ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

Гангстерски одетые самураи окружили особняк черной тернью, маски на их лицах ужасают, автоматы за плечами требуют сдаться без слов. Они двигаются по периметру, проверяя территорию на наличие бойцов, перебив всю охрану. Мелкий дождь начинает накрапывать из-за густых чернильных облаков с перекатами молний. Ночь страшна, крепкими щупальцами врывается в душу, вселяет боязнь той дичи, что пришла из темноты.

Отряд бойцов, только подъехавший и уже занявший позиции за пару метров от особняка, готов к действию. Ряд деревьев с мокрой листвой, капающей в волосы и военные костюмы, служит прикрытием. Несколько уличных фонарей погасли от резких вспышек на мутном небе, слабые ручные фонарики — источник света для них. Хосок сидит на корточках, натягивает кепку и, кивнув Шону и Джухону рядом, включает запуск на пульте. Альфа прижимает наушник к уху, силясь из-за дождя разобрать слова Кибома на связи.

— Направьте аппараты прямо в них, они должны четко попасть в цель, чтобы обошлось без шума. Джухон, ты главный здесь. Я беру бойцов и открываю залп, как только ты повалишь их. — командует Хосок, передает пульт альфе и направляется с бойцами к особняку. — Врубите глушилки.— велит наставник, в глазах волчих месть пляшет, обещает отыграться на каждом, кто посмел покуситься.

Запись с чипа Тэхёна была ясно принята Кибомом, что смог предупредить только Хосока, позволила резво ввести на помощь войска. Ярость зажглась в душе зверя, желание защитить дорогих людей, маленьких омег, что напуганы тварями японскими, стягивало дыхание. Джин, Чимин и Чонгук, что бы его ни связывало с ними, связь эта есть, сильная и тягучая: то, что любит брат, он обязывался любить тоже, то, что принадлежит брату, он готов был хранить до последнего вдоха. Он успел привязаться к ним, научился понимать, что жизнь их на триста девяносто перевернута ими: хищники стали пленниками своих жертв, и спасения они не хотят.

Но по другую сторону берега — Уён, зависимость с первого взгляда, безумие с первой нотки. За него в пекло, за ним в бездну, ради него губить себя, переступать через, разлагаться без. Потеряет его — умрет внутри сегодня, а завтра снаружи. Только поняв, что у него есть, за что бороться, за что разрывать клыками, за что сжигать города — он обрел себя, смысл, что скрывался в тумане, амур, что прятал стрелы — явилось на свет, и бешеная смесь чувств вырвалась наружу.

Волк влюбился вовсе не в белую овечку, волк влюбился в дикую пуму.

Хосок наблюдает за тем, как пущенные из аппаратов пули укладывают почти всех, сжимает челюсть и, махнув двумя пальцами Шону, подступает к оставшимся. Не дав разобраться в мути, он достает ножи, встает сзади и режет глотки, упиваясь фонтанами крови. Покончив с остальными, они поднимаются по лестнице, выломав входную дверь.

Альфа бьет с ноги, медлить не может и окинув беглым взглядом холл, в центре которого семья Чон, скрытая широкими фигурами отцов, и парой пуль грохает самураев, стоявших здесь. Выстрелы пролетают с обеих сторон, двое бойцов оказываются убитыми, но победа раздвигает ноги перед Хосоком.

— Ну что, хуи грязные, выкусите. — Хосок усмехается, смотрит в расширенные глаза главного здесь, стреляет первым, но не смертельно. Шону бросает взор на наставника и подходит к раненному, дает ему в челюсть, кидая оружие под ногу своим, скручивает испуганного врага, плюющего проклятья:

— Ебаные суки, не могли охранять лучше, ублюдки, — шипит он через боль, ненавистно глянув на Хосока, с ухмылкой возвышающегося над ним. — Хоккэ раздавит вас, ублюдков...

— Что здесь творится, черт подери? — рявкает Минхо, выступая вперед, но Шивон останавливает его за плечо.

Хосок цедит мат сквозь зубы и заряжает самураю коленом, выбивая пару нижних зубов. Альфа хватает его за жирные волосы, шипя в ухо:

— Покажешь мне, какой ты крутак, когда я буду расчленять твои органы. — Хосок швыряет его на пол, обращаясь к Шону так, чтобы слышал только он: — На базу, в подвал. Трупов кинь на север.

Шону кивает и выходит с бойцами, вытащившими самураев из особняка. Шивон смело смотрит прямо в глаза Хосоку, хмуря брови и подходя ближе. Минхо идет следом, закричав на омег сзади них, что порывались с места.

Хосок в упор смотрит на Уёна, беззащитного до кровотока в душе, с треснувшей маской, истинным лицом маленького, такого напуганного мальчика. Альфа бросился бы к нему, обнял, прижал с шепотом, что всегда, ценой жизни своей защитит. В сердце клином застревает вид других омег, Чонгука, что медленно оседает на пол, с вскриками удержанный Джином.

Шивон хмуро оборачивается, Тэмин кивает ему, словно говоря, что они справятся. Минхо вспыхивает, раздувает ноздри и хватает Хосока за ворот куртки, не давая ему двинуться на помощь.

— Не смей подходить к ним! — рявкает альфа, злит в момент Хосока, что, рыкнув, грубо скидывает его руки, зверем смотря в глаза. Хосок по нарытой инфе узнает в нем отца Уёна, понимая, в кого омега пошел бойким характером.

— Кто вы? Какого черта эти твари наставили пушки на мою семью? — Шивон не сводит с альфы взгляда, ярость подступает комом к горлу, чешет кулаки.

Хосок хмыкает, не медля, уверенно отвечая:

— Ничего, кроме личных счетов. Вина за нападение лежит на нашем клане, за это я прошу прощения. — он на секунду замолкает, следя за тем, как гнев все сильнее накрывает двух альф. — Вы должны знать о междоусобных войнах, в которые невольно втягивают и простых людей. Я ручаюсь за то, что больше они вас не посмеют тронуть. — Хосок уверенно заканчивает, а на лицах напротив — желание треснуть его прямо сейчас. Альфа усмехается.

— Личные счеты, говоришь? Не думай, что я глуп. Как они узнали о нашей семье и что им нужно было? — напрямую отрезал Шивон, сведя густые брови к переносице.

Хосок сжимает челюсть, бросает взор на стоящих у дивана омег, на Уёна, что с нетреснутым испугом поглядывает на него, прижавшись к блондину, как он делает вывод, своему папе. Похож чертовски, но Уён даже через дикий страх сквозит стервозностью — с генами впитал.

Хосок мнуться не собирается, как туповатый подросток перед родаками своего парня. Он многозначно задерживает взгляд на омегах, и альфы, проследившие за этим, готовы извергнуться вулканом.

— Поговорим с вами лично, господа Чоны. — произносит Хосок, пресекая требовательным тоном возражения. Шивон сжимает челюсть и хмыкает, кивнув ему идти за ним.

— Джин, Тэмин, позаботьтесь о них. — сказал Минхо, оглядев омег и проходя в рабочий кабинет брата за альфами.

Джин поднимает голову, хмурится, в мыслях отсчитывая время и пытаясь прижать к себе Чонгука, бьющегося в дрожи, словно в агонии. Джин никогда не мог позволить себе быть слабым, пока не встретил Намджуна. Не имел права, только не с семьей, когда двое маленьких омег цеплялись за него, как за маяк, искали любви, что стала заменой родному теплу папы. Но стены его души с годами теряли стойкость, и теперь весь он — шаткое стекло, тронешь — треснет вдребезги. Намджун нужен ему, чтобы ноги держали на весу, чтобы мрак и холод не затягивали так глубоко, чтобы мир для него был только в этом альфе, которому можно все, кроме безразличия.

Чимин встревоженно смотрит на брата, затем на уходящих альф, боится злости отца от последующей правды, боится теперь сильнее: погоня месяц назад кажется ничем, сердце отказывается не биться так болезненно, не волноваться, как бешеное, за Юнги. Он подорвался бы с места, спросил у Хосока, что с ним и почему до сих пор не приехал, но трясется от испытанного ужаса, внутри по крупицам ломается стержень от спектра бешеных событий. Его монстр так сильно необходим, пусть швыряет его об осколки их сумасшествия, пусть сделает из него игрушку, но любимую, которой пользоваться — удовольствие с примесью ревности, граничащей с привязанностью. Чимин в жизни не простит себе эту слабость, зависимость от зверя, что колечит одним взглядом, полощет изнутри навечными шрамами.

Уён прикрывает глаза, внутри волны разбиваются о валуны терпения, не ушедшего страха, наполняют коликами все естество. Он блядски благодарен Хосоку, что вытащил их из ямы смерти, отбил пули, смотрел так, словно защищал самое дорогое, что есть в его жизни. Уёну трудно поверить, принять дикость, настойчивость, с которой альфа относится к нему, он в ответ дерзить лишь умеет, настоящим чувствам и отношениям, прискорбно, не научили, и это — его главное проклятье и наказание для окружения, но отказываться омега не хочет, крепится за него, словно за спасательный щит.

«Тэхён, где ты? Мне так страшно.»

Чонгук не один, не был ни разу, у него всегда будет семья, ради которой на край и обратно, ради которой бороться, улыбаться наперекор кровотоку швов на сердце. Но Чонгук проигрывает, проигрывает каждый раз чувствам, убивающим его без пуль. Чонгук знает, что они погубят его, но маски, так тщательно скрывавшие истину, треснули на куски, броня, защищавшая гордую лань, разрушена когтями свирепого монстра. Монстра, за которого Чонгук отдаст свою кровь до последней капли, выжмет все слезы в глазах, позволит вкусить свою плоть, согласится на боль, пытки, унижения, даже если в бездну, даже если в чернь, только с ним, только ради него.

Страшно, чертовски страшно за Тэхёна, что может вернуться раненным или не вернуться вовсе. Чонгук примет его любым, покладистым стал давно, без шприцов запускает в вены их безумие, на колени строптиво опускается.

В кабинете, в глубине дома, слышится грохот, треск картин, затем двери резко распахиваются. Чонгук оборачивается на шум, в разрушенную гостиную с разбитыми вазами входят альфы, и он хочет вжаться в шторы от взгляда отца, с которым он смотрит на него и Чимина. Суровый, разочарованный, желающий защитить.

— Когда вы успели? — Минхо рычит, рассудок потерял враз, вплотную подходит к сыну, что не смело смотрит в его глаза побитым котенком. — Когда, черт, вы успели связаться с этими людьми? Когда успели перечеркнуть вашу жизнь, когда доверились взрослым мужчинам с пушками за плечами? — альфа сыплет вопросами-обвинениями, пока глаза Тэмина расширяются от ужаса, из горла рвется отчаянный всхлип.

Чонгук сжимает губы, моляще смотрит на отца, что скалой возвышается над ними. Чимин потерян тоже, стоит рядом, не зная, куда спрятаться от пугающей ауры вокруг них.

— Боже, Уён, о чем он? Ты встречаешься с этим человеком? — Тэмин не справляется с истерикой, трясется, бегая взглядом с молчаливого сына на Хосока, что посреди беспорядка и ссор, скрестив руки на груди, наблюдает, вспоминая прошедший разговор с матами Минхо, когда правда лавой нахлынула на них.

Хосок был убедителен, заверил в том, что так, как они, никто не полюбит их чадо, что защищать ценой жизни будут, что вернуться назад, как бы сильно ни хотелось, не получится никогда. Отмазка, что их омеги слишком красивы, и отчасти виноваты они сами, прокатила кулаком Минхо по его челюсти.

— И долго вы думали скрывать от нас? — металлические нотки Шивона прямиком в сердце, Чонгук не может перечить отцу, потупив глаза в пол, но внутри не жалеет ни на йоту о своем выборе, лишь бы продержаться эти минуты. — Чонгук, Чимин, я разговариваю с вами! Я, видимо, плохой родитель, раз не смог уследить, как мои омеги втянулись в мир, где смерть на каждом шагу поджидает их. Вы понимаете это? Понимаете, кто перед вами? — альфа срывается на крик, пугая свои маленькие сокровища, которые так быстро выросли, ускользнули из его логова, вступив на неправильный путь.

Хосок не спускает пристальных глаз с Уёна, что стреляет своими уничтожающими, задирает подбородок и отбивается от плачущего Тэмина, держащего его за руку.

— Что он сказал тебе, пап? Что мы встречаемся? Ты поверил сразу любой фигне обо мне, как делал всегда, ведь привык, что во мне ничего хорошего, от меня дохера проблем, — Уён дерзит напрямую отцу, что слегка удивляется, хмуря брови осматривает его.

— Уён, пожалуйста, не надо, — просит Тэмин, но омегу уже прорвало. Шивон злится сильнее, подходя к брату, вскипающему медленно, но верно.

— Сколько раз говорить тебе не материться, Уён? Сколько раз читать тебе нотации, чтобы усвоил наконец? Сколько раз говорить не перечить, не вести себя невоспитанной шпаной, не позорить меня! — всплыло, рвется наружу, даже если обидеть ни капли желания, но только сберечь от ошибок, от проклятого мира, отбирающего у него сына.

Уён горько усмехается, в глазах отца видит осуждение, смешанное с инстинктом защиты. Не хочется быть слабым перед Хосоком, но не выходит сдерживать демонов, ищущих справедливости. Чонгук беспокойно смотрит на них, боится вмешиваться, и сцена закрыта от него спиной Шивона.

— Перестаньте оба, сколько можно? Хватит, хватит! — истерит Тэмин, смотря на самых дорогих его людей, что лицом к лицу в вечных ссорах.

Минхо сжимает челюсть, не знает, в какой момент все полетело к чертям и разбилось вдребезги, в какой момент Уён начинает глядеть на него, словно на чужого, обидевшего его до боли. Хосок хмурится, обстановка накаляется до максимума, и он готов ринуться в любой миг.

— Позорю тебя? Может, стоило поменьше твердить о том, что делать нельзя, и выяснить, почему так? — Уён вдыхает глубоко, кинув на Хосока презренный взгляд. — Тебя никогда не волновало то, что я чувствовал каждый раз, когда слышал от тебя бесконечные упреки и осуждения, безнадежные вздохи, словно я — твоя сама большая ошибка..

— Не лезь в общие проблемы, Уён. Моей самой большой ошибкой стало то, что позволил тебе связаться с этим ублюдком. — прерывает, рявкает Минхо, указав на ухмыльнувшегося Хосока.

Тэмин качает головой, с ума сойдет или нервов не останется в теле, сильным держаться не получается. Чимин прикрывает ладонью рот, беспомощно по сторонам озираясь, словно ищет чего-то.

— Да пошли вы, все, к херам. — Уён смотрит прямо в глаза отца, налитые гневом безудержным.

— Уён! — вскрикивает Тэмин, в ужасе уставившись на сына.

Хосок не обращает внимания на отвисшие рты у каждого члена семьи, в один рывок приближается к альфе, перехватывая его занесенную для удара руку. Минхо в шоке с самого себя и поступка Хосока, глядит на пробудившегося зверя, затем на застывшего изваянием сына.

— Будь вы сотни раз ему отцом, я не позволю бить своего омегу. — жестким тоном говорит Хосок, не сводя волчьего взгляда с альфы.

Уён в гребанной прострации, чувствует, как трясет все тело, как дрожит подбородок, как глаза предательски заполняет влага. «Папа, как ты мог?»

Уён разворачивается и выбегает из дома, ощущая ледяной поток ветра в лицо, сильный дождь, залезающий в вены.

Плевать, что вокруг ходят бойцы, плевать, что майка мокрая насквозь, плевать, что капли соленые смешались с небесными, плевать, что он посрался с самым дорогим человеком. На все вдруг так похуй, но в груди бездонная дыра, словно засасывающая каждый орган, раня острыми шипами боли от того, что измениться не может и не хочет, но мир не принимает его таким. И либо он прогнется, либо этот мир разрушит его по частям.

В саду непроглядная тьма, фонари погасли от ветра, с широких листьев лиан и цветков сакуры льются дорожки дождя, падая на влажную землю. Блеклый диск луны освещает кроны лип, на одну из которых опирается Уён, в немом крике раскрывая губы и хватаясь за сердце, ноющее, как сумасшедшее, бьющееся в муках невыплаканных за столько лет чувств. Тупая боль, стаи мурашек вдоль карамельной кожи, прохлада по оголенным ключицам, рукам, вода в спутанных волосах, соль на щеках и струйки крови на слишком закушенных губах.

Он никогда не был таким слабым, и таким убийственно красивым сейчас для Хосока.

— Уён! — громко зовет Хосок, перекрикивая шум уже вечность льющегося дождя.

Омега затихает, сглатывает с трудом ком и шатко становится на ноги, задирая голову, смотрит сквозь потоки на альфу, идущего черной тенью на него.

— Пошел нахуй! — бьется в истерике Уён, стараясь убежать из сил оставшихся.

Хосок сжимает челюсть, глубоко вдыхает и догоняет, грубо разворачивая к себе отпирающегося омегу.

— Ты заставляешь меня бегать за тобой, словно я двадцатилетний мальчишка! — альфа держится на последних канатах терпения, силясь не разнести все к блядским чертям.

— Кажется, я упустил тот момент, когда слезно просил тебя об этом. — Уён смотрит с неприкрытым вызовом и врожденной стервозностью в кофейных глазах.

Этот омега непоколебим. Хосок думает, что он сойдет с ума и добровольно отправится в психушку раньше, чем Уён хоть немного убавит свою гордость, хоть немного склонит голову. Вдали от него, альфа думает о том, что пора избавиться от этих абсурдных мыслей, ведь он давно уже не глупый подросток, которым можно вертеть на север и юг. Ему не пристало втягиваться в непонятные игры избалованного ребенка. Но каждый раз, стоит ему увидеть крышесносного омегу, уловить вызывающий запах ладана, услышать дерзкий голосок, как он кладет хуй на все запреты, разрушая ударом с ноги бетонные стены, построенные им самим же.

Как рушит сейчас, как будет рушить всегда.

Хосок прижимает его к себе, как пойманную жертву, мокрым поцелуем впиваясь в пухлые губы, мучавшие с первого взгляда. Он гладит оголенные, холодные руки, вцепившиеся в его куртку, приятно удивляясь, когда омега с напором отвечает, опуская нижнюю губу, впуская его горячий язык, смешиваясь с его плотью, становясь целым, унося в буре обрушившейся на них страсти.

— Дэдди, — выдыхает с тихим стоном Уён, усмехаясь на рык, целуя бешенее, чем раньше. Хосок приподнимает его за талию, наконец может тронуть сладкое тело, что сполна укротить не удастся за вечность.

— Повтори, — велит Хосок, капли скользят по их лицам, смешиваются с мокрым поцелуем, трением губ о губы, танцем языков, ласкающим неба, десны, переплетающимся на диком ринге.

— Дэдди, — шепчет Уён, зарывается во влажные волосы, тянет, как месть, позволяет проникнуть глубже, целовать отдельно каждую губу, как чертову сладость.

И омега пропускает тот момент, когда послушно надевает ошейник.

Хосок слышит приближающиеся шаги и зов Минхо, по бокам, гладя, ведет электризованной дорожкой к ягодицам, сжимает обеими руками, заглушая короткий стон Уёна в последнем порыве, усмехаясь, когда омега игриво оттягивает его нижнюю губу, смотря снизу блядски возбуждающе, облизывая опухшие невозможно губы, нарываясь на очередной заход.

Хосок бы с кайфом, но секунда и он отходит, все еще придерживая за талию.

— Твой отец идет. Не сглупи, чика. — говорит альфа, улыбаясь, словно мелкому ребенку. Уён хмурится, поглядывает, действительно, капризным малышом, отбиваясь. — Неужели поцелуй не сработал? Я думал, ты сразу станешь покладистым котенком. — ухмыляется Хосок вслед омеге, что щурится, вскинув подбородок.

— Мечтай, старый койот.

Хосок качает головой, не сдерживая смешок.

Уён видит отца, что сквозь стихший дождь подходит к нему, и омега готов почти ко всему, но только не к крепким родительским объятиям, прижавшим его к родной груди. Как в детстве, как у камина зимними ночами и новыми игрушечными моделями феррари.

— Уён, прости, крошка, — голос Минхо пропитан болью и раскаянием, отцовские руки так сильно вжимают, что омега, забыв про гордость, упрямство, обнимает больше, чувствуя, как отец треплет по волосам, повторяя: — Прости меня.

— Ты меня тоже. — мямлит Уён, жмясь ближе, и Минхо негромко смеется, щелкнув его по носу и выпуская из объятий.

Хосок, скрестив руки на груди, смело смотрит в оценивающие его глаза альфы, ухмыляясь, когда Минхо приземляет свой кулак на его плечо.

— Ты, ублюдок, одна царапина на нем, и сгниешь в яме, лично тебя урою. — Минхо далек от шуток сейчас, и Хосок это прекрасно знает, поднимая руки в согласии.

— У меня нет намерения препираться с вами, не стоит обходиться так с людьми, что до гроба станут вашими главными защитниками, и, хотелось бы, друзьями. — усмехается на последнем Хосок, уловив звуки рычащих тачек, что спутать — как имя забыть. — Подкрепление подъехало, — альфа пускает усмешку, глядя на непонимающих, но заведенных яростно Чонов. — Познакомитесь с будущими родственниками.

Тэхён кидает автомат на сидение йеско, резко выбирается из тачки и шагает к дому, охраняемому их бойцами. Ебанные хуералы улизнули, он позволил им это сделать, ведь змеиный их план провалился, и альфа спятил бы, если бы скорее не увидел Чонгука, не убедился, что он цел.

Тэхён взглядом львиным ищет Чонгука, на разруху и отцов хуй положил, когда омега его напуган так, когда мурашки на его нежной коже, дрожь вдоль вен ощущается за километры, будто внутри тугой провод тока и чувств, что они на двоих делят.

Тэхён не слушает угроз, что кидают ему альфы с попытками остановить, видит только Чонгука, до помутнения крошечного в махровой розовой кофте с белыми штанами, глядящего пугливой ланью большими глазами, что звездами горят при его виде. Тэхён улыбается уголками губ, когда омега раскрывает влажные от облизываний губы, выдыхая тихое «Тэхён», подскакивая с пола, наплевав на подкашивающиеся колени, налетает сходу.

Мягкие руки сжимают крепко, альфа кладет свои на его талию, вдыхает тепло волос и изгибов шеи, плеч, похожее на топленое молоко. Скучал. Скучал каждую блядскую минуту, что провел не с ним, думал, что спятит на трассе, разобьет кого-то к херам, пока доедет, пока снова не прижмет. Тэхён не может забить на осознание, как рвется на части при мыслях о нем, как все нервные клетки долбятся, когда омега в опасности, а он не рядом, когда не способен защитить, сберечь от грязи проклятого мира, в который втянул его сам.

Тэхён ощущает сбитое дыхание, медленнее с очередным вдохом, как колотится омега под его ладонями, как хватка на плечах все слабее. Тэхён хмурится, удерживает, матерясь, пугаясь серьезно, когда пальцы разжимаются. Альфа поднимает на руки обмякшее тело, готовым рычать утробно зверем смотрит на Чонгука, потерявшего сознание, прижимая его ближе к своей груди.

— Что с ним? — рявкает Тэхён, тяжело вдыхает, глядя на беспокойного Джина, тронувшего лоб омеги.

— У него шаткая психика и нервы ни к черту, надо отнести его наверх. — сказал Джин, указав Чимину: — Сбегай и подготовь нашатырку.

Чимин кусает губу, переживая за брата, спешит на лестницу, озираясь на отца, что, сделав свирепый вдох, окликает Тэхёна:

— Это ты с ним что сделал? Опусти его, сейчас же! — Шивон порывается убить за своего мальчика непонятно откуда и кого взявшегося, ярость не сумев проглотить.

— Я не собираюсь церемониться. Либо остаюсь с ним, либо увезу его к себе. — отрезает с гневом Тэхён, слишком стойко, слишком неумолимо смотря на Шивона, двинувшегося резко к нему.

Джин смыкает губы, жмурится устало от шоу и впервые встает перед братом, впервые останавливает, впервые повышает голос:

— Шивон, хватит! Сейчас не время, разве не ясно? — Джин рвано дышит, через плечо говоря подниматься Тэхёну, который, хищником глянув на Шивона, развернулся к ступеням. Джин смотрит ему вслед и снова обращается к брату, что с осуждением, недовольством в глазах смотрит на него. — Пойми, уже поздно что-либо исправлять. Я признаю, горько признаю, что виноват: позволил, не упрекнул. Но.. Но, брат, они уже выросли и не будут вечно под нашим крылом.

— У тебя тоже кавалер завелся среди этих ублюдков? — Шивон злость мечет, в упор глядя на младшего брата, что тупит глаза в пол, без слов отвечая.

Шивон хмыкает, без понятия, в какой момент упустил все, в какой момент семья начала рушиться, а бескрылые птенцы больно падать на землю. Он потирает переносицу и идет с Джином наверх.

Просторная комната с большой кроватью со сливочной постелью, на которую Тэхён осторожно укладывает Чонгука, не отпуская его мягкую, но ледяную ладонь, не сводя дьявольски тревожного взгляда с бледного лица, ярко освещена светом от хрустальной люстры, пропускает холодок сквозь раскрытые шторы, которые быстро задергивает Чимин, закрыв окна балкона.

— Он снова падает в обморок из-за тебя. — упрекая и как бы подмечая говорит Чимин, открывая нашатырный спирт, стоящий на тумбе рядом с кроватью. Тэхён сводит брови, посмотрев на омегу через плечо. — Не смотри так, словно забыл недавнюю сценку с Хёнвоном.

— Что с ним было? — голос хриплый, Тэхён откашливается, ядовитые стрелы вины, ненависти за свой поступок колят снова.

— В тот вечер он чуть не разбился, мы нашли его без сознания в саду. — Чимин прикусывает губу, пока глядит на брата, и швы у него расходятся так же, как у Тэхёна, от воспоминаний о прошедшем ноют старые раны, веля вновь заклеить пластырями. — Отодвинься.

Тэхён не вникает сразу, но уступает место омеге, что присаживается на карточки рядом, поднося смоченный спиртом ватный диск к носу Чонгука.
Джин забегает сразу после, не смотря на стоящего Тэхёна, садится на край кровати, беря в ладони лицо Чонгука, что, поморщившись, приоткрывает глаза.

— Крольчонок мой, ты так напугал всех. — улыбается Джин, гладя мягкие щеки омеги. Чимин поднимается с колен, с облегчением смотря на брата, затем на отца, что, скрестив руки на груди, стоит темнее облаков на небе.

Тэхён усмехается на прозвище, пристально наблюдая за Чонгуком, что резко поднимается, устремляя на него беспокойные глаза, словно боится, что все было сном.

В комнате гнетом повисает молчание, разрушенное дикими ревами шин.

— Как он? — спрашивает, запыхавшись, Уён, проходя в спальню.

— В порядке. — кивает Джин, поднимаясь. Уён растерянно жует губу, неуверенно смотря на Шивона, выдает тихо:

— Там Намджун и Юнги приехали.

Чимина ножом поражает в самое сердце, гулкий пульс эхом отдается по органам. В прострации, в исчезнувшей реальности он плюет на последствия и запреты, срываясь с места вниз, задевая плечом Уёна, бежит, не разбирая ступеней, к своему альфе.

Он жив. Он, сука, жив, и для него, кажется, сейчас теряет смысл другое, кроме накрывшего осознания, что он здесь.

Шивон хмурится ему вслед, заметив и Джина, который, виновато глядя на него, выходит из комнаты. Альфа переводит гневный взгляд на Тэхёна, который стоит над его сыном, сжимая его руку. Тупая ярость, ревность, что идет из отцовской души к той силе, тяге, что отбирает у него самое дорогое, самых родных — его маленьких детей, запятнанных гнилью кровавого мира. Виной тому — мужчина напротив, еще другие внизу, аморальной нечисти и убийцы вне закона. И Шивон сомневается, сможет ли когда-то принять это.

Тэхён понимает его недоверие и злость, взгляда серьезного с него не сводит.

— Я приставлю к вашему дому лучшую свою охрану. Говорю это как факт, мистер Чон. Сегодня я останусь с одним из братьев. — сказал Тэхён, сдержав чертов рев, когда альфа быстро подошел к нему, в отвращении осмотрев.

Уён в тревоге глядит на них, затем на Чонгука, кусающего нервно губы, и приобнимает его за дрожащие плечи, прижимая к себе.

— Незачем тебе оставаться здесь, сейчас же выйдешь со мной из этой комнаты.

Тэхён сжимает челюсть, ведь отец оказался той еще сталью, и он не может к нему уважением не проникнуться. Вырастил своих детей слишком достойными и благородными, гордыми до белого каления, что крышу срывает на раз, и отсутствие супруга не сломало его, он не позволил сдаться и им, научив тому, как должен держаться истинный омега.

— Папа, пожалуйста, не ссорьтесь. — просит тихо Чонгук, смотря из-под ресниц влажными орбитами, пред которыми только пасть побитым зверем, умоляя не глядеть так губительно, так жалобно, отчего вселенная перестает существовать, застревая в этих глазах.

Ради одного такого взгляда Тэхён от себя отречься готов, плевав на свои принципы и достоинства, сделать все, что бы ни сошло с алых губ, и за слабость по гроб ненавидеть себя будет, проклиная власть стервы над его волей.

— Я буду там, под балконом. — говорит Тэхён, указав на окно комнаты. Шивон стискивает зубы, прикрыв глаза, на что альфа ухмыляется, внутри закипая от мысли, что обнять не может сейчас своего крольчонка, напуганного до поджатых ушек.

— Уён, побудь с ним. — отрезал Шивон, выжидающе глядя на Тэхёна.

Уён коротко кивает, а у Чонгука колени косятся, пальцы колют от желания коснуться, ощутить защиту альфы, в крепких руках которого и через минное поле пройти не страшно. Тэхён смотрит на него, и в глазах дьявола тысячи обещаний, что не оставит, не позволит боли проникнуть во внутренности, не лишит своего жара, что вместо сотен солнц и костров.

Тэхён под прицелом Шивона спрыгивает с балкона, и последний наконец выдыхает, последний раз осмотрев омег и прикрывая за собой дверь, спускается вниз.

— Юнги, черт, — шепчет себе Чимин, непрошенные слезы катятся по щекам, пока он бежит к нему по лестнице, от радости позабыв собственное имя. — Юнги! — он налетает на своего альфу, что захватывает в плен мощных рук сразу, запутываясь в огненные волосы.

— Я скучал по тебе, бестия, блядски сильно. — выдыхает у теплой шеи Юнги, затягивается вербеной, как личным сортом морфия.

В бездну он не падет никогда: его муза — единственный способ убить и воскресить, ради нее он пройдет пустыни, наводнения, но тигр своим делиться не станет, до конца постоит за свою пантеру.

Падут только его враги, один за другим, шакалы, смеющие посягать на его дом, на его любовь. Юнги поднимает голову омеги за мягкие, розовые от слез щеки, улыбается, вытирая их большим пальцем, чтобы потом примкнуть к малиновым губам душевнобольным поцелуем, рожденным от их глубоких вод, в которых оба потонули.

Чимин не раскрывает рта, давится нежностью, чувственными губами, дарящими покой безумному сердцу. Не выживет. Ни сегодня, ни завтра, ни после. Сломается по кускам от чертового отсутствия, расстояния, без этих ласк с ума сойдет, так привык, так приучился, так сдался, больными обоих сделал.

Юнги — его страх, его наркотик, его спасение. Не будет его — нет ничего, Чимин потеряет голос, лишится сердца, наложит руки. Это — расстройство, диагноз, поставленный им самим вместе с одноименным противоядием.

— Отошел от него. — рычит Шивон, быстро подходя к Юнги, что вскидывает бровь, улыбнувшись альфе. Чимин в волнении губы кусает, ведь до этого в комнате никого не было.

Тэмин скрылся в ванной, в гостиную заходят Минхо, что спрашивает про мужа и идет к нему, следом за ним Хосок с Намджуном, слишком мокрым, сразу зверем рыщущим в поисках своего лебедя. Джин стоит на лестнице, взглядом нежным скользит по нему всему, но суровость братьев приковала к месту, двинуться не дает в объятия своего альфы.

— Спокойно, отец. — усмехается Юнги, выходя вперед, навстречу Шивону. Чимин кривит лицо, пощечину дал бы альфе за издевки, которые совсем не в плюс. — Я не обижу. — серьезнее добавляет он, внушающими страх глазами смотря на Шивона.

— Пошел за дверь, клоун. — злится Шивон, отчего впервые в комнате проходят смешки альф, на секунду затмив витающий, как дым, страх.

Намджун внимательно смотрит в ответ на него, чуть склонившись в приветствии:

— Здравствуйте, господин Чон.

— Да, брат, словил очко в карман. Теперь свободные свиданки с Джином обеспечены. — ухмыляется Юнги, получая толчок в плечо от Чимина, недовольно сощурившегося на него.

Шивон хмыкает, оборачиваясь к младшему брату:

— Этот, я так понимаю, твой? — сказал он, смутив Джина сильнее, чем от речи Юнги.

Намджун проницательным взглядом скользит вдоль острых ключиц омеги в растянутом голубом свитере, замечая непрошедшую дрожь. Ебанутые твари, он не умрет, пока не вытравит весь вражеский клан.

— Где твои манеры, старик? — усмехается Намджун, вспомнив про неуместную, как оригинально, шутку Юнги. Альфа проходит рядом с присевшим на диван Шивоном, улыбается широко, приподнимая Джина и прижимая к себе, почти не слышно говорит на ушко:

— Все позади, высочество. Я знал, что ты справишься.

Джин плавится, как маленький мальчишка в сильных руках властного мужчины, крепко обнимая в ответ, но не долго, не так, как хочется, отстраняется.

— Потом поговорим об этом. Главное, что ты здесь. — пухлые губы цветут в улыбке, завораживая альфу в сотый раз.

Минхо выходит из ванной, помогая мужу нести тазы и швабры. Джин переводит взгляд на них, затем на безобразно разрушенную гостиную и спохватывается.

— Нужно убрать здесь все. Ты собираешься вставить нам новую дверь? — спрашивает Джин у Хосока, что оборачивается на лежащие сломанные куски резного дерева и окликает Джухона, патрульного с бойцами.

— Привези новые двери, можешь взять для образца одну дощечку. — указывает на пол Хосок, на что Джухон кивает, подобрав кусок.

Чимин идет на помощь Джину и Тэмину на кухню, в последний раз сжав руку Юнги и с болью, тупой болью, но из уважения к отцу не оборачиваясь на него.

Шивон резко поднимается, жестко смотря на трех чужих альф, затем на брата с таким же недовольным взглядом.

— Думаю, вы достаточно сделали. Я благодарен за то, что спасли нас, но в таком положении мы оказались именно из-за вас. — Шивон поджимает губы, по очереди глядя на всех. — Сейчас вам лучше уехать.

         ***

Дождевые капли разбиваются о толстое стекло, пускают мурашки по коже сквозь теплое белое одеяло, бросают сердце в лихорадочный бег. Чонгук сжимает подушку в дрожащих руках, согреться пытается, поджимая под себя голые ноги, ресницы его подрагивают в полусне, кошмаре из дулов автоматов, направленных на них.

Тэхён наблюдает за ним из-за штор, взобравшись через балкон в комнату, монстр внутри взвывает утробно, гоня защитить свое. Альфа слышит тихие крики омеги, маленькие пальчики, комкающие ткань, просят согреть всего, и он сразу рвется к кровати, кладя ладонь на гладкие щеки, проводя до линии ресниц, что резко приоткрываются.

Тэхён слегка улыбается на сонные глазки, мажет по искусанным губам с прерывистами вдохами, что по-детски шепчут:

— Пожалуйста, не уходи.

Тэхён целует коротко в раскрытые розовые губы, садится у изголовья кровати, прижимая к себе мягкое тело, умещая на своей груди. Он обнимает, делится горячей силой, что со всех сторон — стены, скалы надежные, и Чонгук улыбается, как ребенок подкладывая ладонь под щеку, на мощную, спокойно вздымающуюся грудь альфы.

— Я здесь, с тобой. — говорит Тэхён в спутанные волосы, что щекочут шею, крепче к себе привлекает, сломленным зверем смотря на то, как Чонгук натягивает одеяло больше, хочет укрыть и его. — Не надо, олененок. Спи. — улыбается краем губ альфа, играя с черными прядями, словно шелк скользящими между пальцами.

Тэхён разглядывает любимые черты лица, покоящиеся в глубоком сне, и демоны начинают точить ножи к резне, которую устроит тем, кто посмел напасть, пытался отобрать его. Не знает, как нашел в нем свою блядскую гавань, галактику звезд, море неизведанных чувств и тайн, со вкусом раскрывающихся, подобно козырям, и каждый из них — новый триумф. Отпустить — значит одичать вкрай, забыть морали, правила, загнать зверя в клетку бесчеловечия, где света не будет и после конца, где эмоции иссохнут и не спасет даже фантомное касание. Зависимость — расстройство, хуже безумия и хлеще ненависти, не приковывает, вселяет душу в другую, зашивает сердца, чтобы умирать снова и снова от ран на чужом, но парадоксом уже родном.

Чонгук никогда не чувствовал раньше, как сон так легко уносит в свои дали, как каждая мышца расслабляется из-за ужасной усталости и потрясения, но в сильных руках забывается абсолютно все, а сердце медленно мирит сумасшедший ритм.

И ледоколом в виски твердая, прочная мысль, что научится справляться, изживет слабость хоть на йоту, но с болью справится, выдрессирует ее оживать только наедине, с надеждой встретит близкое завтра, где будут пустые простыни и зачеркнутые границы.

             ***

Светло-голубое небо не скрывает холодных лучей яркого солнца, висящего над кипящем жизнью серым городом, полным людей на узких улицах в полуденное время. Ламборгини рассекает мощными шинами трассу, скорость держится на дозволенной, но сотка не ощущается ни разу: молодая кровь требует больше, опаснее. Чонгук со звонким смехом обгоняет макларен, смачно показывая фак из окошка и с улыбкой поднося звонящий айфон к уху.

— Куки, ты знаешь, что координаты у меня? — елейно спрашивает Чимин на том конце, резко равняя машины. — Последний поворот за правым углом и мы на месте.

Чонгук склоняет голову набок, пуская поток ветра в лицо, что немного рассеивает туман в мыслях, только упрочив твердое решение. Чонгук сделает это, сделает ради Тэхёна, ради их будущего, ради жизни без содроганий от каждого шороха, ради чувств, рассудка лишивших, но вселивших в душу жажду силы.

Чонгук всегда будет за его спиной, что дом и защита, но только рядом, глазами его на другой стороне, прикрытием, сиреной тревоги, запасными патронами, вечным снарядом. Жизнью омега не скупится, ведь она во власти хищника, как и сердце, предавшее его, но преданное теперь королю зверей.

Впереди виднеется широкое, размером с несколько небоскребов и длиною в сотни метров темное здание из металла с четырьмя корпусами, по вымощенному серым асфальтом двору патрулируют бойцы с винтовками, массивные черные ворота пока открыты, выпуская несколько грузовиков.

Юнги выходит к ним в черной спортивке supreme и кепке, говоря бойцам попридержать ворота и давая знак машинам, чтобы ехали за ним. Чимин закусывает губу, когда альфа подмигивает через окошко макларена, смотрит параллельно дороге на его ахуенный вид. В ближайшем корпусе открываются два гаража, машины рывком заезжают в них — в подземную парковку с серыми полами с яркими знаками и предупреждениями, столбами и кучами дорогих отполированных тачек.

— Равенсара приветствует вас. — развел руками Юнги, слегка улыбнувшись выходящим из спорткаров омегам.

Ламборгини и макларен привлекают внимание проходящих альф вычурными цветами. Чонгук высовывает из авто ногу в черных лаковых ботинках с запряжками, затем выходит сам в джоггерах с цепями и аспидным топом-футболкой, скрытым кожанкой. На шее темный узелок, на уложенных волосах черная кепка.

— Привет, — здоровается Чонгук, пожав по-братски руку Юнги, что перевел взгляд на Чимина, с улыбкой, соблазнительной походкой идущего к нему. Омега в серой майке, болотной ветровке, в черных узких штанах и мощных ботинках.

— Hola, señoritas, — в ответ говорит Юнги, привлекая к себе Чимина за талию и шепча в блядские губы: — Моя муза.

Все блядское в нем: от глаз цвета шоколада горького, на дне которых море свое видит, погибель находит, топится бесповоротно, умея плавать. От веснушек на носу, от персиковой кожи до тонких икр обратно к губам вкуса малины — прекрасен до расстрела органов, до пульсаций в груди и намного ниже.

Юнги срывается на этом теплом рту в сотый раз, но морфий личный только сильнее под вены входит, полной дозы хватает чертовски мало, потому напористо сминает пухлые губы своими, прижимает ближе, широкой ладонью приподнимает голову омеги, укусив нижнюю и зализав, пройдясь по ахуенным губам снова долгим поцелуем, плевав на других.

— Я отымел бы тебя прямо тут, но пришли вы не за этим. — усмехнулся альфа, оторвавшись от своего адреналина. Чимин улыбается ему в шею, оставляя на ней короткий, собственнический поцелуй, смотрит в глаза своего зверя, разбирающего душу по крупицам этим «муза», дымчатым остатком вонзающимся в рассудок.

— Рад, что вы вспомнили про меня. — язвит Чонгук, разглядывая ровные полосы цветастых тачек. Юнги проводит языком по губам, улыбнувшись Чимину.

— Бойкий ты, Бэмби. — подмечает с насмешкой альфа, на что Чонгук закатил глаза, скрестив руки на груди. — Выглядите не хуже новичков на первой миссии. — кидает он вроде комплимента, отчего Чимин щурит глаза, ударив его по плечу.

— Надо было в топиках с блестками припереться? — дерзит омега, вскинув бровь.

Юнги окидывает его с ног до головы плотоядным взглядом, румянец трогает щеки Чимина, но на попятные он не дает, оценивающе осмотрев альфу.

— Я не против, но придется выколоть глаза всем бойцам, а они нужны нам зрячие. — ухмыляется Юнги, получая елейную улыбку рыжего. Альфа играет бровями, по-братски прижимая омегу за плечо.

— Придурок. — вздыхает Чимин, сбрасывая его руки. Чонгук прыскает с них, особенно, когда брат снова бьет Юнги за шлепок по попе.

Юнги отвлекается на Чонгука, играя желваками, смотрит в даль парковки.

— Сомневаюсь, что Тэхёну понравится ваша затея, точнее, я уверен в этом. — говорит альфа, пристально посмотрев на Чонгука, который уверенно подошел к нему. — Я сам не в восторге от нее, но твоего брата уломать на что-то дьявольски трудно. — усмехается себе Юнги, глянув на победно улыбающегося Чимина.

— Я разберусь. — отрезает Чонгук, в душе полный нестыковок, но чувствует, что готов к этому, только если Тэхён будет рядом, только если скажет, что он справится, только если позволит пустить за него патроны.

Юнги хмыкает, берет Чимина за руку и велит идти за ним, взглядом убийственным ставя на место бойцов, что зарились на омег. Чонгук рассматривает длинные коридоры и перепутья, металлические лифты, словно капсулы, резво поднимающие их в корпус с темными стенами и полами, вдалеке которых показываются тренировочные залы с красными рингами, оборудованием и мимолетными альфами в боксерских прикидах. В воздухе висит запах резины и смесь тяжелых мужских ароматов, кружащих голову.

По периметру показываются громко разговаривающие Джексон с Джухоном с дробовиками за плечами и в военных костюмах. Альфы замечают Юнги и подходят, пожимая руки. Джексон присвистывает, осмотрев с интересом омег, шутливо бросая:

— Хэй, старик, что за красотки с тобой?

Джухоном сдержанно усмехается, глядя на наставника, что, скрыв ревность, отвечает:

— Bonitas заняты, Джек, не зарься.

Джексон фыркает, подмигнув Чонгуку, что удивленно приподнял бровь.

— Aй-яй-яй, бро, Тэхён оторвет тебе член. — Юнги качает головой, цокая издевательски. Блондин строит поверженное лицо, поднимая руки, словно сдается.

— Омега босса. Опасно. — ухмыляется альфа, посмотрев на Чимина, затем кивнув на него. — Он твой? — Джексон догадывается сам, а по роже Джухона понимает, что попал в цель. — Окей, я отступаю.

Юнги доволен, переводя взгляд на своего правого.

— Намджун уже выехал? — спрашивает он.

— На месте, мы сегодня патрулируем окраины. — сказал Джухон, получив хлопок наставника по плечу. — И скоро опоздаем из-за одного болвана. — добавляет он, из-за чего Джексон вспыхивает, как костер, несильно заряжая ему в спину.

— Кто полчаса надраивал дробовик, бля? — доносится до них злобный голос блондина, что удаляется по коридору.

Юнги усмехается им вслед, посмотрев сверху вниз на прыснувшего Чимина.

— Ты привел нас, случаем, не в детский сад? — омега пафосно улыбается, умея доводить колким нахальством.

— Нет. У парней юмор у такой, — Юнги облизывается, хмыкая под нос и дико глядя на Чимина, задерживаясь на закушенных губах. — А у кого-то слишком ахуевший язычок.

Чимин специально, медленно обводит им нижнюю губу, подобно дробленному на две сущности ангелу, что сейчас — демон чистый, искушает змеем, травит обликом водной нимфы. Юнги бы прижал его к стене, расстрахал прямо там, чтобы на нервах и гормонах не играл, но нужный зал прямо по курсу.

Чонгук смущается смотреть на них, страсть их, как цунами, хлещет сильными волнами и его. Сквозь мглистые водовороты мыслей слышится оповещение Юнги о том, что они уже здесь.

Стая мурашек резко пролетает по оголенной коже над пупком, упертое сердце отбивает триста в секунду, колени дрожат, как ивовые листы, и каждая лимфа словно развязывается, выпуская тревожных птиц, обдающих нутро чертовыми пульсациями. Прочные канаты уверенности натягиваются под давлением сомнений, Чонгук заглушил бы их молотом, но руки, предав, леденеют, когда он заходит в огромный черно-красный зал с синими рингом и алыми матрасами, тренажерами и темными толстыми грушами, что явно не пухом напичканы.

Чонгук давится кровавым воздухом, в легкие кислород перестает поступать, и взгляд вдруг жадный, восхищенный отводить не хочется. Он кусает губу, не моргая смотря на голый, невозможно накаченный медный торс Тэхёна, на крупные мышцы спины, что напрягаются при каждом подтягивании на высоком турнике. С загорелой кожи скатывается потный блеск, теряется в лопатках, между которыми четкое тату — знак «V», обвитый стеблем с лепестками — символ Равенсара.

Чонгук в сладком воображении тонет, как провел бы пальцами по ней, по всем миллиметрам, как дешевая сучка ластится готов, думает, почему не горит со стыда от развязных мыслей, но сразу чувствует, как ноги подгибаются, норовясь не держать больше, когда Тэхён резко спрыгивает, поворачиваясь к ним.

Одурительная клубника ощущается за пару метров, как яд губит дыхательную систему. Тэхён хмурится, продолжая подтягиваться хуй знает какую сотку раз, не разбирая, откуда и как омега оказался здесь.

— Stop, брат, к тебе из леса Бэмби прискакал.

Насмехающийся голос Юнги режет по нервам, Тэхён заводится демоном, стиснув зубы, приземляется в точку, гневно развернувшись к ним.

— Какого хуя ты привел их сюда? — рявкает Тэхён, переводит с брата напитанный яростью взгляд на Чонгука, блядь его, до хмели дерзкого во всем черном, из-под кепки рассматривающего его твердый пресс, плечи и грудь, и альфа ухмыляется на голодные блески в невинной черноте.

Тэхёну нравится их красивая пошлость, предался бы плотоядному желанию хищника испробовать свою строптивую жертву до последних лакомых кусочков, испить алое наслаждение губ — кару небесную в виде самого соблазнительного в мире порока.

— Харе, Тэхён. Я не собираюсь втягивать их в дела клана, но парочка приемов им не помешает. — подает о себе знак Юнги, усмехаясь на летящие в воздухе токи безумия, жар от разгоряченных взглядов этих двоих прошибает, как электропровод.

Тэхён сжимает челюсть, с головы до пят окидывает животным взглядом омегу, но тупой гнев берет верх над порывом наброситься на него. Тэхён ляжет костьми здесь же, ведь меньшее, чего он хочет от темной стороны своей жизни — втягивать в нее Чонгука, ставить под прицел его безопасность снова, как наложал в тот раз, что не простит себе и после смерти. Потому агрессия просачивается сквозь вены, выплескиваясь на брата:

— Pendejo, Юнги, ты ебнутый? Я не дам ему притронуться к оружию.

— Тэхён.

Голос Чонгука как мягкая карамель вливается в нутро, на дно опрокидывая внутренности тем, как ахуенно звучит его имя с винных губ. Один его тихий тембр укрощает дикого зверя, гладит по шерсти, колыбельной усыпляет демонов. Омега позовет его — Тэхён в огонь, в пепел, в бездну за ним, в ничто, в никого, если лань так пожелает, если прикажет ему на части разорваться — дважды не подумает. И Тэхён никогда не узнает, где будет конец его безграничной власти, где будет предел его натягивания узды на пасть монстра.

— Ты бы футболку нацепил, самец, здесь мой омега. — с нажимом сказал Юнги, на что получил лишь ухмылку брата на отвали.

Чимин сжимает губы, становясь перед альфой и насмешливо вскинув брови.

— Ревнуешь? — омега склоняет голову, игриво смотря в глаза Юнги, что плюются собственническими нотами. Он впечатлен телом Тэхёна, но крышу сносит только слегка загорелая кожа его альфы, перекатывающиеся мышцы и крупные вены, что набухают при грубых касаниях, при жарком сексе на смятых багровых простынях. Чимин возбужденно сглатывает, дыхание сбивая, и дрожь его от глаз зверя не утаивается. — Я видел такое же тату на твоей спине, что оно значит? — рассеивает дымку желаний Чимин, переведя взгляд на брата, который стоял, словно на подиум пройтись должен, не сводя пристального взора с Тэхёна.

Юнги довольно хмыкает, сомневаясь, как бы занятие стрельбой не переросло в занятие любовью на жестких матрасах. И блядовые губы с неземной пухлостью хуже пороха в пушке, косят терпение тигра влажной розовой кожей, что чистый наркотик без обработок.

— Это символ нашего клана. — отвечает Юнги, чувствуя жжение в пальцах от потребности коснуться, снова затянуться хоть малой дозой морфия, иначе испустит последний жалобный рык.

Чимин выпускает рваный выдох, ощущая, как в зале парит напряжение от двоих диких, убивающих друг друга одурманенными взглядами. Он сжимает холодную ладонь альфы, шепча настойчиво:

— Кажется, нам надо уйти. Они сами разберутся.

Юнги согласно ухмыляется, берет омегу за руку и ведет в соседний зал, бросая брату через плечо:

— Буду ждать вас в снайперской тренажерке.

Тэхён слышит, но во внимание не берет, погрузив его в Чонгука напротив, что кидает свою кепку на синий кожаный диван, соблазнительно снимая куртку, открыв вид на плоский живот и хрупкие, но чертовски прекрасные руки. Выглядит как дохуя дорогая порно-сцена, но мигом отведенный взгляд омеги с потрохами выдает его смущение.

— Надень футболку. — просит Чонгук, лизнув покусанную губу, и это для альфы хлеще катализатора.

Тэхён ухмыляется, медленно сокращает расстояние, словно пытается не спугнуть свою жертву.

— Куда делась твоя смелость? — насмехается Тэхён, продолжая наступать, пока Чонгук вскидывает подбородок, осмотрев диваны, поднимает смятую футболку, швырнув ее в альфу.

— Никуда. Твои размеры пугают меня. Прикройся, дикарь. — омега выдыхает, дерзость самого поражает, но отступать больше не намерен.

Тэхён ухмыльнулся, качнув головой, когда в лицо ему прилетела ткань. «Стерва, блять», но футболку натягивает, посмотрев на Чонгука, который решительно в глаза смотрит, подступив близко.

— Научи меня драться. — требует омега, приподнимая брови, когда Тэхён сжимает челюсть, сурово глянув в ответ.

Тэхён трескается по мишеням, сталь выкованная плавится от ярости, ведь нельзя, должен сберечь, защищать, как святость.

— Попытайся понять, что даже то, что я связан с тобой — уже опасно, Чонгук. Втянуть тебя в это дерьмо равносильно смерти. — Тэхён видит, как омега и слову не внимает, оленьими глазами взирает снизу, в которых огонь сам по себе разгорается. — Бля, Чонгук, если тебя и палец врага тронет, я органы ему выпотрошу. В этом мире добро никогда не победит, потому что его нет. Каждый жаждет крови другого, и войнам нет конца. В этой войне я сражаюсь за тебя, но ты в нее вмешаться не посмеешь.

Тэхён напряженно сглатывает, когда черные омуты манят на дно, стервозность в них до гроба доводит. Чонгук взмахом ресниц на колени ставит, белыми пальчиками проходится по груди к лицу, теплым дыханием в подбородок обдает, шепчет:

— Я хочу быть за твоей спиной, Тэхён, но прикрывая, когда прицел на тебя. Твои враги — мои враги тоже, и я не останусь дрожать, отдавая тебя в лапы смерти. — губы его медленно раскрываются, словно соблазном, убивают каждым словом, сказанным до ран искренне. — Они никогда не отнимут у меня тебя. Они убьют нас, но только зная, что пытался спасти тебя, я позволю себе лечь рядом.

Тэхён выпускает тяжелый выдох на мягкие пальчики, что гладят его лицо с легкой щетиной, ручаться готов, что касания эти доводят до экстаза, наступления лани, ее дерзость и затаенная гордость крышу сносят к хуям. Ему чертовски интересно, как далеко она зайдет, как покажет свою смелость снова.

Тэхён рывком прижимает к себе за талию, будто в себя вбивает это стройное тело, выточенное только для него. Теплый выдох слетает с чонгуковых губ от резкости, он ведет дорожку к чужим губам, искусителем посматривая из-под ресниц.

— Тэхён, поверь мне. — близкое дыхание с привкусом сладкого, похожего на конфеты, Чонгук упирается руками в твердую грудь, толкая к черному дивану.

Тэхён прихуел немало, но на диван садится, раздвигая ноги и с ухмылкой смотря на омегу, что ставит колено между ними, кладя ладони на его плечи.

— Играешь, Fresa. — голос низкий до дрожи вдоль позвонков, Чонгук их игнорит так же, как и бешено колотящееся сердце, выгибая спину и держа стон, когда крепкие руки сжимают его выпяченную задницу.

Тэхён двигает ближе к себе, сочные половинки молят о ремне, а чертенок продолжает соблазнять, щекоча лицо завитыми волосами, распаляя шепотом на ухо:

— Я справлюсь, буду хорошим мальчиком, обещаю, — Чонгук задевает губами мочку, и чертова ухмылка альфы стирается, оставляя сжатую в стальной выдержке челюсть. Ладонь его сильнее мнут попку, другая касается талии, верх к ключицам. — Я ведь не отстану, — блядский укус на скуле, Тэхёна рвет на части, член дергается от махинаций омеги, что теперь стал искусной сучкой, умеющей выманивать свое, нарывающейся на жесткий трах. Тэхён без тормозов от такого развязного Чонгука, который так еще желаннее, строптивее. Омега поцелуями доходит до его губ, зарывается в волосы, последней цепью для альфы выдыхая: — Научи.

— Стерва. — рычит Тэхён, опрокидывая его и подминая под себя, целует жадно, грубо врываясь в теплый ротик, заносит руки Чонгука над его головой, удерживая своими.

Омега податливо ластится, играется с языком альфы, выталкивая его и усмехаясь на новые рыки, задыхаясь от железной хватки на бедре, но пылко продолжая целовать в ответ, тягуче сминая чужие губы, сгорая под мощным телом.

— Ты согласен? — мямлит с тихим стоном Чонгук, когда Тэхён переходит на чувствительную шею, засасывая кожу там до пятен, вгоняя в эйфорию. Омега облизывает припухлые губы, смотрит в потолок и жмурится с болезненным выдохом от укуса на ключице, расцветевшим красным.

Тэхён припадает снова к сладким губам, трахая поцелуем, мокрым и пошлым, с переплетом языков и вылизыванием десен.

— Тэхён, — хнычет Чонгук, пытаясь вырваться, ведь член встает предательски от грубых ласк. Альфа ухмыляется, омега извиваниями до одури доводит, отпускать его чертовски не хочется.

Тэхён слезает с него, взирая сверху на быстро поднявшегося, загнанно дышащего Чонгука, который в ожидании смотрит, облизывая блядски-кровавые губы.

Тэхён поражение свое признает, перед этими мерцающими глазами разбитым титаном предстает, свои принципы загоняя в клетку, но в борьбу его втягивать и не подумает.

— Не промахнись, хороший мальчик. — ухмыляется Тэхён, и эта довольная кроличья улыбка слаще любой ваты, стоит разрух и поклонения.

Чонгук подхватывает свою кепку и куртку, надевает их, подбегая к альфе и на цыпочках целуя коротко, обвив шею руками, заглядывая радостно в глаза зверя, что хмурые, но он собой горд дьявольски, что уговорить смог. Тэхён касается его подбородка и отстраняется, переплетая пальцы, ведет за собой через десятки залов.

Чонгук смотрит на их руки, кожу с контрастами и размерами, тонет в параллельных, как теряется его маленькая в сильной Тэхёна, от того улыбка расцветает на лице, будто каждый раз как первый, будто новый момент — это еще начало, безумная цепь страстей и разрывающих сердцебиение пульсов; горячие, как извержения вулканов, касания, стирающие границы между нормальностью и сумасшествием.

Тэхён заводит в комнату без окон с темным полом и серыми стенами, со стеллажами автоматов и пистолетов, тренировочным столиком с мишенями и снайперскими инвентарями. У стеллажа, вделанного в стену, стоит Юнги, подбирая пистолет Чимину, который копается в магазине патронов, но, заметив их, салютует мелкой пулей.

— Черт, они тяжелее, чем я думал. — комментирует Чимин, глядя на Чонгука, что резво приближается, с интересом рассматривая оружие.

— Боюсь спрашивать, как ты его уговорил. — сказал Юнги, кинув на Чонгука беглый взгляд, затем на брата. — Подбери им что-то полегче, я не ас в этом.

Тэхён сосредоточенно рассматривает пистолеты, беря один, обычный однокилограммовый, который используется для начального обучения. Он кладет его на стол и заряжает пятью пулями, решив, что для начала хватит. Юнги проделывает то же самое, затем передавая пистолет Чимину.

Тэхён следит за тем, как Чонгук осторожно берет оружие, скользя указательным пальцем на курок и, словно ожидая похвалы, смотрит на него, на что он кивает, приблизившись.

— Встаньте в центр. — властный тон пускает мурашки по и без того дрожащему от холода пистолета телу, Чонгук крепко сжимает его, мысли, что случайное нажатие может жизни стоить, парализует и одновременно кидает в нервные тики.

Тэхён подходит сзади, омега чувствует его тяжелый запах, что опаснее орудия в руках, тревожнее для сдвигов рассудка.

— Расслабься, — низко басит альфа, кладя горячие ладони на талию, заставляя выдохнуть от жара на голой коже, туманно соображать. — Расставь ноги, но в естественной позе, на ширине плеч. — Тэхён удовлетворен послушными, правильными действиями, сжимает узкую талию. — Подними руку с пистолетом на уровне мишени и слегка отклонись влево, в сторону свободной руки, чтобы выровнять нагрузку и напрячь мышцы. — Тэхён направляет за талию сам, наклоняясь к ушку омеги: — Умница.

Чонгук с трудом удерживает стойку, выдыхая накаленный воздух, пытается сосредоточиться на цели. Чимина рядом обучают так же, поддерживая за поднятую руку.

Тэхён выпрямляет руку омеги, успокаивающе гладя бока и веля приготовиться.

— Сделай два вдоха глубже обычного. — альфа слушает, как Чонгук шумно втягивает, продолжая немного дрожать. — Теперь, когда почувствуешь, что готов, затаи дыхание и нажми на спуск.

— Почему это так волнительно? — бормочет Чонгук, приказывая телу слушаться. Глаза его четко видят мишень, что с треском свалится от пули, если только он попадет.

Тэхён улыбается ему в макушку, сжимая талию в поддержке.

— Доверься мне. — шепчет сверху альфа, и Чонгук верит без нити сомнений и раздумий, всецело отдаваясь этому глубокому голосу, переставая дышать. Тэхён кладет ладонь поперек его на рукоятке, обжигая, взращивая смелость в душе. — Стреляй.

Громкий звук отражается от стен, оглушает перепонки так, что Чонгук жмурится, уловив одобрительные гулы. Сердце его норовит грудную клетку к хуям надорвать и замертво на землю лечь, прежде измучавшись в содроганиях. Омега приоткрывает глаза, видит мишень, лежащую на полу, и резко разворачивается к Тэхёну, который с гордостью хлопает в ладони, вжимая в себя, когда мягкое тело ищет его объятий. Чонгук широко улыбается, прячет голову на мощной груди, моля бешеный ритм утихнуть.

— Mi buen chico, — ухмыляется Тэхён, вскидывая брови, когда Чонгук отстраняется, сбито дыша. — Понравилось?

— Красава, Бэмби. — хвалит Юнги, смущая омегу, затем смотрит на Чимина, застывшего наготове.

Комнату сотрясает новый выстрел, проходящий по цели. Юнги орет «вау», привлекая омегу для одобрительного поцелуя, блядски довольный усвоенным бестией уроком.

Чонгук с улыбкой глядит на них, колики по пальцам и коленям не отпускают, он сжимает рукоятку и задирает голову, шепча Тэхёну:

— Хочу еще попробовать.

Тэхён толкает язык за щеку, отходя и позволяя, следя за тем, как летит мишень за мишенью. Чоны словно на соревнованиях кончают патрон за патроном, переглядываясь в чертовой гордости и все увереннее держа пистолет в руках. Чонгук заливисто смеется, налетая на альфу с объятиями, что, кажется, почти стоят этого проигрыша.

         ***

Предсумеречные темно-синие облака висят над мутным городом, погруженным в серую пучину в ожидании завершения дня. У небольшой пристани с мостами из деревянных прутьев в причале стоят катеры и маленькие лодки, а вдали неспокойного моря частные яхты. Вдоль берега местные кафе расставили свои столики и скамейки, где ужинают рыбаки, готовящиеся к отплытию с рассветом.

Чонгук ежится от холодного порыва ветра, растрепавшего черные пряди, и приобнимает себя за плечи, ощущая тепло персикового махрового свитера,но узкие черные джинсы не греют совсем. Он блокирует дверцы ламборгини, озираясь в поисках Тэхёна, который должен был уже приехать. После вчерашних тренировок с оружием, пальцы кололи от воспоминаний о тяжести рукоятки, глухих выстрелов и метких попаданий. Тэхён выслал координаты пристани, сказав, что будет ждать здесь, но зачем — потёмки, и Чонгук, осмотрев маленькие жилые домики на густых свежих травах, колыхаемых набирающим обороты ветром, пару людей, что еще гуляют по набережной и вытаскивают лодки в насыщенно-сапфировое море, решает позвонить, не найдя его среди десяток лиц.

— Bonito estilo, señorita.

Чонгук испуганно, резко разворачивается, оказавшись впечатанным в широкую грудь альфы, пахнущего опасной кровью с впитавшимся ароматом этого моря, манящего так в свои волны.

Тэхён сжимает идеальную талию, смотрит в глаза омеге, пропадает в них, как в бескрайней темноте, опуская истосковавшийся взгляд на алые губы и в плен захватывая их, вжимая в себя и оттягивая каждую, чтобы глубже целовать миллиметры вкусной кожи, сминать ее, ухмыляясь сквозь приторно-сладкий поцелуй на острые зубки, оставляющие укусы на его собственных губах.

— Я мог бы привезти, почему отказался? — спрашивает, оторвавшись Тэхён, вдыхая аромат уносимых ветром локонов, что теперь с примесью этих мест пахнут горячим шоколадом и бризом. — Или тачка нравится? — усмехается он, глядя на вскинувшего голову омегу.

Персиковый блядски идет ему, делает лакомым до напряга, вызывает желание накинуться и растерзать всего, вылизав и смаковав каждый сантиметр прекрасного тела.

— Нравится, — улыбается Чонгук, и альфа замечает, как щеки его розовеют, срывая рассудок с тормозов. Это ахуенное смущение, которого Тэхён ни в одном омеге не видел, режет сознание и поперек сердца, в душу западают пунцовые пятна, как бутоны роз, на мягкой белой коже. — Зачем мы здесь?

Тэхён держит улыбку, подает руку, словно годами обучался курсам джентльменства. Чонгук тихо прыскает, с искорками озорства, по-детски подозрительно глядя на него.

Тэхён в такие моменты готов революции для него устроить, преподнести все сокровища и трофеи мира, только бы посмотрел так еще раз, только бы подарил свою улыбку, ярче северного сияния, теплее огня сотен каминов.

— Идем, — сказал Тэхён, взяв омегу за ледяную руку. Он хмурится, сжимая ее сильнее, делясь своим жаром ладони.

На пристани стоит белый катер с голубыми полосами, приделанной крышей и свободным рулем. Тэхён ведет его на палубу, кидая беглые взгляды на сидящих за чашками кофе людей и, заприметив лавку с цветными пледами и шерстяными одеялами, заводит туда Чонгука.

Чонгук кусает губы, чтобы не расплыться в улыбке, как маленький ребенок на игрушку мечты. Он выдохнул, опустив глаза, когда альфа накинул на его плечи бежевый плед, обмотав у груди.

— Спасибо, — шепчет Чонгук, не выдерживая пристального, но блядски заботливого взгляда, и отводя взор. Он смотрит вперед, куда ведет его Тэхён, и хмурится, качая головой. — Морская прогулка? Ты серьезно?

— У тебя болезнь? — приподнимает бровь альфа, обернувшись, получая отрицательный кивок. — Так в чем проблема? Боишься? — ухмыляется Тэхён, останавливаясь у причала.

Чонгук возмущенно бьет его по спине в тонкой черной кофте, восклицая, что ничего не боится. Тэхён заходит на борт, аккуратно, крепко держа за руку, заводит и омегу, чувствуя, как усиливается ветер.

Чонгук осматривает катер, деревянные дощечки, из которого вымощена палуба, большой руль для управления почти на основании транспорта, к которому уверенно шагает Тэхён, переключая кнопки и заводя двигатель.

— Иди сюда, — зовет он, наблюдая, как омега быстро приближается, приобнимая за плечи и глядя вдаль сини кипящего моря. Тэхён ручается, что в этих глазах он, как волны, разбивается о валуны звездных омутов, затянувших глубже впадины. Он хватается за руль, улыбаясь Чонгуку: — Держись, олененок.

И катер с вскриком омеги рассекает густые синие волны, создавая за собой пенистый след; порывы ветра и брызги леденят кожу до мурашек, Чонгук сильнее впивается ладошками в торс Тэхёна, обнимая сзади и понемногу начиная привыкать к бешеной скорости. Он пытается успокоиться, делает вдохи морского воздуха, что освежает лучше ментола, пахнет далекой красотой. Глаза слезятся от хлестаний ветра по лицу, но Чонгук внимания не обращает, переместив его на, черт, трогающий эстетические нотки души пейзаж, бушующие волны и полностью голубое небо с темными облаками, норовящими выпустить обильные слезы на серую землю.

Губы сами расцветают в улыбке, и вскоре Чонгук улыбается, отцепляя одну руку, ловя ею сильный ветер, пуская его в лицо, чтобы затем ребячески рассмеяться, вызывая и у Тэхёна улыбку, смотрящего на такого счастливого и такого не по-земному, не для этой вселенной слишком красивого мальчика.

— Попробуй, — предлагает Тэхён, чуть уступая место омеге, который, сверкнув ночными глазами, встал у руля, крепко сжав его. Альфа кладет свои ладони поверх маленьких, направляя в нужное русло, круто поворачивая катер с шлейфами волн и пены, наслаждаясь радостным смехом Чонгука, музыкой для ушей своих, победой для сердца. Тэхён сверху смотрит на него, и черная дымка серьезности во взгляде настораживает. — Ты поедешь со мной?

— Куда? — выдыхает тихо Чонгук, вздернув подбородок, глядя в глаза любимого дьявола. Ответ его ясен самому, потому что без раздумий, без попятных — с ним и в жерло вулкана, и на дно океанов и в безвозвратность до бесконечности.

— В Грецию, на остров Закинф.