Трискайдекафобия
Воскресное утро. Слышу визг телефонного модема,
похожий на игру плохого джазиста: это мама соединяется
с Интернетом. Я сижу в ванной. Недавно я выяснил, что
мама повадилась набирать в поисковике названия
несуществующих психических болезней: «синдром
подросткового бреда», «гиперактивное воображение»,
«антидепрессанты натуральные».
Когда набираешь в Yahoo «синдром подросткового
бреда», первая страница, которую он выдает - сайт
синдрома Котара. Синдром Котара - это разновидность
аутизма, при которой людям кажется, что они уже
умерли. На сайте есть высказывания больных. Было
время, я вворачивал эти фразочки во время затишья в
разговоре за обедом, или когда мама спрашивала, как
прошел день в школе.
«Мне кажется, вместо тела у меня панцирь».
«Мои внутренние органы словно сделаны из камня».
«Я мертв уже много лет».
Но потом перестал. Чем больше я притворялся трупом,
тем сильнее мама скрывала свое желание выяснить, что
же со мной не так.
Раньше я предлагал своим предкам заполнить
составленные мною анкеты. Хотел узнать их получше. Там
были такие вопросы:
«Какие наследственные болезни я могу получить?»
«Сколько денег и недвижимого имущества мне, скорее
всего, достанется по наследству?»
«Если бы вы взяли ребенка из приюта, в каком возрасте
рассказали бы ему о настоящей матери:
1) 4-8
2) 9-14
3) 15-18?»
Мне скоро пятнадцать.
Родители прочитывали анкеты, но на вопросы не
отвечали. Тогда я и начал пользоваться методом
«скрытого анализа», чтобы узнать их тайны.
В частности, мне удалось выяснить, что папина борода,
кажущаяся издали рыжей, если присмотреться, хитро
составлена из черных и золотистых волосков.
Я также догадался, что родители уже два месяца не
занимались сексом. Моменты интимности я отслеживаю
по положению выключателя лампы в спальне. И точно
знаю, что они это делали, если на утро свет приглушен.
Еще я узнал, что отец страдает от периодически
обостряющейся депрессии. В плетеной корзинке под
прикроватным столиком у него валялась баночка из-под
трициклических антидепрессантов. Она так и лежит до
сих пор среди моих старых роботов-трансформеров.
Депрессия находит на него приливами. Как раунды в
боксе: папа в синем углу ринга.
Приходится призывать на помощь всю свою интуицию,
чтобы понять, когда у него очередное обострение. Есть
два признака: во-первых, я слышу, как он разгружает
посудомойку в комнате на чердаке. Во-вторых, он
начинает так сильно давить на ручку, когда пишет, что
при определенном свете на нашей пластиковой скатерти
может увидеть отпечаток написанного им два, а то и три
дня назад:
«Ушел на йогу, барашек в холодильнике. Ллойд».
«Ушел в магазин. Ллойд».
«Пожалуйста, запишите программу по 4-му каналу в
21:00. Ллойд».
Папа не смотрит телевизор, он только все записывает.
Есть признаки и того, что обострение кончилось: он
начинает тонко острить, передразнивать геев или
китайцев. Это хороший знак.
Чтобы распланировать свою жизнь надолго вперед, в моих
же интересах с раннего возраста быть в курсе того, какие
тараканы у моих предков в голове.
Мамино отклонение я пока не до конца диагностировал.
Ей повезло, ведь ее проблемы с психикой можно принять
за черты характера: стремление ладить с соседями,
обаяние, невозмутимость.
Глядя утренние ток-шоу по Ай-ти-ви, я больше узнал о
людях и их природе, чем она за всю свою жизнь. Я все
время говорю ей: «Ты не желаешь признать, что твои
отношения с индивидами, по сути, вакуум». Но она не
слушает.
Есть причина утверждать, что в мамином психическом
состоянии виновата ее работа. Она сотрудник
юридической помощи населению в городском совете. С ней
вместе работают много людей. У них в офисе есть такое
правило, что, если у тебя день рождения, ты сам должен
принести себе именинный торт.
Я направляюсь к нашей домашней аптечке. Отодвигаю
зеркальную дверцу; мое отражение отплывает в сторону,
и вместо него появляются черные и белые коробочки с
аптечными кремами, пилюли в пачках и бутылочки из
коричневого стекла с защитной ваткой под горлышком.
Имодиум, канестен, пиритон, бенилин, робитуссин и
несколько подозрительных «натуральных» средств:
арника, эхинацея, зверобой и сушеные листья алоэ.
Мои предки возомнили, что у меня эмоциональные
проблемы. Думаю, именно поэтому им не хочется
отягощать меня своими собственными. Только вот они не
понимают, что их проблемы автоматически становятся и
моими. К примеру, есть вероятность, что я унаследую от
матери слабые слезные протоки. Когда она идет на ветру,
внешние уголки глаз у нее начинают слезиться и слезы
стекают к мочкам ушей.
Я решил, что лучший способ разговорить родителей -
создать впечатление, что я эмоционально стабилен.
Скажу, что ходил к терапевту, и тот или та сказали, что
у меня все в основном в норме, только я чувствую себя
немного оторванным от родителей. Поэтому нам надо
чаще разговаривать по душам.
Недалеко от нашего дома есть клиника, где всяких
врачей пруд пруди: физио-, психотерапевты, а также есть
специалист по гигиене труда. Я прикидываю, с каким из
них будет меньше всего головной боли. С организмом у
меня все в полном порядке, поэтому выбор падает на
доктора Эндрю Годдарда, физиотерапевта, бакалавра
медицинских наук.
К телефону подходит секретарь-мужчина. Говорю, что
мне нужно записаться к Эндрю пораньше, чтобы успеть до
школы. Он отвечает, что может записать меня на утро
четверга. И спрашивает, был ли я раньше у них в клинике.
Нет, говорю. Знаю ли я, где это? Да, рядом с качелями.
С изумлением обнаруживаю, что в «желтых страницах»
есть детективные агентства. Настоящие агентства по
розыску. Девиз одного из них: «Вы можете бежать, но вам
от нас не укрыться». Заворачиваю уголок, чтобы потом
было легче найти.
Утро четверга. Обычно я жду, пока мама меня разбудит, но
сегодня поставил будильник на семь. Даже из-под
одеяла слышно, как он блеет в другом углу комнаты. Я
нарочно спрятал его в коробке со сломанными
джойстиками, чтобы пришлось встать, пройти через всю
комнату, вытянуть его за провод и только потом нажать
кнопку «Выкл.». Этот тактический маневр придумало
мое второе «я». Оно может быть очень жестоким.
Я слушаю будильник, и он напоминает мне
автосигнализацию, которая включается каждый раз,
когда мимо проносится тяжелый грузовик. Этот звук
похож на вой ребенка-робота.
Машина, у которой срабатывает сигнализация,
принадлежит парню из шестнадцатого дома по соседней
улице, Гроувлендс-террас. Он пансексуал. Пансексуалы
- это люди, испытывающие влечение ко всему. Будь то
одушевленный или неодушевленный-предмет, им все
равно: это могут быть перчатки, чеснок, Библия. У
пансексуала две машины: «фольксваген-поло» на
каждый день и желтая спортивная «лотус-элиза» для
особых случаев. «Фольксваген» он оставляет у
парадного входа, а «лотус» позади дома, то есть
получается, на нашей улице. Это единственная желтая
машина в округе, и она пищит от малейшего пука.
То и дело вижу, как бедолага-пансексуал выбегает в
сад, распахивает калитку и нацеливает связку от машины
на дорогу. Вой прекращается. Если сигнализация
включается посреди ночи, он оглядывается и смотрит,
сколько окон зажглось в домах на улице. Проверяет, не
поцарапана ли машина, ласково проводя большой рукой
по капоту и крыше.
Как-то ночью сигнализация выла не переставая от
полуночи до четырех утра. Наутро миссис Гриффитс
должна была дать нам одну из своих контрольных по
математике, поэтому мне захотелось втолковать этому
парню, что в нашем квартале подобное поведение
неприемлемо. Вернувшись домой к обеду (завалив
контрольную), я пошел на улицу и сделал так, чтобы
меня стошнило на капот «лотуса». В основном это было
черничное печенье. Но в тот день пошел сильный дождь,
и к полднику мою месть смыло.
Спускаюсь к завтраку, и папа спрашивает, что это я так
рано.
- Я записался к терапевту на восемь тридцать. Доктор
Годдард Хонс, бакалавр медицинских наук. - Я сообщаю
это тоном «как ни в чем не бывало», словно мне ничего
не стоило совершить такой ответственный поступок.
Отец замирает, не дорезав банан для мюсли. Банановая
шкурка защищает его ладонь от острого края ножа. Он-то
знает, что такое ответственность.
- Молодец! Тебе на пользу, Оливер, - говорит он и
кивает.
Папа обожает готовить: он ставит мюсли на ночь в
холодильник, чтобы они как следует пропитались полу-
обезжиренным молоком.
- Подумаешь. Я просто решил, что мне нужно с кем-
нибудь обсудить некоторые вещи, - спокойно отвечаю я.
- Очень хорошо, Оливер. Тебе нужны деньги?
- Да.
Отец достает бумажник и протягивает мне двадцатку и
десятку. Я точно знаю, какие деньги папины, потому что
он сворачивает двадцатки уголком, чтобы те в бумажник
влезли. Слепые тоже так делают.
- Значит, в восемь тридцать, - говорит он и смотрит на
часы. - Я тебя подвезу.
- Это рядом, на Уолтер-роуд. Пешком дойду.
- Ничего, - говорит папа, - мне нетрудно.
В машине отец начинает разведывать обстановку.
- Я впечатлен твоим поступком, Оливер, - говорит он,
проверяя боковое зеркало, включает правый поворотник и
выезжает на Уолтер-роуд.
- Да пустяки.
- Но, знаешь, если ты хочешь о чем-то поговорить, у нас
с мамой большой опыт, может, мы поможем?
- Что ты имеешь в виду? - спрашиваю я.
- Ну, знаешь ли... мы не так невинны, как ты думаешь, -
произносит он и отводит глаза. Этот взгляд может
означать только одно: вечеринки, где обмениваются
парами.
- Я не прочь как-нибудь поговорить по душам, пап.
- Было бы здорово.
Я улыбаюсь, потому что хочу, чтобы он поверил: мы с ним
как лучшие друзья. Он улыбается, потому что думает:
«Какой я хороший отец».
Папа останавливается у клиники и провожает меня
взглядом, пока я иду по двору. Машу ему рукой. На его
лице смесь чувств: гордость и печаль.
Клиника совсем не похожа на обычную больницу.
Напоминает бабушкин дом: сплошные балясины и ковры.
На стене - плакат с изображением позвоночника:
выгнулся, как гадюка, собравшаяся плеваться ядом. Я
следую по указателям в приемную.
На стойке в приемной никого. Жму на звонок, прибитый к
столу. Рядом написано: «Вызов персонала». Продолжаю
звонить, пока наконец не слышу шаги наверху. Беру из
газетницы «Индепендент» и сажусь рядом с кулером.
Пить не хочется, но я все равно наливаю стакан воды,
чтобы поглазеть на прозрачный пузырь-медузу, с
бульканьем всплывающий на поверхность.
Кресла в приемной эргономические, для улучшения
осанки. Я выпрямляю спину. И делаю вид, что читаю
газету. Как будто еду на работу в электричке.
Чей-то голос произносит, что я, должно быть, мистер
Тейт. Поднимаю голову: передо мной стоит мужчина с
папкой в руке. У него большие руки. И знакомое лицо.
- Не могли бы вы заполнить эту анкету? Затем можем
начать, - говорит он и протягивает мне листок. - Вы же
из пятнадцатого дома. Сын Джилл, - добавляет он.
Тут до меня доходит, что передо мной пансексуал с
Гроувлендс-террас. Я удивлен: неужели пансексуалам
разрешено работать секретарями? Борюсь с желанием
дать неправильный адрес.
- Отлично. Теперь следуйте за мной.
Мы входим в комнату, где стоит кушетка, напоминающая
носилки, и скелет в углу. В комнате никого, кроме нас,
нет. Пансексуал присаживается в кресло врача.
- Извини, забыл: я говорил, как меня зовут? Доктор
Годдард, - он протягивает руку, - но можешь звать меня
просто Эндрю.
Вблизи его лапы кажутся еще здоровее. Хотя на самом
деле это не так - они просто кажутся больше по
сравнению с моими.
- Итак, - он бросает взгляд на анкету, - Оливер. Что
беспокоит?
- Спина, - отвечаю я. - Спина побаливает.
- Понятно. Раздевайся, пожалуйста, снимай все, кроме
трусов. Мы тебя осмотрим. - Под «мы» он подразумевает
«я».
Я успокаиваю себя, что в сексуальном плане мне ничто не
угрожает. Особого интереса я для него не представляю; с
таким же успехом он мог бы подкатывать к принтеру. Я
снимаю ботинки, джинсы, но остаюсь в носках. Потом
стягиваю одновременно свитер и футболку для экономии
времени.
- Боли в спине нередко вызваны нездоровым образом
жизни, - он набирает что-то на клавиатуре компьютера.
- Ты ведешь сидячий образ жизни?
- В школе я все время сижу, - отвечаю я, - и за столом
в своей комнате на чердаке. - Он кивает и смотрит на
компьютерный экран. - Оттуда видны все дворики на
вашей улице, - добавляю я.
Он что-то читает, прищурившись.
- Угу. - Он жмет и жмет кнопку со стрелочкой «Вниз».
Я жду, когда до него дойдет смысл сказанного. Парень
прекращает читать и поворачивается ко мне. Кивает,
моргая, тычет пальцем в сторону моих ног.
- Оливер, для своего возраста ты высоковат. У тебя
длинные бедренные кости. Это значит, что обычные
стулья тебе не подходят. - Я кладу руки на бедра. - Ты
слишком сутулишься или, наоборот, отклоняешься назад.
- Я невольно распрямляю спину. - Прыгай на кушетку,
посмотрим, что можно сделать.
Я усаживаюсь, свесив ноги.
- Вам известно, кто такие пансексуалы? - спрашиваю я,
не теряя бдительности.
Он замирает.
- Нет, не думаю. - Он обходит кушетку и оказывается
сзади. - Это не те, кто помешан на горшках там и
сковородках? - Он шутит. Его пальцы как пауки ползают
по моей спине вниз и вверх. - Почему ты спрашиваешь?
- Вы знакомы со своим соседом из пятнадцатого дома? -
говорю я.
- С мистером Шериданом?
- Он на живодерне работает. То есть убивает лошадей.
Он ничего не отвечает. Только потирает мне спину в
области шестого позвонка.
- Оливер, приляг, пожалуйста. Лицо можно опустить
сюда. - Мог бы просто сказать: «Ложись на живот», -
сэкономил бы целое предложение.
В изголовье кушетки маленькое отверстие, чем-то
напоминающее дырку в унитазе.
- Сюда, Эндрю? - спрашиваю я.
Он кивает. Перевернувшись на живот, я сую нос в дырку.
- Сейчас я опущу кушетку. - Кушетка едет вниз, и на
мгновение мне кажется, что подо мной живое существо.
Может, он соврал, что не знает, кто такие пансексуалы?
Он массирует участок вокруг восьмого позвонка.
- Я хорошо знаком с мистером Шериданом, Оливер. -
Эндрю уже передвинулся к шее. - Он работает маляром-
декоратором. - Теперь доктор трет мне спину в районе
девятого позвонка.
- Эндрю, у него глаза убийцы, и комбинезон под стать, -
замечаю я.
Мама всегда говорит, что, если хочешь запомнить чье-то
имя, надо обращаться к этому человеку по имени как
минимум дважды за время первого разговора.
Из дырки мне виден лишь кусочек светло-голубого ковра.
Может, плюнуть на него? Или попробовать вызвать рвоту?
Эндрю давит на шею чуть сильнее.
- А семейка из тринадцатого дома - зоро... - у меня
дыхание перехватывает, когда он принимается разминать
спину, - ...зороастрийцы. Зороастризм - это доисламская
религия в Древней Персии.
Я постанываю, не в силах сдержаться. Надеюсь, он не
подумает, что мне приятно.
- Хмм... Оливер, я более чем уверен, что они мусульмане.
- Он сильно нажимает мне на шею. Если бы меня
подташнивало, то сейчас бы точно вывернуло. - Все
ясно, - говорит он. Раздается короткий звук: как будто
телевизор выключили. - Я сейчас сделаю тебе
ультразвук. - Я не знаю, что такое ультразвук. Обычно я
записываю незнакомые слова на руке, но в данном случае
приходится откусить кусочек щеки изнутри в качестве
напоминания. - Будет холодно, - предупреждает он. И
правда - мне на спину точно одно за другим разбивают
яйца. Ощущение довольно приятное.
Я думаю о том, что Эндрю сказал о семейке из
тринадцатого дома и живодере из пятнадцатого. О том,
как он разминал мне спину, о скелете в углу и своих «длинных бедренных костях». Меня хоть сейчас могло
бы стошнить.
Он втирает гель в спину и плечи, как будто катая по коже
шариковый дезодорант для подмышек. Мне пока рано
пользоваться дезодорантом. А мой друг Чипс говорит, что
шариковые дезодоранты для гомиков.
- Меня стошнило на вашу машину, - говорю я.
Он продолжает втирать гель.
- Что?
Трудно говорить, когда щеки так сплющены.
- На капот. Но все смыло дождем.
- Тебя стошнило на мою машину? - переспрашивает он.
Ну как маленькому по слогам ему все объяснять, что ли?
- Да, ме-ня стош-ни-ло на ва-шу ма-ши-ну. Желтую
такую. У вас сигнализация выла всю ночь, вот я и захотел
вас проучить. - Кажется, меня сейчас правда вырвет. Все
лицо онемело.
Раздается еще один короткий «бип». Кажется, он
выключил прибор. Слышу, как он ходит туда-сюда по
комнате. Я чувствую себя очень уязвимым. Время от
времени в поле зрения попадают его мокасины. Потом он
останавливается. Я жду, пока он что-нибудь скажет, или
сделает.
- Можешь садиться, Оливер. Все.
После этого доктор Эндрю был со мной очень мил. Он
сказал, что я здоровый мальчик и со спиной у меня все в
порядке. И подарил бесплатную подушечку на стул в
форме колбасы для поддержки спины - потому что,
говорит, хочет, чтобы мы теперь были друзьями.
Прежде чем войти в дом, я спрятал подушечку под
рубашку. Мама ждала в прихожей, сидя на второй
ступеньке.
- Как все прошло?
- Потрясающе. Я чувствую полное расслабление.
Она не до конца высушила волосы, поэтому на кончиках
они кажутся темнее, чем у корней.
- Я рада. Пойдешь еще?
- Нет. Оказывается, у меня только одна малюсенькая
детская травма; мы в два счета с ней рассчитались.
Доктор сказал, что главная проблема в том, что я
чувствую себя отрезанным от родителей. Что мы слишком
мало разговариваем по душам.
Она смотрит на меня. На ней ужасная фиолетовая
спортивная кофта.
- Что это у тебя под свитером? - спрашивает мама.
Я опускаю взгляд на свою грудь колесом.
- Новая подушка.
- Что?
- Чтобы лучше спать по ночам. Мне плохо спится в
последнее время. И все из-за вас.
- Можно посмотреть?
- Нельзя. Я соврал. Там у меня свернутые в трубочку
порножурналы.
Она прищурившись смотрит на меня.
- Что у тебя под свитером, Олли?
В такие моменты я рад, что еще не вышел из
подросткового возраста. Родители как-то сказали, что я
сам могу решать, ругаться или нет, - вот я и ловлю их
на слове.
- Отвали! - кричу я и прорываюсь мимо нее по лестнице,
перескакивая через три ступеньки. Хвала Всевышнему за
мои «длинные бедренные кости».
Я вбегаю в спальню, сажусь за стол и принимаюсь писать
рассказ.
В Солнечной системе девять планет, и самая большая из
них - Сатурн. Обитатели Сатурна молчаливы. Им не
нужен рот, потому что они связываются друг с другом
посредством мыслей, а не речи.
- Я не хочу выходить из своей комнаты, - мысленно
обращается молодой сатурнианец к матери.
Она прекрасно его понимает. Значение его мыслей глубоко
ясно ей, и ни одно многосложное земное слово не
способно передать глубины этого понимания. Она видит,
что ему нужно некоторое время побыть с собой наедине и
не надо спрашивать, все ли у него в порядке, или
раскладывать по дому брошюры срочной психологической
помощи.
Я нащупываю языком неровность изнутри щеки. И смотрю в
энциклопедии, что такое «ультразвук».
При ультразвуковом обследовании используются
высокочастотные звуковые волны, с помощью которых
изучают труднодоступные участки тела. Ультразвук был
придуман во время Второй мировой войны для
обнаружения объектов, скрытых глубоко под водой: бомб,
подводных лодок, Атлантиды и так далее.
Помню, как впервые в жизни я украл три фунта сорок пять
центов. Они лежали на камине в доме Иена Триста, куда я
пришел к нему на день рождения. Я потратил их на
суперклей.
Вторая вещь, которую я стырил, - папина «Оксфордская
энциклопедия». По этому поводу родители даже слегка
повздорили. Папа тогда сказал:
- Я всегда беру ее и потом кладу на одно и то же место!
И смотри - ее там нет!
На следующий день он пошел и купил два экземпляра
энциклопедии: в черной и синей обложке.
- Вот, теперь у тебя есть своя, - сказал он ей. Я
слышал, как книга с грохотом приземлилась на мамин
стол.
Через несколько месяцев, когда мама уехала на
конференцию, я положил его старую энциклопедию на
лестницу у двери своей спальни. Мне хотелось, чтобы он
ее нашел. Я раскрыл книгу на страницах 112-113 на
определении когнитивного диссонанса.
Когнитивный диссонанс - состояние, впервые описанное
психологом Леоном Фестингером в 1956 г. в связи с его
теорией когнитивного соответствия. Когнитивный
диссонанс - это состояние конфликта понятий.
Понятие - это, грубо говоря, мысль, убеждение или
мнение.
Теория когнитивного диссонанса говорит о том, что
противоречащие понятия являются движущей силой,
побуждающей человеческий ум к приобретению или
изобретению новых мыслей или к изменению
существующих; убеждений с целью сгладить
противоречие понятий (диссонанс).
Папа прочел это определение и тихо, без лишний
замечаний поставил книгу обратно в мой книжный шкаф.
На прошлый день рождения папа купил мне карманный
толковый словарик Коллинза. Только вот поместиться
книжка могла лишь в специально сшитый для нее карман.
На прошлое Рождество (папе свойственно дарить одно и
то же, если он чувствует, что угадал с подарком) он
купил мне кроваво-красный толковый словарь Роже,
отчего мой рождественский носок стал квадратным.
Всегда держу под рукой толковый словарик, разглядывая
из окошка соседей по улице.
Живу я в комнате под крышей в доме, отчасти
принадлежащем моим родителям и отчасти - банку. Это
трехэтажный дом с террасой, на крутом холме - на
полпути между подножием и вершиной. Наш район
называется Маунт-Плезант. В Викторианскую эпоху улицы
прокладывали так, чтобы окна всех домов смотрели в
одну сторону - на залив. Родители говорят, что из
окошек моей комнаты потрясающий вид, но я как-то
равнодушен к панорамам.
Наш город Суонси [2] имеет форму амфитеатра. Ратуша
похожа на зрителя в первом ряду, а башня с часами - на
его дурацкую шляпу. Из родительской спальни на первом
этаже папа любит смотреть, как из-за маяка выплывает
паром до Корка и медленно тащится в залив. «Вот и
Корки», - говорит он, как ведущий телевикторины,
представляющий нового участника.
Мне же нравится смотреть из окна на задние дворы домов
на Гроувлендс-террас. По-моему, я прекрасно разбираюсь
в характерах людей. Вот, к примеру, семейка из
тринадцатого дома - зороастрийцы. А у уродливой
старухи из четырнадцатого трискайдекафобия. Она боится
числа «13». Дядька из пятнадцатого - живодер, что бы
там кто ни говорил. И наконец Эндрю Годдард из дома
номер шестнадцать - опытный доктор с пансексуальными
наклонностями и маниакальный лжец.
Воскресенье. Мы с папой поехали на свалку. На самом
деле это обычная парковка, заставленная вагонетками,
дробилками и большими грузовыми контейнерами. Небо
серое как бетон. Пахнет пролитым пивом, уксусом и
землей. Я кидаю винные бутылки за колючий куст.
Свалка похожа на массовое захоронение, а все эти
зеленые бутылки - на евреев. Коричневые и прозрачные
тоже есть, но их не так много. Отточенными движениями
гестаповского офицера я беру еще одну бутылку, из
коробки. Скоро их тела раздавят, переработают и пустят
на дорожный стройматериал.
- Оливер, мы хотим тебе кое-что сказать, - говорит отец
и бросает картонную коробку с садовым мусором в
лягушачье-зеленый измельчитель. В отличие от доктора,
когда папа говорит «мы», он имеет в виду «мы с
мамой», потому что от нее никуда не денешься.
- Кто умер? - спрашиваю я и, прицелившись, швыряю
бутылку из-под бургундского.
- Никто не умер.
- Вы разводитесь?
- Оливер!
- Мама беременна?
- Нет, мы...
- Меня усыновили?
- Оливер! Пожалуйста, помолчи!
Не могу поверить, что он это сказал. Я давлюсь от смеха.
У папы растрепанный вид, он весь покраснел, сжимая в
руках размокшие газеты. Я еще долго смеюсь, хотя уже не
смешно. А потом папа говорит такое, что мне сразу
становится не до смеха. К этому я был совсем не готов.