47
***
Я не знаю, в какой момент мысль «а может...» стала звучать громче, чем «не стоит».
Да, плохо.
Да, глупо.
Да, отец — мент.
Но внутри было такое напряжение, что хотелось просто выключить голову. На пару часов. На один вечер. Без мыслей, без страха, без Кислова, без отцовских криков.
Я нашла номер через знакомых. Переписка короткая. Сухая.
«Есть?»
«Есть.»
«Адрес скину.»
И всё.
Когда я подошла к незнакомому подъезду, сердце уже билось слишком быстро. Не от страха даже — от адреналина.
Я поднялась на лестничную клетку.
И замерла.
Он.
Кислов стоял у окна, щёлкал зажигалкой, пламя то вспыхивало, то гасло. Волосы падали на глаза, тень от них делала взгляд ещё темнее.
Он медленно поднял голову.
— О, куколка. К подружкам? — усмехнулся он.
Я подошла ближе.
— Не знала, что у тебя второй номер есть.
Он прищурился.
— Чё?
— Я за тем, что ты продаёшь.
Пауза.
Он перестал щёлкать зажигалкой.
Взгляд стал другим. Не игривым.
— Ты серьёзно? — тихо спросил он.
— А ты думал, я просто так дилеру пишу?
Он отвёл взгляд в сторону, стиснул челюсть.
— Зависишь уже от этого ты, Адель.
— Не начинай.
— Я говорю как есть.
И в этот момент внизу резко заскрипели тормоза.
Мы оба повернули головы к окну.
Полицейская машина.
Прямо у подъезда.
Сердце провалилось куда-то в живот.
— Доигрались, блять, — выдохнул Кислов.
Он схватил меня за рукав.
Мы рванули вниз по лестнице.
Он толкнул меня к одному выходу.
Сам метнулся в другую сторону.
Дверь распахнулась — и я буквально врезалась в чью-то грудь.
Жёсткий захват за руку.
— Стоять.
Я подняла глаза.
Отец.
Лицо каменное. Глаза ледяные.
С другой стороны подъезда уже выводили Кислова.
— О, Константин Анатольевич, здрасьте, — услышала я его голос.
С каким-то почти нервным смешком.
— Па, привет, — попыталась я сказать.
И тут же получила подзатыльник.
Не сильный, но унизительный.
— Тебе китайским языком сказали? — процедил отец. — Никаких Кисловых в твоей жизни!
Он крепко сжал мою руку и повёл к машине.
Я почти спотыкалась.
Дверь распахнулась.
Меня буквально затолкнули внутрь.
На заднем сиденье уже сидел Ваня. Руки в карманах, взгляд в ноги.
Он поднял глаза на секунду.
И я впервые увидела в них не наглость.
А вину.
В машину сел Константин Анатольевич — отец Хенкина.
— Из карманов всё достаём, — сказал он сухо.
Я тяжело вздохнула.
Достала телефон.
Жвачку.
Зажигалку.
Ключи.
Карту.
Больше ничего.
Отец внимательно смотрел.
Кислов тоже вывернул карманы.
— Мы, Константин Анатольевич, вообще случайно тут, — начал Ваня. — Просто гуляли.
— Погреться зашли, — быстро добавила я. — Холодно же.
Резкий удар ладонью по панели машины.
— Вы рты закройте свои поганые! — голос Константина был громким, злым, сдерживаемым. — Я теперь тут говорю. Поняли меня?
Тишина.
Даже воздух стал тяжёлым.
— Понял, — нехотя сказал Ваня.
Я молчала.
Отец повернулся ко мне.
— Ты вообще понимаешь, куда ты лезешь? — тихо, но от этого ещё страшнее.
Я смотрела в окно.
Не отвечала.
Ваня напрягся.
— Она тут ни при чём, — вдруг сказал он.
Я резко посмотрела на него.
— Я один тут был.
Отец медленно перевёл взгляд на него.
— Ты лучше молчи.
Машина тронулась.
Я чувствовала, как внутри всё сжимается.
Не из-за страха попасться.
А из-за того, что всё вышло из-под контроля.
Всю дорогу мы ехали молча.
Не то чтобы никто не хотел говорить — просто любое слово могло стать спусковым крючком. В машине было душно, хотя окна были приоткрыты. Воздух казался тяжёлым, липким. Сигналы других машин, шум шин по асфальту — всё звучало слишком громко.
Это молчание не было обычным.
Оно давило.
Оно предупреждало.
Я сидела, уставившись в стекло, и видела там своё отражение — бледное лицо, напряжённая линия губ.
Через зеркало я ловила взгляд Кислова.
Он смотрел на меня почти всё время.
Не нагло. Не дерзко.
С каким-то странным, тяжёлым выражением. Будто пытался что-то сказать без слов. Будто понимал, что это не просто очередная передряга.
Но он тоже молчал.
Когда машину остановили у нашего дома, отец даже не посмотрел на меня.
— Выходим.
Голос сухой, без эмоций.
Я открыла дверь. Ноги будто ватные. Отец вышел следом.
Дверь машины захлопнулась. Я успела краем глаза увидеть, как Кислов откинулся на сиденье и отвёл взгляд в сторону. Я не знала, куда его повезут дальше. В отдел? Просто поговорят? Отпустят?
Но по выражению лица Константина Анатольевича было ясно — ничего хорошего.
Подъезд встретил нас тишиной. Отец всё это время молчал.
Когда мы вошли в квартиру, он даже не разулся сразу — прошёл в зал и тяжело опустился на диван. Локти на коленях, ладони сцеплены, взгляд в пол.
Он думал.
И думал явно не о хорошем.
Я стояла в проходе, не решаясь ни уйти к себе, ни подойти ближе. Хотелось спрятаться, но понимала — разговор неизбежен.
— Я вот не понимаю... — наконец начал он.
Голос был не громким. Усталый.
Я задержала дыхание.
— Чего тебе не хватает? — он поднял на меня глаза. — Внимания? Денег? Может, я тебя не одевал? Не кормил? Может, ты в чём-то нуждалась?
Каждое слово звучало как обвинение и одновременно — как просьба понять.
Я молчала.
— Почему, когда мамы не стало, ты стала такой? — продолжил он. — Я что, не так тебя воспитывал? Не учил, где правильно, а где нет?
При упоминании мамы внутри что-то кольнуло. Но я лишь криво ухмыльнулась и посмотрела в пол.
— Почему тебя тащит на таких ужасных людей?
Я медленно подняла на него взгляд.
— Как ты, — усмехнулась я. — Плохих, как ты.
Он резко поднялся.
Так быстро, что я невольно отступила на шаг.
— То есть я виноват? — голос стал жёстче. — Я виноват в том, что ты не понимаешь элементарных вещей?
Я кивнула.
— Да.
Слово прозвучало спокойно. Даже слишком.
— Потому что мама учила по-другому. Мама говорила — доверяй сердцу. Если чувствуешь, что правильно — делай. Если нет — не ломай себя.
Я сглотнула.
— Я так и живу. И я чувствую, что Ваня... он не такой, каким вы его видите. Не такой, каким вы его сделали у себя в голове.
Отец хмыкнул.
— А какой он тогда? — спросил он.
Я замялась.
Перед глазами всплыло, как Ваня сегодня сказал «она тут ни при чём». Как посмотрел на меня в машине. Как молчал, когда его орали.
Я пожала плечами.
— Он... не монстр.
Слабо. Неубедительно.
Отец усмехнулся.
— Ты и сама не знаешь, какой он.
Эти слова попали точнее всего.
Потому что он был прав.
Я не знала.
Я знала только то, как он смотрит. Как смеётся. Как иногда становится серьёзным.
Но знала ли я его по-настоящему?
Отец тяжело выдохнул и пошёл на кухню.
Разговор окончен.
Это было ясно без слов.
Я осталась стоять в зале, чувствуя, как внутри всё кипит — злость, обида, растерянность.
С одной стороны — он. Папа. Человек, который остался один после мамы. Который, может, правда старается.
С другой — Ваня. Который живёт неправильно, но рядом с которым я чувствую себя живой.
Я тихо ушла к себе в комнату и закрыла дверь.
Хватит на сегодня.
Слишком много для одного дня .
И самое страшное — завтра это никуда не исчезнет.
***
День города.
В Ялте этот праздник всегда ощущался как что-то особенное — воздух будто становился легче, казалось, что весь город — одна большая компания друзей. Люди улыбались незнакомым, смеялись, поздравляли друг друга просто так.
А здесь всё было иначе. Тоже музыка, тоже толпы, тоже флажки и сцена в парке — но ощущение внутри совсем другое.
Мы с папой шли по центральному парку. Вокруг — шарики, сладкая вата, дети с разрисованными лицами, аниматоры в костюмах, сцена с ведущим, который что-то громко кричал в микрофон. Запах жареного мяса смешивался с запахом попкорна и духов.
Папа улыбался.
Он действительно улыбался — здоровался с кем-то, кивал знакомым, выглядел почти счастливым. Будто хотел показать: всё нормально, мы живём, жизнь продолжается.
А я шла рядом и чувствовала себя лишней.
— Выпить хочешь чего? — неожиданно спросил он, слегка наклонившись ко мне. — Сегодня можно и крепкое.
Я хмыкнула.
— Я домой хочу, — ответила я, даже не глядя на него.
Он тяжело вздохнул.
— Это только вечером, — усмехнулся папа и положил руку мне на плечо.
Жест вроде бы заботливый. Но я мгновенно выскользнула из-под его ладони.
Мне стало тесно.
— Я в туалет хочу, — бросила я.
Он кивнул куда-то вглубь парка.
— До конца дорожки и налево. Увидишь.
Наконец-то одна.
Но в туалет я не собиралась.
Я уже увидела их.
Троица стояла среди деревьев, чуть в стороне от общей суеты. Кислов, Хенкин и Меленин. Как всегда — отдельным миром, с собственным смехом и своими шутками.
Я ускорила шаг.
Они смеялись. Ваня что-то рассказывал. Потом достал косяк — почти автоматически — и так же быстро спрятал обратно, заметив за забором припаркованную полицейскую машину.
Я медленно подошла.
— Страх твой? — спросила я, глядя прямо на Ваню.
Трое одновременно повернулись.
На секунду стало тихо.
— Главный причём, — подмигнул мне Ваня, будто всё это — обычная игра. — Вали отмечать, куколка.
Я цокнула языком.
— Очень смешно.
Я развернулась и начала отходить. С ментами связываться не хотелось. Даже стоять рядом — уже неприятно.
Но полностью уйти я не смогла.
Остановилась подальше, за деревом, делая вид, что просто смотрю в телефон.
Они направились к машине.
Ваня шёл быстрее остальных — почти бежал. Боря толкнул его плечом, не давая вырваться вперёд, этот жест показался мне странным, будто Хенкин не хотел, чтобы Кислов увидел что-то лишнее. Они подошли к окну, наклонились, что-то сказали.
Ваня вдруг резко развернулся к Меленину и Хенкину — на лице удивление, раздражение.
И в этот момент из машины вышел Константин Анатольевич.
Рубашка наполовину расстёгнута, взгляд тяжёлый, уставший, но цепкий.
У меня внутри всё похолодело.
Я сразу поняла, что происходит.
Голоса стали громче. Я не слышала слов, но по интонации было понятно — разговор жёсткий. И громче всех — Ваня.
Он жестикулировал, что-то доказывал, перебивал. Потом вдруг резко налетел на Хенкина, когда тот сказал ему что-то, и видимо обидное, — ударил его в лицо кулаком. Тот ответил. Их тут же разняли.
«Лучшие друзья, блять», — мелькнуло у меня в голове.
Они разошлись.
Хенкин, Константин и Меленин остались у машины, а Ваня нервно пошёл обратно в парк, запуская руку в волосы.
Я осталась на месте.
Достала сигарету.
Закурила.
Сделала вид, что ничего не видела. Что мне всё равно. Что это их мир, а я просто наблюдатель.
Он остановился рядом так внезапно, что я даже не сразу поняла.
Ваня молча вытащил сигарету из моих пальцев, бросил её на землю.
Я хотела возмутиться.
Но он уже обнял меня.
Крепко.
Без слов.
Так, будто держался за что-то единственное устойчивое.
Я почувствовала, как он тяжело дышит. Как напряжены его плечи. Как сердце бьётся быстрее обычного.
Он не шутил. Не подмигивал. Не играл.
Просто стоял и держал меня.
А вокруг продолжался праздник.
Смех. Музыка...