ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

Юнги бросает взгляд на наручные часы, недовольно поджимает губы и барабанит длинными пальцами по рулю. Он ни на йоту не понял, как "пять минут" Чимина превратились в "пятнадцать". Юнги пониже опускается в кресле ликана, откинув голову на сидение и осматривая пустую парковку. Через пару минут рядом с ним тормозит такси, задняя дверца медленно открывается, и выходит чертовски красивый Чимин в атласной бордовой рубашке без воротника с черными блестками и подвеской шанель, в сливочных капри и лаковых лоферах. Юнги восхищенно вдыхает, улыбается, и прихватив огромный букет, довольно выходит из машины.

— Я ведь просил не одеваться, как на выставку. — хамски тянет Юнги, оглядывает голодным взглядом малиновые губы и персиковую кожу. — Подобрал по дороге. — с ухмылкой кидает альфа, протягивая Чимину огромный букет из белых лилий, оранжевых ирисов, желтых анемонов и ромашек, завернутый в золотистую обертку. Чимин усмехается в ответ пухлыми губами, соблазнительно откидывает рыжую прядь и осматривает пристально альфу в целых черных джинсах и заправленной в них темно-синей рубашкой с белыми кроссовками.

— И прикид, смотрю, тоже. — насмешливо говорит Чимин, но букет слишком шикарный, чтобы его не взять. Юнги усмехается, ведь омега смело дерзит ему, не истерит и не обижается на его манеру поведения, что так несвойственно всем, кто был у него раньше, и Юнги чертовски это нравится.

Альфа берет рыжего под руку, переплетает пальцы, сходит с ума от разницы в размере, сжимает мягкую ладошку в своей холодной ладони, впитывает тепло омеги. Двери французского ресторана автоматом открываются, приглашая их в огромный, пустой зал с рядами круглых столов с черными скатертями, из которых накрыт только один в середине, мраморной плиткой и классической мелодией из динамика. Юнги усаживается напротив Чимина на белый стул, сделанный на вид бархатного кресла. Омега восхищенно осматривает шикарный ресторан, смущаясь из-за своего первого свидания вовсе не с принцем из оранжевых сказок, а со взрослым мужчиной, на хвосту которого полиция и сотни убийств, а за спиной — мафиозный клан.

— Сегодня здесь будем только мы, рыжая бестия. — ухмыляется альфа, открывая бутылку бордо. Чимин нервно закусывает губу, кладет букет на соседний стул и осматривает блюда, хохотнув при виде графина с апельсиновым соком. — А это тебе. — указывает на графин Юнги, наливая вино в свой бокал.

— Боишься, что сопьюсь? — щурит глаза Чимин, принимаясь за вкусный на вид нисуази. Юнги усмехается и разрезает говядину по-бургундски, затем пристально осмотрев омегу, давясь вызывающим ароматом вербены.

— Ты должен еще детей мне родить. — выдает без предупреждения Юнги, а Чимин давится соком, сжав пухлые губы, чтобы не расплескать все. Альфа с кривой улыбкой протягивает ему салфетку, и рыжий громко сглатывает.

— Блять, что? — откашливается омега, вытирая рот. Насмешки, издевки в глазах напротив не видит, оттого пугается, смущается сильнее, ведь Юнги открыто заявляет, что надеется на большее, настроен построить с ним семью. Чимин смущенно опускает голову, от холодных рук у подбородка вздрагивает и смотрит на альфу, что проводит большим пальцем по его нижней губе и щелкает по маленькому носу, садясь обратно.

— Это "Весенняя рапсодия"? — спрашивает Чимин через пару минут ужина, уловив из динамика знакомые ноты.

— Любишь Шопена? — приятно удивляется Юнги, на что омега довольно усмехается, отпивая из бокала.

— Не думал, что богатенькие детки интересуются классикой?

— Скорее, не знал, что стервочкам вроде тебя нравится что-то, помимо напудривания лица. — прыскает Юнги, и получает в лицо кинутой салфеткой. — А если серьезно, на чем играешь?

— На балалайке. — фыркает Чимин, сложив ногу на ногу и обиженно глянув на альфу, что тихо посмеивался с его лица, отчего на лице у самого расползалась задорная улыбка. — На фортепиано. Восхищаюсь Шопеном, люблю Шуберта.

— Ты раньше занимался балетом, я прав? — ухмыляется Юнги, пригубляя вино. Чимин удивленно смотрит на него и кивает, сощурив глаза. — Не смотри так, у тебя ахуенное тело, как у балеруна.

Чимин краснеет до кончиков ушей, облизывает малиновые губы и вечность говорит с Юнги, все четче понимая с каждой секундой, что альфа далеко не глуп, и образ его вовсе не соответствует мыслям в голове. Через добрый час откровенных разговор о прошлом и будущем, Юнги вдруг поджимает губы и резко встает, подходит к омеге и ведет его под руку в центр зала, прижимает к себе за стройную талию, пока маленькие руки ложатся на его плечи.

— Я не умею танцевать, точно дерево. — усмехается альфа, на что Чимин нежно улыбается и смотрит в глаза белого тигра, оголяющие душу.

— Так почему пригласил? — приподнимает бровь омега, плавно двигаясь под ритм мелодии. Момент этот похож на сцены из рассказов, когда принц приходит на бал всего на пару часов, лишь бы увидеть желанного короля, подарить ему свое невинное тело, взглянуть раз в коричные глаза, что затем отпечатком черным прямо в сердце.

— Я не романтик. — Юнги глубоко вдыхает, с мимолетным оттенком мягкости и раскрепощения смотрит в преданные глаза рыжей пантеры, что почти не дышит, скользя влюбленным взглядом по его лицу. — Chingar, Чимин, я умру, если ты не согласишься быть моим.

Чимин с улыбкой опускает голову, ощущает нимфовидных бабочек в сердце, что исполняют свой первый танец. Танец счастья, первой любви, которая мелодией колокольчиков звенит в ушах, пушистым облаком летит над ним. Юнги поджимает губы, бессчетно смотрит в эти теплые глаза, в которых отчетливо видит дом на краю леса, как он, уставший от долгих скитаний и зимней пурги, находит там свою пристань — нежного омегу с душистым ароматом вербены. И если Юнги никогда не надеялся отгрести кусок счастья в лживом мире, то теперь, получив его, будет вечно сражаться за него голыми руками, сгорать заживо в пламеннных чувствах, раз и навсегда лишивших его рассудка.

— Я твой, Юнги. — соблазнительно шепчет Чимин, прижимает к себе альфу за затылок и бесповоротно тонет в мокром поцелуе, фламенко языков, где встречаются дикая страсть и невыносимое желание. — Сейчас, — невнятно произносит омега, кусая нижнюю губу Юнги и позволяя наглому языку вылизывать мягкие стенки своего рта. — И до конца.

Юнги рычит сквозь глубокий поцелуй, сжимает огненные волосы в руках, резко берет на сильные руки, движется извращенными пальцами к ягодицам и усаживает омегу на стол, что быстро сводит колени, упираясь ладонями в широкую грудь альфы.

— Снова не здесь, рыжая бестия? — ухмыляется Юнги, собирает большим пальцем нитку слюны на по-блядски пухлой губе, сжимает шею омеги и голодно целует персиковую шею, слабо дуя на вздутую венку и нехотя отстраняясь. Чимин закусывает нижнюю губу, смотрит дерзко и вызывающе, с усмешкой спрыгивает со стола и забирает свой букет, случайно бросив взгляд на настенные часы.

— Черт, уже восемь. — бормочет себе под нос Чимин, терзает опухшие, с примесью сладкого дыма, губы. — Мне пора. — виновато улыбается рыжий, ненасытно ластится под прикосновения крепких рук, что сжимают стройную талию. Юнги все мало, белого тигра лишь раздразнили грациозные, движения рыжей пантеры, которая соблазнительно прохаживалась вокруг него, маня в свои томные сети, чтобы снова убежать, оставив его с распаленным голодом.

***

Джин стоит рядом со стойкой у входа, собирая отчеты в одну папку, медленно кипя от беспрерывной трели дежурных врачей. Омега берет все в охапку, почти поднимает, как слышит парализующее:

— Жаль, что Ёнджэ уволился, мы с ним хорошо ладили. — вздыхает блондин у стойки, печатая на компьютере. Другой брюнет усмехается и отпивает свой кофе, закатив глаза.

— Как же, он сказал мне, что укатил в Швейцарию. Помнишь того господина Кима, что недавно выписался? Наплел мне лапши на уши, что уехал с ним. Я, конечно, не поверил сначала, но он прислал мне список вылета, там были их имена.

Джин глубоко вдыхает, ведь не дышал до сих пор, до побеления костяшек сжимая несчастные папки. «Уехал с другим после того, что было?» Джин выпрямляется и резко уходит к себе в кабинет, пугая своим пылом омег. Он снимает халат, берет темный клатч и закрывает дверь на ключи, так же резко выходит из больницы и открывает дверцы тесла.

Сердце в маленькой груди стучит бешено, хочет на волю, биться в чьей-то другой груди, ненавидит эту лживую, ревнивую душу, в которую омега позволяет плевать не только себе, но и другим. Джин до крови закусывает губу, слезы текут одинокими каплями, в голове медленными кадрами сотни пропущенных от Хосока. Джин думал, что не сможет бороться с приказами сердца, которое само же отказалось от него, легло в ноги пепельноволосому альфе, полетало на голубых небесах и швырнулось об тернистую землю, где сейчас омега дрожащими руками подобрал его, посадил перед собой на стул в одинокой серой комнате, в которой ни выхода, ни воздуха.

Джин собирает соленый привкус с губ, ненавистно трет щеки ладонями и берет телефон, нервно трясущимися пальцами печатает Хосоку, что ждет его в парке. Голос будто превратился в песок в часах, медленно утек в бессветную яму, издав последнюю мольбу о помощи. Джин почти теряет сознание от вихря воспоминаний, терзает себя мыслями о том, как поступил с Хосоком, и что на этом чертовом свете загладит его вину, как он откупится за свои предательские чувства.

Омега тормозит у входа в парк, плюет на то, что Хосок ничего не ответил, садится на темную скамью и ежится от вечернего холода ветра. В парке ни души, лишь гордые деревья и он сам, в этот момент абсолютно одинокий в большом мире. Если бы у ветра было сердце, оно бы обязательно пощадило, приняло его, не обдувая жестоким холодом.

Джин хочет уже прилечь от темноты, что давяще засела в душе, но видит фары маззанти Хосока и выдыхает. Хосок хлопает дверцей авто, застегивает кожаную куртку и идет к Джину, подавленный вид которого задевает выстроенные баррикады. Альфа сжимает челюсть, засовывает руки в карманы джинс и кивает омеге: обнять, близко подойти больше не решится, кажется, никогда. Хосок становится у высокого дерева, сгибает одну ногу в колене и смотрит на сдуваемые ветром зеленые листья, вихрем кружащиеся в отчаянном танце, прежде чем замертво упасть на землю.

— Хосок, я... — Джин выдыхает, бегает растерянным взглядом по лицу альфы и потирает предплечья, когда альфа раздраженно обрывает его:

— Я знаю, Джин. Не надо этих трудностей. — Хосок глядит на него с застывшей грубостью в когда-то теплых карих глазах, и омега чувствует, будто медленно оседает на холодную землю плавленным металлом.

— Разве ты не ненавидишь меня? — на грани шепота говорит Джин. Шаг вперед — обманчивый мост между ними летит в бездну. Резкий шаг назад — прочь без оглядки от пропасти.

— Хотел бы, но нет. — усмехается Хосок, окинув его взглядом. — Есть в этом мире то, ради чего я засуну свою гордость подальше — мои братья. И если один из них приходит ко мне, говорит, что влюбился в моего омегу, целовал его, а сам я вижу, что омега этот давно отстранился, какого хуя я буду стеной между ними? — выпаливает альфа, хмурит брови и смотрит в сторону.

Хосоку, на самом деле, чертовски больно грубой болью, той самой, что во всем теле, где выхода и кислорода нет. Выпустить наружу — слабость, он может лишь дать ей сгубить себя живьем, чтобы собственное дерьмо на семье не отразилось. Хосок живет так десяток лет, ведь старший, и отвественности слишком много для одних плеч, ради братьев своих прогибается под ударами судьбы, остается уязвленным навсегда, но не сломленным ни разу.

— Ты никогда не был моим.

Джин мысленно падает на землю от этих слов, что ножом в сердце, нарезающим круги по контуру. Зеленая стихия разрывает почву, хватает плющами его за ногу. Джин не бежал от пропасти, пропасть неслась за ним, затянула в свою темную яму, обещав вечность терзать его израненное сердце.

— Прошу тебя, не говори так. — шепчет омега, одинокая слеза без спроса стекает по мягким щекам, тронув огрубевшую душу альфы. Хосок ненавидит быть причиной чьих-то слез, быть болью в чьем-то сердце.

— Иди к нему. — искренне говорит Хосок, подходит к омеге и берет за рукав, нежная кожа, когда-то принадлежавшая только ему, но вкус которой он так и не познал, стала теперь самым большим запретом. Джин с непониманием смотрит в его глаза, видит в них смирение, желание помочь, что ранит намного сильнее ножа.

Хосок разблокировал дверцы маззанти и в ожидании посмотрел на омегу, что прирос к месту рядом с ним. Альфа качает головой и кладет руку на затылок Джина, прижимает к себе, одобряюще похлопав по спине. Омега натянуто улыбается, но в глазах восхищения, уважения не скрывает. Хосок собирается уходить, но Джин хватает его за руку и без капли лжи выпаливает:

— Даже если не простишь меня никогда, Хосок, ты дорог мне.

Хосок улыбается и напоследок подмигивает, смотрит вслед уехавшей тесла и на все сто верит, потому что Джина прощать не за что, потому что знает его как слишком честного человека, как сердце его терзается ранящими мыслями — наказание с лихвой.

Это — судьба, и Хосок сдается, это — любовь, и Хосок принимает.

                        ***

Джин сидит в самолете и смотрит на кинутый Хосоком адрес отеля, в котором остановился чертов Намджун на время посещения автосалона. Омега сразу поехал в аэропорт, не сообщив никому, лишь написал Чонгуку, что вернется скоро и переживать за него не стоит. Чудом достал предпоследний полет на сегодняшние рейсы в Швейцарию, ногами запихнул гордость в чулан и старался не думать ни о чем, отдавшись полету и темным облакам, что были так убаюкивающе-нежны.

Джин просыпается вечером следующего дня, когда самолет приземляется в государственном аэропорте. Омега разминает затекшую шею, поднимается с места с маленькой сумкой со скудным запасом необходимого, выходит из самолета и потягивается навстречу теплому ветру, отметив, что здесь намного теплее, чем в Сеуле. Джин озирается по сторонам, видит маленькое кафе рядом с аэропортом, берет с собой кофе и садится в свободное такси, ломаным английским попросив отвезти его до Женевы. Швейцария совсем небольшая даже по сравнению с их страной, и выглядит на карте маленьким пятном. Мимо проносятся освещенные во все фонари улицы, яркие вывески и огромные высотки, но Джин лишь пьет кофе, трясущимися руками поднимая и опуская стакан. В беспроводном наушнике песня Сивана, и омега думает о том, что не подходит под это мягкое "дурак", ведь делает то, что не сделал бы никто в этом мире. Джин вырубил самолюбие, медленно разложился на органы, переступил через свою гордую душу, что никогда не простит его.

В мыслях лишь Намджун и тупая шавка, ранящая догадка, что сейчас они могут проводить время в отеле вдвоем. Омега не хочет думать, копаться в себе, почему так безбашенно оставил все и уехал, потому что ответ на свой вопрос знает прекрасно, и от того ненавидит себя больше, чем когда-либо.

Джин не знает, через сколько часов такси доезжает до города и высаживает его на людной остановке, что кипит беспрерывным потоком деловых людей. Омега осматривается и ловит такси, показывает фотографию и координаты отеля, тем же плачущим английским попросив доставить его туда скорее.

— Thanks. — кидает Джин уже на выходе, захлопнув дверцу и повернувшись к огромному отелю с непонятным названием. Здание в девять этажей из светлого кирпича простирается в ширину, у входа зеленый ворсистый ковер и несколько декоративных деревьев, портье, что приветствует и провожает до ресепшна. Джин терзает пухлые губы, глубоко вдыхает и обращается к миловидному омеге за стойкой, просто сказав:

— Ким Намджун. — Джин пытается додуматься о том, что говорить дальше, но омега довольно осматривает его и дружелюбно улыбается, что-то быстро неся на английском, но поняв, что Джин не врубается, лишь кивает и показывает номер двери отеля. Омега удивленно берет протянутую карточку с номером и поднимается на четвертый этаж по лифту, кусая губы и задыхаясь от подступающей к горлу панике, когда он думает о том, что может увидеть там. Однако он хочет знать, знать, какого черта Намджун уехал так просто с этой сучкой. Намджун мог договориться с ним тогда, в больнице, и Джин выставит себя дураком, но когда дело касается этого пьянещего альфы, омега забывает о том, что такое запреты и дозволенности.

Двери распахиваются, и Джин медленно выходит из лифта, смотрит на несколько темных дверей вдоль коридора с бежевыми стенами, идет в самый конец и останавливается перед черной дверью с нужным номером.

Время умерло. Джин хочет умереть вместе с ним, но не с застывшим на последнем биении сердцем стоять перед этой чертовой дверью, отчаянно молясь, чтобы не столкнуться за ней со своими жалкими страхами. В этот неромантичный момент, полный слезного нерешения и терзания гордостью стенок души, Джин медленно тянется к ручке, так же медленно осознавая, что любит. Любит Намджуна, даже если он один погряз в вязкой топи этой любви, даже если серенады глупого лебяжьего сердца никогда не будут услышаны твердотелым аллигатором, ушедшим от него под темные воды. Белоснежный лебедь знал лишь сладость высокого полета, но позволил себе нырнуть в мутную глубину, запачкал белизну перьев, ведь так хищно, дурманяще аллигатор манил его.

Джин выдыхает последний воздух из легких и несмело дергает ручку двери, что послушно открывается. Омега до коликов в животе боится услышать стоны, намеки на то, что здесь не один человек, но немного расслабляется, когда чувствует лишь опьяняющий запах бренди. Маленький коридор номера не освещен, ни в одной комнате свет не горит, но Джин видит приглушенное свечение из спальни, нервно закусывает губу и идет к ней. С каждым шагом сердце отбивает двести в минуту, бренди перекрывает доступ кислорода, разум кланяется на прощание и закрывается в потайном сундуке.

Параллельно двери, в самом центре спальни стоит большая кровать, застеленная белоснежной простыней, сливочные обои на стенах, бежевые кресла, бордовые тумбы и панорамные окна с маленькими подоконниками, на которых размещены ароматические свечи. Джин сглатывает ком обиды и ненависти, что наровится разъесть внутренности своей желчью, ведь такие декорации могут ожидать ту тварь Ёнджэ. Джин облизывает губы и переводит взгляд на кресло в конце комнаты, где, согнув локти на коленях и подпирая замком рук подбородок, сидит Намджун, пожирая его своим проницательным взглядом. В глубине черных зрачков мелькает опасная искра, затерявшаяся в полумраке комнаты.

— Долго ты, высочество. — с ухмылкой поднимается Намджун, смотрит раздевающими догола глазами, не спеша подкрадывается к белокрылому лебедю, что глядит с ненавистью наперекор любви.

Альфе срывает предохранители блядский аромат нейроли, до которого небеса додумались наделить этого не по-человечески красивого омегу, который стоит перед ним в белой рубашке с "v"- образным вырезом до груди, что закрывается переплетенными крест на крест белыми лентами. Рубашка заправлена в кожаные, чертовски обтягивающие штаны с завышенной талией, с тонким темно-синим атласным чокером на снежной шее.

Джин крепче сжимает клатч во влажных руках, бегает по искривленному в усмешке лицу возмущенным взглядом, держится на последних каплях чаши терпения, что вдруг разбивается с треском не об пол.

— Ты просто, — шипит Джин, контролировать лицо не выходит, и омега, сжав губы, кидает клатч на темный ковер и набрасывается на Намджуна, что хватает занесенные для удара мягкие руки, прижимает ими к себе и хмуро глядит прямо в глаза, ненавистно осматривающие его. — Конченный долбоеб, что взял и исчез, даже не предупредив, я.. Черт возьми, пусти. — выплевывает Джин, пытается отбиваться от крепко держащих рук, в глаза с вызовом глядит и сходит с ума от распаленного жара мощного тела.

— Тише, высочество. — шепчет на краю обрыва Намджун, видит, как слаб перед ним оттаивающий омега, как теплеют глаза цвета сепии. В голове флэшбеком разговор с Хосоком, который он, опустив такие ненужные детали, рассказывает Джину.

— Ты мой, Джин, даже если сопротивлялся бы сотни лет, от того, что здесь, — Намджун кладет руку на бешено стучащее сердце омеги, улыбаясь коротко. — Ты не сбежишь.

« — На пару слов, Хосок. — говорит Намджун, выходит из кухни и направляется с братом в свою комнату, сжимает челюсть и становится у одной из стен, смотря на то, как Хосок захлопывает дверцу и садится на диван, хмуро глядя на него в ответ.

— Я слушаю. — произносит альфа, разводит ноги и опирается на колени локтями, без интереса осматривая спальню брата. Намджун ненавидит ложь, ненавидит неведение, оттого давится болью, ведь Хосок не должен быть раненным от игр сердец.

— Я люблю Джина. — твердо говорит Намджун, смело взглянув в насмешливые глаза брата, что вмиг наполняются животным блеском. Хосок резко поднимается с места, криво усмехаясь, и дает с размаху брату в челюсть, который, отшатнувшись, опирается кулаком об стену. Намджун знает, что заслужил, заслужил в десятки раз сильнее, но Хосок больнее ударить не сможет, клеймом перед его глазами — "брат".

Хосок бьет слабо, ведь раны Намджуна еще не зажили, он бошку себе прострелит, если из-за него они кровоточить начнут так же, как его сердце. В голове лишь кадры первой встречи в клубе, восхищенные взгляды брата на его омегу, операция, после которой Джин не мог прийти в себя и вовсе закрылся от него. Слова одного омеги из больницы, который клялся, что видел, как брат целовался с Джином, но которому он не поверил из чистого доверия своим близким.

— Chingar, Хосок, я не могу контролировать это. Если бы мог, никогда не пошел бы на такое, если бы не видел ответных чувств, не посягнул на твое. — выпаливает без капли фальши Намджун, подходит ближе и смотрит отчаянно, взглядом прощения вымаливает. Хосок поджимает губы, в ответ взглянуть не желает, буравит хмуро часы на стене. — Но и в иллюзии, что все, как прежде, жить тебе не позволю, врать глядя прямо в глаза, за спиной предавать. Murrda, я должен был сказать раньше, но до последнего надеялся справиться с этими блядскими чувствами.

Хосок переводит полный злости, но не ненависти, взгляд на брата, смотрит в душу, выворачивает ее на атомы и собирает обратно, когда глаза хищника смягчаются на йоту.

— Знаешь, что пока отличает меня от вас? — вдруг начинает Хосок, четко выговаривая каждое слово. — Я не потерял голову, не погряз в магии этих омег настолько, чтобы ставить их наравне со своими братьями. — топором в сердце кидает альфа, бьет кулаком слабо в нераненную грудь и без оглядки выходит из комнаты, даже не прикрыв дверцу. Намджун остается наедине с колеблящимся чувством, что никогда не принял бы удар чертовки-судьбы так же, как Хосок. »

— Тогда какого черта ты уехал с той сучкой? — выпаливает Джин, смотря на Намджуна, что мягко целует его пальцы.

— Я попросил его не рассказывать никому, хотя он и не сдержал обещание, подарил машину, что приглянулась ему на выставке, чтобы он не лез не в свое дело. — оправдывается Намджун, взглянув в глаза цвета сепии, что теплеют на йоту.

— И где он сейчас? — спрашивает Джин, глядя на пухлые губы альфы, которые трогает усмешка.

— Летит обратно. Не думай о других, высочество. — шепчет Намджун, заводя руки омеги за его спину. — Эта ночь только наша.

Джин опускает взгляд, закусив губу, на которую жадно смотрит альфа, ближе прижимая к себе и наклоняясь к лебяжьей шее:

— Te deseo.

Джин незримо ощущает взрыв вулкана в груди, когда пухлые губы впиваются в его обманчиво-нежным поцелуем, разрывают последние нити, в которые был обмотан лебедь. Омега приоткрывает рот, тонет в мокром поцелуе, дикой страсти, в которой затерялись их обезумившие тела. Он тихо стонет, когда жилистые руки медленно опускаются к ягодицам, когда альфа подхватывает его и грубо бросает на кровать, ставит ладони по бокам и тянется к шее, блаженно затягивает кожу до красных пятен. Джин беспрерывно облизывает губы, Намджун врывается в них глубоким поцелуем, сплетает языки, попутно разводит широко острые колени и умещается между ними, сжимая упругие бедра. Омега выгибается лучше всяких атлетов, ведь Намджун безжалостно разрывает тонкую рубашку и откидывает в сторону, ухмыльнувшись на розовые щеки омеги, что наконец лежит на его постели, сгорая от его ласк.

— Ты прекрасен, высочество. — хрипло шепчет альфа рядом с выпирающими ключицами, засасывает нежную кожу и осматривает розовые ореолы сосков, что пробираются дрожью мгновенно, стоит Намджуну на пробу затянуть их сладко, лизнуть горячим языком и подуть, стиснув зубы от блядского стона.

Намджун игнорирует изнывающий член в штанах, спускается поцелуями по снежной коже, наслаждается протяжными стонами, метаниями омеги по кровати, что сжимает простынь в руке, другой оттягивает пепельные волосы, откинув голову на подушку.

— Намджун, — громко стонет омега, когда альфа срывает с него штаны и целует внутреннюю сторону бедра, так близко с больно стоящим членом в тесных боксерах. Намджун оставляет засосы на бедрах, нависает снова, хищно смотрит на черные волосы на подушке, медовое под свечами лицо, приоткрытые коралловые губы, судорожно вдыхающие кислород. Спальню заполняет изящный аромат нейроли, что, по природе, афродизиак чертов, и Намджун слишком долго держался сам.

— Скажи мне. — с ухмылкой велит альфа, медленно расстегивает свою черную рубашку, но Джин, облизнув губы, приподнимается сам, целует жадно, стонет от грубо сжавших его ягодицы рук, зарывается пальцами в волосы Намджуна, оттягивает и спускается к пуговицам рубашки, нетерпеливо расстегивает все и бросает ее на пол, вдохнув глубоко от слишком сексуально накаченного тела, смуглой кожи, что блестит под свечами. Альфа видит восхищенный блеск в глазах напротив, заставляет омегу лечь обратно, покрывает жадными поцелуями все тело снова, резко снимает свои джинсы, хрипло стонет от колом стоящего члена, ведь белья не надел. Намджун тяжело дышит и тянется к подушке, на которой лежит Джин, что через пелену неконтролируемого желания смотрит на него, пробираясь дрожью, когда альфа вытаскивает смазку.

Белый лебедь трепещет боязливо, тонет в аллигаторе, что придавил хрупкие крылья сильными когтями, обманом дарит ласки, прежде чем заставить от криков сорвать нежный голос. Джин сглатывает от размера члена, дико боится, что порвут его сразу, но колени послушно разводит, сжимая до побеления костяшек простынь. Намджун хищно скалится, медленно вводит смазанный палец в теплую, сводящую с ума узкую дырочку, обводит мягкие стенки, целуя искривленные в боли любимые губы. Альфа пытается отвлечь от второго и сразу третьего пальца, топит в мокром поцелуе вскрик омеги, смазывает, раскрывает для себя, находя желанную простату. Джин прогибается до хруста позвонков, громко, протяжно стонет, когда в узкие стенки врывается во всю длину член альфы, и омеге кажется, что он сорвал голос от крика, который сразу перерос в стон наслаждения, ведь Намджун снова нашел простату, медленно, издевательски входил и выходил.

— Прошу тебя. — шепчет затерянным в блаженстве голосом Джин, шире разводит ноги и окольцовывает ими поясницу альфы. Намджун с ухмылкой останавливается и начинает грубо долбиться в податливое тело, срывая по-блядски эротичные, распаляющие стоны омеги, на каждом толчке прогибающегося, подобно кошке.

— Tan estrecho. — хрипло стонет Намджун, терзает пухлые губы страстным поцелуем, спускается к лебяжьей шее, оставляет новые засосы, грубо толкается, набирая дикий темп. Стоны удовольствия отдаются эхом от бежевых стен, от шатающейся кровати гаснут несколько свеч, полная в этот вечер луна бросает синие проблески в спальню, что никогда не сотрет с постели бешеное сочетание терпкого бренди и пряного нейроли.

                       ***

Тэхён едет по солнечным улицам, оживленным в пик выходного дня, на недозволенной скорости, выкуривая девятую сигарету за день. Побывав на своем месте, вспомнив сладость утраченного детства и счастливого папу, Тэхён взбесился со своего больного воображения, что вырисовало ему образ Чонгука, в сотый раз напомнив о том, как пытаясь поставить омегу на колени, жестко прогнулся сам. От убивающих, распаляющих голод льва мыслей о Чонгуке, его не спасают ни ринг, ни автомат, ни шлюхи. Трахая одного за другим, надеясь высечь сучное имя из головы, Тэхён медленно раскладывает себя по частям, каждая из которых невыносимо тянется к гордой лани. Ночью член наливается кровью от возбуждающих представлений, как сладко он вдалбливался бы в соблазнительное тело, грубо и нежно, давясь сводящими с ума стонами.

Тэхён сжимает челюсть, стряхивает пепел на дорогу и тормозит у застекленной высотки, агенства моды своего друга, надевает солнечные очки и блокирует двери йеско, бросает пиджак через плечо и кивает охранникам у входа, заходя в рабочее здание со множеством швейных машинок, маникенов и разноцветных тканей, снующими вперед-назад дизайнерами и разодетыми моделями. Навстречу ему идет секретарь директора агенства, серьезный темноволосый омега в синем костюме, что сдержанно улыбается и просит следовать за ним. Тэхён идет сзади и неприлично бросает похабные взгляды на подтянутую задницу омеги, кирпичом на голову отмечая, что у Чонгука красивее, круглее.

— Козлина ты, Ким. — с ходу бросает миниатюрный омега, директор, когда они заходят к нему в кабинет, с широкой улыбкой подходит к ухмыляющемуся Тэхёну, и никак не соответствуя своему яркому прикиду из голубой атласной рубашки и черных капри, дает альфе братское рукопожатие и хлопает по плечу.

— Был занят, уже Пак Бэкхён. — усмехается Тэхён, осматривает сузившего глаза друга, что приглашает присесть. Бэкхён валится в кресло, но садится прямо и закидывает ногу на ногу, попросив секретаря сделать два эспрессо. — Вижу, цветешь, хоть и пахнешь хуево. У твоего мужа запах протухших огурцов? — стебется Тэхён, закрепляя очки на бордовой рубашке, расстегнутой на три пуговицы. Бэкхён закатывает глаза и довольно показывает альфе руку — на безымянном пальце красуется серебряное кольцо. Бэкхён — давний друг Тэхёна, альфа познакомился с ним еще в Мексике на одном мероприятии, часто сталкивался позже и не заметил, как тонкая грань между "знакомые" и "приятели", переросла в огромную полосу "друзья". Единственный омега в его окружении, которого он не затащил в постель лишь потому, что уважал, ведь Бэкхён не был ни капли смазливым, постоянно лез в драки и разборки, всех альф, что подкатывали к нему, предпочитал избивать, пока не встретил Пак Чанёля.

— У Чанёля прекрасный запах виски. — кидает с ухмылкой брюнет, поправив застежку кожаного чокера и ехидно осмотрев Тэхёна. — Я увижу твой предел мачо-мексиканца? Хоть и характер твой отвратный, для самоубийства самое то. — поясничает Бэкхён, поблагодарив секретаря за принесенный кофе. Тэхён ухмыляется и разваливается в кресле, широко разводит ноги и достает сигареты.

— Не в моем кабинете, блять, придурок. — вздыхает омега, но получает лишь подмигивание и фак, сжимает губы и разгоняет дым рукой. Теперь же этот омега основал свое агенство, и Тэхён признает, что друг смотрится слишком красиво в этих изящных тряпках.

— Проветришь потом, баронесса. — выдыхает с затяжкой Тэхён, кинув на брюнета вопросительный взгляд. — Когда фотосессия? И что за намеки были утром? Чертов Пак, я знаю, что в твоей чокнутой бошке хуйня рождается.

— Как грубо. — усмехается Бэкхён, отпив пару глотков и поставив чашку на стол. — У меня есть, что показать тебе. Но вообще, просто хотел увидеть твою мудачью рожу. — улыбается омега, послав воздушный поцелуй коротко рассмеявшемуся альфе, и поднимается с места.

— Директор Пак, у нас все готово. — предупреждает вошедший секретарь, и получив кивок, скрывается снова. Тэхён сминает сигарету и выкидывает в пепельницу, поднимаясь следом и проводя по волосам пятерней.

— Пойдем. — кидает Бэкхён, закрывает кабинет на ключ и подходит к лифту. — А ты, смотрю, все так же обчищаешь гуччи. — усмехается омега, пристально осмотрев мощный торс в бордовой рубашке гуччи с логотипом фирмы и черным воротником, крепкие бедра в темных брюках, немного зауженных внизу, и ноги в кожаных туфлях. Тэхён усмехается на его взгляд, но не отвечает, сложив руки на груди и бросив взгляд на наручные часы.

— Сколько длится съемка? У меня не дохуя времени. — грубо бросает Тэхён, на что Бэкхён раздраженно цокает.

— Блять, ты можешь не выражаться? — возмущается омега, но когда понимает, что сказал сам, громко смеется под ухмылку Тэхёна. — Черт, с тобой по-другому не выходит.

Лифт останавливается на третьем этаже, где стилисты и дизайнеры жужжат, как пчелы. Студия, в которой проходит фотосессия, обставлена стендом из бордовых роз, черными прожекторами и множеством приглушенных ламп. Фотограф на пробу берет объективы, стилисты заносят в гримерки моделей наряды, секретарь Бэкхёна злобной стрекозой кружит над "ульем". Бэкхён приглашает Тэхёна сесть за самый дальний стол, обставленный мониторами так, что их не разглядеть за спинами остальных.

— Можешь присмотреть себе пару моделей, они в ноги лягут такому красавчику. — говорит Бэкхён с задорно вскинутой бровью, посмотрев на скучающее, суровое лицо альфы. Тэхён разводит ноги и складывает руки на груди, покачиваясь на стуле. Ему уже осточертело одно упоминание о том, что все с легкостью могут лечь под него, стоит только ему взгляд кинуть, кроме одной стервы.

Чон Чонгук — не исключение из правил, он вне их. Он не входит ни в какие рамки, не подчиняется законам и не поддается объяснениям. Он — беспрерывное уязвление, больные мысли и стертые в кровь кулаки, что пытаются изгнать клубничную чертовку из предательской души. Голодный лев не встает на ноги, лежит, заточенный не только в клетку, но и в барьер недозволенных воспоминаний, за непослушание — кнут и выдернутая шерсть. Между львом и человеком, опаснее, как водится, лев, но Ким Тэхён стал безумнее своего зверя.

Модели сменяются уже пятый раз, но Тэхён не обратил ни на одного внимания, больно фальшивое выражение страсти, соблазна было на крашенных лицах. Бэкхён довольно осматривает его, когда настает время последний модели, и альфа бросает на друга раздраженный взгляд, переводит его обратно на студию и мысленно разлагается на органы. Тэхёна распирает на части от крышесносного Чонгука, что модельной походкой от бедра подходит к декорациям, гордой ланью вскинув голову и окидывая всех надменным взглядом. Тэхён сжимает челюсть и облизывает губы, окончательно спятивший от вида омеги, что заставил забыть собственное имя. Кучерявые темные локоны и немного подкрашенные веки и губы, что перешли из алого оттенка в светло-винный, гладкая молочная кожа, пославшая нахрен все пудры и тональники своей чистотой. Ярко-красный костюм со стразами на длинном воротнике пиджака, черная шелковая рубашка под ним и золотой блестящий чокер, дико обтягивающие аппетитные бедра красные брюки и золотистые оксфорды. Красота Чонгука не идет и в сравнение со всеми омегами мира, даже если бы они шли на него разодетой толпой, и Тэхён не может смириться с этим фактом, ведь должен бороться с чарами клубничного мага, а не добровольно тянуться к ним, послушным львом ложиться под ноги, дожидаясь желанных ласк.

— Дыши, Тэхён. — ухмыляется Бэкхён, но альфа не слышит его, раздевает догола хищным взглядом Чонгука, что встает у бордовых роз и томно смотрит в объектив камеры, играясь с прядкой волос. Тэхён сжимает ручки стула, дышит свирепо из-за сменившейся позы омеги, который садится на бархатное жемчужное кресло, закидывает ногу на ногу и опирается на подлокотник одной рукой, другой приближает к молочной шее фиалковый флакон с духами, как будто прыская на нее. В мыслях альфы лишь вертится, какого хуя Чонгук фотографируется в таких эротичных позах, хочет снести все декорации и увезти отсюда, занести в свою спальню и грубо трахать, пока омега шевелиться не сможет, запереть его в своей вилле, чтобы никто и никогда не смел взгляда бросить в сторону его стервы.

— Шикарно, как всегда, Чонгук. — громко произносит Бэкхён с улыбкой, обращает на себя внимание омеги, что смотрит сначала на него, затем на Тэхёна, и альфа с удовольствием ловит открытую ненависть в оленьих глазах, мимолетно показавшийся красный язычок, облизавший пухлые губы, и глубокий вдох. Тэхён ухмыляется, вскидывает бровь и, толкнув язык за щеку, нагло разглядывает Чонгука с ног до головы, который, презрительно осмотрев его в ответ, гордо отворачивается.

— Я подумал, что чего-то не хватает, поэтому Минджэ будет фотографироваться с тобой. — добавляет Бэкхён, усмехнувшись нахмуренному после этих слов Тэхёну, что со злобным блеском в дьявольских глазах поворачивает голову и видит какого-то качка, что в темном костюме выходит из гримерки, с довольной улыбкой подходя к Чонгуку. Тэхён криво усмехается, смотрит на этого пса, что восхищенно разглядывает клубничного омегу, и альфа тихо рычит, когда видит неприкрытое желание в глазах Минджэ.

— Ты меня довел, сучка. — рявкает Тэхён, резко поднимается с места, отчего стул его падает, а Бэкхён испуганно подскакивает, накрыв рот руками, ведь не думал, что альфа станет таким диким.

— Мужчина, что вы здесь делаете?

— Сюда нельзя, не мешайте съемке!

Тэхён нахрен посылает всех, быстро подходит к разукрашенному альфе, что собирался потянуть свои грязные лапы к Чонгуку, звереет пуще льва внутри, хватает недоумевающего Минджэ за затылок и с силой прикладывает об один из прожекторов, в котором стекло трещит на кусочки, и альфа без сознания валится на пол.

— Тэхён! — кричит Бэкхён и подбегает к ним, Чонгук округляет глаза и прикрывает рот, затем сжимает губы и с ужасом смотрит на свирепо дышащего Тэхёна, что добивает несчастного альфу ногой под всеобщий шок. Тэхён стискивает зубы, с дикой искрой в глазах поворачивается к Чонгуку, не обращая внимания на сопротивления и крики, хватает его за руку и выводит из студии.

— Черт, доигрался. Прости меня, Чонгук. — шепчет вслед зверю Бэкхён, осматривает своих работников с разинутыми ртами, которые вызывают скорую, поднимая лежащего на полу альфу.

— Мудак сраный, отпусти! — не перестает вырываться Чонгук, бьет Тэхёна по рукам и спине, что со стиснутыми зубами крепче сжимает мягкую ладонь, но терпения его не хватает долго. Альфа ведет омегу к своему йеско, толкает к дверце и хищно глядит в оленьи глаза. За опустившимися на землю сумерками виднеется голубое очертание луны, что под скорым покровом ночи обретет свой контур. На парковке лишь несколько машин, Чонгук смотрит по сторонам, не видит авто его охранника и мысленно покрывает его матом.

— Маленькая стерва. — цедит грубо Тэхён, прижимает к своей груди омегу за белоснежные руки, не в силах насытиться этой ненавистью в звездном небосводе, сладкой клубникой, что ядом в легких. — Ты не будешь сниматься ни здесь, ни где-либо еще. Если так хочешь светить собой, я готов платить тебе в десять раз больше за приватные фото. — ухмыляется Тэхён, наклоняется к молочной коже и голодно вдыхает дурманящий аромат, что сильнее любого наркотика, вызвал привыкание с первого вдоха. Чонгук алеет мигом, по жару тела альфы скучал безумно, но признать это не решится и с пулей у виска. Тэхён поднимает голову, но сразу теряет ее от смертельной красоты этого омеги, от подкрашенных, оттого более стервозных глаз, от ярко-алых губ, с которых хочет слизать блядскую помаду и впиться голодно. Чонгук с вызовом рассматривает лицо дьявола, под его бешеными напорами шага назад не делает, лишь отталкивает бесстрашно, глубоко вдохнув свежего воздуха, что не может выветрить ненавистного запаха крови.

— Спутал меня с блядями? — кричит Чонгук, получает лишь усмешку на тонких губах, оттого лань внутри возмущается резко, требуя расправы. Омега сжимает пухлые губы и набрасывается на Тэхёна, хочет попасть кулаками ему в лицо, но ладони его резко сжимает горячая рука. Альфа разворачивает его спиной к своей твердой груди, грубо шепча на порозовевшее ушко:

— Я ведь предупреждал, что будет за непослушание. — рука Тэхёна медленно тянется к округлым ягодицам в красных брюках. У Чонгука кровь в жилах стынет, в следующий миг бешено несется по капиллярам, наровя разорвать их и выплескаться наружу. Тэхён дышит свирепо, давится клубничным ядом, трепещущим под его руками соблазнительным телом, сладким запахом молока кучерявых волос. Чонгук прикрывает глаза, снова ведется на прикосновения дикого мексиканца, позволяет брать желаниям глупой лани верх над разумом. Его гордая душа кричит внутри, бьет стенки молотком, взывает одуматься, вспомнить, и омега вспоминает. Вспоминает шлюх альфы, с которыми он предпочел развлечься, пока будет издеваться над ним, но Тэхён забыл лишь один факт — Чон Чонгук не играет в игры, правила которых не признает.

— Пошел нахуй. — с ухмылочкой шепчет омега, резко ведет головой назад так, что Тэхён теряет хватку, отвлекшись на боль по лицу. Чонгук без оглядки бежит от него, боится увидеть монстра позади, замечает джип охранника и быстрее бежит к нему, ловко забирается на заднее и велит езжать скорее, ведь альфа почти догнал его. — Мудак! — кричит из опущенного окна уезжающей машины Чонгук, довольно показывает матернувшемуся альфе фак и откидывается на спинку сидения, облегченно выдохнув с победной усмешкой.

— Сука, — рычит Тэхён, бьет по покрытию йеско, зарываясь рукой в темные волосы, садится за руль и резко заводит тачку. — Блядский Чон, как же ты выебал мне нервы. — выдыхает альфа через стиснутые зубы, смотрит на сумку на заднем сидении и едет в подполье, на бои без правил, где может вытворить желанные зверства, что заглушат вой раненного льва, тоскующего по нежной лани, которая так сладко улыбнулась ему раз, которая так жестко оттолкнула сейчас.

             ***

Джин стоит у плиты, готовя вечерний ужин на всех, с румянцем на щеках вспоминает свою первую ночь в Женеве, бешеные заходы, из-за которых они смогли уснуть только к рассвету; утренние поцелуи и обед в номере, прогулка по улицам городка и поздний рейс обратно в Сеул. Джин мягко улыбается, представив крепко спящего в белой постели Намджуна, с которым попрощался лишь пару часов назад, навечно отдав ему свое сердце, хоть и зашитая от разрыва с Хосоком рана пропускает алые струйки крови.

Джин слышит, как открываются входные двери, с усмешкой поняв по мату, кто вернулся в пустой дом вторым после него. Чимин надевает желтые тапки и идет на вкусный запах кукси из кухни, видит дядю и хлопает глазами, что смотрит удивленно то на него, то на огромный букет.

— Привет, — тихо говорит Джин, следит за рыжим, что ставит букет в глубокую хрустальную вазу и заливает водой с сахаром, затем поворачивается к дяде и складывает руки на груди.

— Тебя не было четыре дня. — с упреком произносит Чимин, садится на стул и возмущенно смотрит на Джина, который выключает плиту и садится напротив. — Повезло хоть, что папу срочно вызвали в Тэгу, и он поверил нам на слово, что у тебя тоже неотложные дела.

— Это сложно, Чимин. — начинает Джин, сжимает губы и сцепляет пальцы в замок. Рыжий в ожидании глядит на растерянного дядю, и когда тот собирается заговорить снова, двери вновь распахиваются, и через пару секунд на кухню заходит разодетый Чонгук, который залпом осушает стакан воды, вовсе не заметив их. Чонгук ставит стакан обратно на стол и смотрит на омег, что во все глаза разглядывают его.

— Я был на съемках, но об этом позже. Где, черт побери, был ты, Джин? — немного злобно спрашивает Чонгук, садится рядом с братом и снимает пиджак от духоты. Щеки его до сих пор пылают ярким румянцем от адреналина, удовольствия, что наконец поставил мудака на место.

— Я был в Женеве. — отвечает неуверенно Джин, и у братьев раскрываются рты. — Был там с Намджуном, с которым встречаюсь теперь. Мне трудно это говорить, но мы любим друг друга, даже если он, мягко говоря, идиот. — выпаливает омега, а у Чимина слов нет, чтобы выразить свое удивление, но Джин может выдохнуть спокойно, ведь ни капли осуждения, упрека в глазах племянников не видит, лишь любопытство и жажду подробностей.

— А как же Хосок? — тихо сказал Чонгук, в упор глядя на дядю, что лишь поджал губы и склонил голову. Чонгук не понимал никогда, на какой основе держались их отношения, ведь познакомились они в Шанхае, но встретились лишь пару раз за этот год, а когда клан Хосока переместился в Сеул, через пару дней, сейчас, Джин признается им, что любит другого. Чонгук заметил опасные молнии между ним и Намджуном тогда, на дороге, но подумать не мог, во что это выльется.

— Они и не были нормальной парой. — возражает Чимин, смотрит на дядю беспокойно, сжимает его вспотевшую ладонь в своей, видит перемены во взгляде Джина, как мелькают в нем теплые нотки, как розовые губы тронула улыбка при упоминании Намджуна. — Ты правда влюбился. — нежно улыбается Чимин, на что Чонгук закатывает глаза и смотрит на дядю, рад за него безумно, но шею свернет этим альфам, если только разобьют сердца его близких.

— Принимай нового Амура в ряды. — усмехается Чонгук, на непонимающий взгляд Джина кивает на Чимина, что смущенно голову опускает, толкнув брата в бок. — Твое чудо встречается с Мин Юнги. — поясняет омега, а у Джина брови приподнимаются резко, он смотрит на поалевшего Чимина, затем на шикарный букет.

— Это от него? — указывает на букет Джин, получает кивок омеги и сжимает губы, не знает, что говорить, ведь чувства от признания смешанные слишком: он не доволен, что племянник так рано связал себя отношениями, и благо бы с приличным альфой, но с Мин Юнги, о котором Джин не знает почти ничего, но доверия тот не вызывает одним своим видом. — Я бы сейчас отругал тебя по полной, но сам встречаюсь с таким же мафиозником. — беспомощно усмехается Джин, пристально осматривает рыжего и, скрепя сердцем, принимает, ведь знает, что рыжий не согласился бы, если бы не любил безумно этого альфу.

— Я рад за тебя, Чимин. — улыбается вдруг Джин, видит счастье в шоколадных глазах племянника, что подскакивает с места и обнимает крепко, смеясь целуя в щеку. — Но беру с тебя обещание, что всегда будешь осторожен.

Чонгук улыбается коротко с вида этих двоих, глядит на Чимина, что кивает долго. Рыжий отходит от Джина и открывает крышку кастрюли, с удовольствием вдыхая запах еды. Джин бьет слабо его по спине, велит сначала переодеться и смотрит проницательно на Чонгука, что на его взгляд лишь хмурится.

— А ты у нас с кем? Дай угадаю, Ким Тэхён. — не спрашивает, утверждает довольно Джин, отчего Чонгук подскакивает возмущенно под заливистый хохот брата, что одобрительно кивает дяде, подтвердив, что угадал.

— Пошел он нахрен, мудак чертов. — гневно выпаливает Чонгук, забирает пиджак со стула и кидает на пути к себе: — Труп мой будет встречаться с этим дикарем.

— Я кому говорил не материться, негодник? — в шутку строго кричит ему вслед Джин, а Чимин прикрывает рот ладонями, идет за братом, сказав дяде, что спуститься скоро.

Джин накрывает приготовленные блюда на стол, пытаясь обнять обидевшегося Чонгука, что специально игнорирует его и уворачивается, но под конец не выдерживает и смеется громко, смотря на Чимина, который заходит на кухню с морсом из холодильника внизу, пританцовывая.

— Папа звонил, сказал, что вернется скоро с сюрпризом. — говорит Чимин, ставит графин на стол и пробует ложечку салата из общей тарелки, состроив гримасу, когда Джин шлепнул его по руке. Чонгук достает из духовки воздушный пирог с кокосовой стружкой и кусочками вишни, довольно показывая его дяде.

— Прекрасно, даже я так не могу его приготовить. — хвалит Джин, на что Чонгук задирает голову и показывает язык Чимину, что со смехом бьет его плечу. Раздается дверной звонок, и рыжий удивленно поднимается со стула, побежав открывать.

— Разве у папы нету ключей? — спрашивает Чонгук, и Джин пожимает плечами, раскладывая по тарелкам фунчозу. Из коридора слышится шуршание пакетов, топот нескольких пар ног и звонкий смех, затем громкий визг Чимина, что восклицает радостно:

— Дядя Минхо, Тэмин!

— Неужели они приехали? — улыбается Джин, видит своего второго брата Минхо, что довольно заходит на кухню с Шивоном и широко разводит руки с неизменной забавной улыбкой на губах.

— Это же мой маленький Джи и малыш Куку, — громко произносит Минхо, сжимает в объятиях младшего брата, который крепко обнимает его в ответ, прикрывая глаза от родного запаха мартини, по которому скучал безумно. Альфа треплет Джина по волосам и обнимает Чонгука, приподнимает его и кружит, на что омега смеется, прося опустить его.

— Вот и сюрприз. — рассмеялся Шивон, положив руку на плечо брата и счастливо осматривая свою семью, которая, наконец, полная. Джин видит не по-земному красивого Тэмина, мужа его непутевого брата, улыбается широко и обнимает светловолосого омегу, вдыхает пряный аромат ванили, отстраняется и заглядывает в тепло-карие глаза, что осматривают его внимательно.

— Признайся, ты пьешь зелье вечной молодости. — шутит Тэмин, на что Джин хлопает его по пояснице, сказав ему то же самое. Тэмин переводит взгляд на улыбающегося Чонгука, вскрикивает и заключает его в объятия, поговаривая, какой он сладкий и как вырос.

— Давай, задуши его. — прыскает Минхо, возмущенно раскрыв рот, когда муж ударил его по плечу. Шивон посмеивается в кулак, когда брат бьет его по спине.

— Помолчи чуток. — усмехается Тэмин, приобнимает хихикающего с них Чимина, смотрит с улыбкой на Джина, что суетливо накрывает на стол еще приборы. — Я помогу. — предлагает Тэмин, отмахиваясь от Минхо, что шлепает его по ягодицам, расставляя тарелки, которые дает ему Джин.

— А где же Уён? — хмурится Джин, озирается по сторонам, но племянника не видит. Минхо и Шивон садятся за стол, утягивают за собой Чонгука и Чимина, что довольно слушает веселую речь дяди.

— Он приедет только завтра вечером. — говорит с улыбкой Тэмин, которого Джин тянет с собой на стулья рядом с Минхо. Чонгук закусывает губу, почти обрадовавшись, что двоюродный брат не приедет. — Никакой управы на этого мальчишку, заявил, что сам прилетит со своим другом. — вздыхает Тэмин, принимаясь за еду.

— Не говори, что все стало только хуже. — сжимает губы Джин, но по обреченному взгляду омеги понимает, что прав. Минхо резко хмурится при упоминании единственного сына, наливает привезенное мерло по бокалам, подмигнув Чонгуку, что пил вишневый морс.

— Не представляешь, Джин. Лос-Анджелес в край изменил его, не сосчитать, сколько университетов он сменил из-за драк, и я бы молчал, если бы он был альфой, но он омега. — выпаливает нервно Тэмин, глубоко вдыхает и улыбается мягко снова, прося больше не затрагивать эту тему.

— Дядя Минхо, вы же задержитесь у нас, правда? — тянет ребячески Чимин, на что Шивон улыбается и кивает брату.

— Они останутся с нами насовсем, Чимин. — говорит Шивон, отчего омеги сияют счастливо, продолжая семейный ужин под душистый запах магнолии из раскрытых окон.

        ***

Чонгук убирает край одеяла с ног, ведь в комнате слишком душно даже несмотря на небольшой ветерок с балкона, переворачивается на спину и сгибает одну ногу, облизнув пересохшие губы. Омега ворочится уже несколько минут, не может принять удобное положение, чтобы заснуть снова, чувствует на себе прожигающие взгляды, которые и есть источник жара в комнате, но гонит прочь эти дурные мысли, уверенный, что в спальне один.

Чонгук выдыхает недовольно, приоткрывает глаза и обводит туманным взглядом комнату, явно ощущая ненавистный запах крови. Омега распахивает глаза и резко смотрит на окно, где, опершись на подоконник и скрестив руки на мощной груди, стоит Тэхён, буравя его дьявольским взглядом, пробирающим до самых вен.

— Блять, какого черта ты здесь делаешь? — цедит Чонгук, садится на кровати и дерзко смотрит на мудачного альфу, что не двигается, смущает своими раздевающими глазами, и омега невольно алеет, немного опустив голову.

Тэхён без проблем забрался в особняк Чонов, довольно узнав, что Юнги подменил их охрану на своих людей, забрался на балкон второго этажа в спальню Чонгука, так и застыв у его окна. Омега был в тонкой розовой футболке, еле прикрывающей аппетитную попку, и Тэхён держался на всех тормозах, чтобы не выебать эту стерву. Чонгук прикрывал одеялом лишь живот и ягодицы, и стройные ноги маняще лежали на белоснежной простыни, срывая крышу соблазнительными изгибами. Блядская футболка спадала с молочного плеча, оголяя выпирающие ключицы, так напрашивающиеся на засосы. Чонгук часто облизывал губы во сне, переворачивался с бока на бок, и мелькающая круглая попка в белых кружевных трусиках почти заставила обкончаться на месте, если бы Тэхён не умел управлять даже своим членом.

Теперь, когда омега наконец проснулся, Тэхён хищно ухмыляется и зверем подкрадывается к своей жертве, что испуганно упирается в спинку кровати. Чонгук поджимает трепещущей ланью белоснежные ножки, когда альфа грубо отбрасывает его одеяло, хватает за сведенные вместе острые колени и тянет ими к себе, широко разводит их в стороны, нависая сверху свирепым монстром. Чонгук не может закричать, ведь в доме все давно спят, не хочет, чтобы семья видела Тэхёна в его спальне, потому нервно губы облизывает, давясь чертовой кровью.

— Я сейчас закричу, уйди. — предупреждает Чонгук, отворачивает голову смущенно от глаз дьявола, что с ночью черной сливаются.

— Кричи. — Тэхён теряет голову, с наслаждением упивается страхом в звездных оленьих глазах, закушенными белые зубками алых губ, бешено стучащим сердцем и такой гладкой, словно у ребенка, кожей стройных ног, которые с кайфом сжимает в своих грубых руках, медленно наклоняясь к молочной шее. Чонгук не дышит давно, упирается руками в широкую грудь альфы, с ума сходит от горячего вида Тэхёна в обтягивающей футболке и бандане, что взгляда сжирающего с него не сводит.

— Так просто эта шалость не пройдет, стервочка. — ухмыляется Тэхён на сантиметре от кровавых губ омеги, протяжно затягивается ядом клубничным, ловит каждое трепетание пушистых ресниц. Альфа движется жилистыми руками к соблазнительным бедрам, облизывает губы от тесноты в своих джинсах, сжимает мягкую кожу, и Чонгук прикрывает глаза, голову повернуть не может, сжимает ткань футболки альфы, судорожно вдыхая.

— Я всегда доберусь до тебя. — шепчет Тэхён горячо рядом с острыми ключицами, стискивает зубы и целует молочную кожу шеи, пробует ее сахарный вкус, что лишает рассудка навсегда, слышит выдох Чонгука, чувствует его мягкие руки на своих плечах. Тэхён рычит и грубее впивается в кожу, сминает губами и засасывает несдержанно, оставляя красный засос.

— Тэхён. — тихо выдыхает со сладким стоном Чонгук, и альфа резко останавливается, сжимает челюсть от того, как мучительно отдался блядский стон в боксерах, как безумно звучит его имя с греховных губ, вдыхает последний раз дурманящую клубнику и отходит сразу, ведь еще секунда рядом с этой стервой, и Тэхён вытрахает из него всю душу.

Альфа идет к балкону, не смеет обернуться на убийственного омегу, что был таким послушным в постели, спрыгивает на землю и быстро идет к своему монстру. Тэхён заводит мотоцикл, на бешеной скорости мчится по ночным улицам, бьет по ручкам руля, рычит свирепо от дикого желания и разрывает оковы льва, выпуская голодного зверя на свободу.