам. — Ну и шутки у вас, ребята! Жёстковато, конечно!

— Это не шутки! — вскричал Джин, вскакивая со стула. Голос его гремел, сметая последние сомнения. — Он реально отец! Пойми же! — И он обхватил Чимина за плечи, прижимая к себе, словно защищая от возможного удара.

— Что?.. — Юнги вытер рот тыльной стороной ладони, его глаза, широко раскрытые, метались от бледного, дрожащего Чимина к решительному Джину. В них читался не гнев, а сначала — глубокая, животная боль. — Чимин, не смешно… Ты же знаешь… Ты знаешь, мне говорили… Я не могу иметь детей. Это… Это самое больное…

— Юнги, это правда, — прошептал Чимин, и его голос вдруг сорвался на хриплое, сдавленное хмыканье, предвестник слёз.

— Но как?! — Джун уставился на Джина, требуя логики, фактов, хоть какого-то объяснения этому безумию.

— Я всё объясню, — Джин взял на себя роль голоса разума, его тон стал чётким, врачебным. — Я ведь врач. Кратко: это было ЭКО. Твои гены, Юнги, прекрасны. Ты можешь иметь детей. Югём — живое тому доказательство. Он не просто хороший мальчик. Он — твоя копия. От привычки морщить нос, когда думаешь, до формы бровей и этой твоей упрямой складочки на подбородке. Он твой.

— Что?.. — Юнги медленно покачал головой. — Но мне врач… и она… моя бывшая… Они оба сказали… — Его голос начал дрожать, а затем крепнуть, наполняясь обидой и гневом. — Они сказали, что я бесплоден!

— Вот фото твоей медицинской карты из той клиники, — Джин положил перед ним распечатку на стол. — Смотри. Видишь? Результаты анализов в норме. Здоров. Всё чисто. Тебя обманули, Юнги. Либо она не хотела детей от тебя и подкупила врача, либо это была чья-то чудовищная халатность. Но факт остаётся фактом: ты — отец.

— Ох… — Джун присвистнул, шокированный масштабом подлости. — Юнги, да тебя, получается, конкретно поимели в итоге! — Он машинально похлопал друга по спине, но его неуместный смешок был немедленно прерван увесистым шлепком Джина по затылку.

— Чимин, — Джин перевёл взгляд на дрожащего друга, его голос смягчился. — Поговори с ним. Мы дадим вам время. — Затем он снова посмотрел на Юнги, и в его глазах вспыхнула стальная искра. — А ты… Если хоть одним неверным словом обидишь Чимина, я тебя прибью, отец ты или нет. Понял? — Не дожидаясь ответа, он решительно схватил растерянного Джуна за руку и выволок его из кухни.

Дверь прикрылась. В комнате воцарилась тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Чимина и тиканьем часов. Юнги сидел, согнувшись, ухватившись обеими руками за голову, будто пытаясь удержать разлетающийся на осколки мир. По его лицу пробегали тени: недоверие, шок, обида, вспышки гнева на тех, кто его обманул, и что-то ещё, медленно пробивающееся сквозь трещины, — робкое, невероятное смутное чувство.

Чимин же, отвернувшись к окну, тихо хмыкал, глотая подкатывающие к горлу рыдания, давясь ими. Он боялся обернуться.

Наконец Юнги пошевелился. Он с силой провёл ладонями по лицу, словно снимая маску, и медленно встал. Он подошёл и присел перед Чимином на корточки, осторожно, будто боясь спугнуть, взял его холодные пальцы в свои тёплые ладони.

— Чимин… — его голос был хриплым, но уже без злости. — Югём… Правда мой сын?

Этот вопрос, заданный уже не в гневе, а с какой-то потрясённой нежностью, стал последней каплей. — Я же говорю, да! — Чимин разразился тихой истерикой, слёзы хлынули ручьём. — Что ты ещё хочешь услышать?! Да, твой! Твой навсегда! И я… я боялся… столько лет боялся…

— Тихо-тихо… Успокойся. Всё хорошо, — Юнги притянул его к себе, прижимая голову Чимина к своему плечу. Его рука мягко гладила вздрагивающую спину. — Я рядом. Наш сын тоже спит в соседней комнате. С этой историей о болезни… я ещё разберусь. Я всё выясню. Но сейчас… сейчас посмотри на меня. Пожалуйста.

Чимин, с трудом совладав с рыданиями, поднял заплаканное лицо. Глаза его были опухшими, нос покраснел, пухлые губы дрожали. Юнги смотрел на него, и в его взгляде не было ни капли отторжения. Было изумление, боль за обман, но сквозь них уже пробивалось что-то огромное и светлое. Он медленно, давая время отстраниться, прикоснулся губами к его губам. Поцелуй был не страстным, а каким-то прощающим, утверждающим, несущим покой. Он погладил мокрые от слёз волосы Чимина.

— Я люблю тебя. И Югёма — тоже. Я люблю вас обоих. И я вас не брошу. Никогда, слышишь? Никогда, — он целовал веки, щёки, уголки губ, смахивая губами солёные капли. Чимин плакал уже без стыда, эти слёзы были смесью огромного облегчения и нахлынувшего, оглушительного счастья.

В этот момент в кухню ворвался Югём. Мальчик, разбуженный, вероятно, приглушёнными голосами, стоял в дверях, его детское личико было сморщено от беспокойства.

— Папочка? Что с тобой? Почему ты плачешь? — Он стремительно подбежал и втиснулся между ними, обнимая Чимина за шею, маленькими ладонями пытаясь утереть его слёзы. А потом повернулся, вставая в защитную стойку перед Юнги.

Юнги замер, впервые по-настоящему рассматривая ребёнка не как милого сына своего возлюбленного, а как… свою кровь. И его охватило ошеломляющее откровение. Та же форма широко поставленных глаз, тот же разрез, тот же озорной огонёк в глубине радужки. Упрямо поднятый подбородок. Манера сжимать губы в тонкую полоску, когда сосредоточен. Это было не просто «похоже». Это было узнавание. Перед ним стояло его собственное детство, его отражение, о существовании которого он и не подозревал.

— Дядя Юнги, — голосок Югёма прозвучал серьёзно, хотя в нём дрожала обида за отца. — Я не позволю обижать моего папу.

И он, с чисто детской, но оттого не менее яростной решимостью, оттолкнул Юнги, заслонив собой Чимина. Его взгляд, полный подозрительности и вызова, был точной копией того, что Юнги сам бросал обидчикам в детстве.

— Югём, всё в порядке, — поспешил успокоить его Юнги, и в его голосе прозвучала смесь удивления и невероятной, горделивой нежности. — Мы просто… очень важный разговор вели. Взрослый.

— Да? А почему мой папа плачет? — Югём не сдавался, его бровки грозно нахмурились, а пухлые, совсем как у Чимина, губки обиженно надулись — жест, который Юнги видел тысячу раз в зеркале в минуты детского негодования. — Я может и меньше вас, но я тоже мужчина. И буду защищать свою семью.

У Юнги невольно вырвалась короткая, сдавленная смесь смеха и умиления. — Молодец! — сказал он с неподдельной гордостью. — Так и надо. Всегда оберегай то, что тебе дорого. Всегда.

— Эй, я ещё не всё сказал… — попытался сохранить грозный вид Югём, но тут его маленькую ручку обхватили пальцы Чимина. И вся буря в маленьком сердце мгновенно утихла, уступив место потребности в папиной ласке.

— Солнышко моё, не сердись на Юнги, — тихо сказал Чимин, и на его лице, наконец, появилась настоящая, спокойная улыбка. — Он нам очень дорог. Он… тоже семья.

— А он тебя не обидел? — Югём недоверчиво скосил глаза на Юнги, ещё сильнее прижимаясь к Чимину.

— Нет, милый. Я плакал от радости. От большой-большой радости, — Чимин обнял сына, зарылся носом в его мягкие детские волосы, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Югём, а ты сходи, пожалуйста, к дяде Джину. Он, наверное, тебя ждёт с новой игрой. А я ещё немного поговорю с Юнги. Хорошо?

— Хорошо… — неохотно согласился мальчик. — А он тебя точно не обидит?

— Точно-точно. Всё будет хорошо. Я обещаю, — Чимин поцеловал его в пухлую щёку. И Югём, ещё раз настороженно косясь на Юнги, неспешно побрёл в зал.

Когда дверь снова закрылась, Юнги долго смотрел на то место, где только что стоял мальчик. — Теперь я понимаю, — произнёс он на выдохе, и в его глазах зажглись звёзды. — Я просто… я был слеп. Он же вылитый я. Каждая чёрточка.

— Ну уж-ж-ж, — фыркнул Чимин, надув щёки в комической обиде, и в этом жесте было столько детской милоты, что у Юнги защемило сердце. — Он и на меня похож! Нос, губы…

— Губки — да, твои, пухляши, — улыбнулся Юнги, подходя ближе. — А упрямство, эти чёрточки лисьи у глаз, когда щурится, эта походка вразвалочку… Это всё моё. Наше.

Чимин лишь фыркнул снова, отворачиваясь, но Юнги видел, как дрогнули уголки его губ. Юнги подошёл вплотную, обнял его за талию.

— Ну что, милый, пойдём, — сказал он тихо, но так, что в голосе звучала непререкаемая решимость.

— Куда?! — Чимин округлил глаза, не понимая.

— Как куда? — Юнги сделал вид, что удивлён. — У меня, как выяснилось, есть замечательный сын. Но вот мужа… официального, так сказать… нету. Этот дисбаланс нужно срочно исправить. Поэтому пошли в ЗАГС. Прямо сейчас.

— Что?! — Чимин аж подпрыгнул на месте. — Не пойду я!

— Почему? — Юнги нахмурился уже по-настоящему. — Я буду, клянусь, самым лучшим мужем и отцом на свете. Я всё для этого сделаю.

— Потому что так не делают! — воскликнул Чимин, и на его щеках вновь вспыхнул румянец, но на сей раз от возмущения. — Так предложение не делают! Без кольца, без романтики, на кухне среди запаха яичницы!

Он сделал вид, что хочет уйти, но сильная рука Юнги мягко, но неуклонно притянула его обратно. — Ах, вот оно что… — прошептал Юнги, и его глаза заискрились пониманием и новой идеей. Он не стал ничего говорить. Он просто наклонился и накрыл своими губами обиженно надутые губы Чимина. Этот поцелуй уже был другим — медленным, глубоким, сладким, как мёд, и обещающим целую вечность. В нём была и просьба о прощении за неуклюжесть, и клятва, и столько любви, что у Чимина подкосились ноги, и он повис в его объятиях.

— Эй, ну вы бы хоть постеснялись, — раздался из дверного проёма притворно-брезгливый голос Джуна. — Ребёнок в доме! И голодные люди!

— Нечего, нечего, — тут же послышался шлепок и ворчание Джина. — Иди сюда. Продолжайте, ребята, не обращайте внимания на этого идиота!

— Какой продолжайте, я блин жрать хочу! — заныл Джун, и его действительно можно было принять за обиженного щенка. — Я слышал, там яичница осталась…

— На, вот, — сухо сказал Джин, и, судя по звуку, сунул ему в руки бутылку с водой. — Водичка очень полезная. Попей. Поесть ещё успеешь, когда они договорят! — И он, отчитав, потащил ворчащего Джуна обратно в зал.

Юнги и Чимин, прервав поцелуй, тихо рассмеялись, прижавшись лбами друг к другу. Их смех был лёгким, счастливым, очищающим. Юнги хотел продолжить, но Чимин, вспомнив, ткнул пальцем в сторону стола.

— Еда совсем остынет. И Югёма кормить надо.

Юнги вздохнул с преувеличенной скорбью, но отпустил его, лишь переплетя свои пальцы с пальцами Чимина в плотный, тёплый замок.

— Ладно. Но это ненадолго.

Завтрак в тот день получился шумным, душевным и невероятно светлым. Джун, наконец-то накормленный, перестал ворчать. Джин с теплой улыбкой наблюдал за происходящим. А Юнги… Юнги не мог оторвать глаз от Югёма. Он смотрел, как тот аккуратно намазывает тост, как морщит нос, не доедая желток, как смеётся, слушая глупую шутку Джуна. И в каждом движении, в каждой улыбке он находил новые и новые черты — свои, Чимина, их общие. Его сердце было переполнено до краёв. Он сжимал под столом руку Чимина и думал о причудливых путях судьбы. Он был даже… благодарен. Благодарен той лжи, той боли прошлого. Потому что если бы не они, он, возможно, никогда не оказался бы здесь, за этим столом, держа за руку свою вселенную — человека, подарившего ему сына, и самого этого сына, этого маленького, живого чуда, в котором бились их с Чимином две любви, слившиеся в одну.

_______________________________________

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________