У Древа белые глаза

Лагерь Гридана встал в полудне пути от Нилена на клочке вырубленного леса неподалёку от двух крошечных эльфийских деревушек. Раззадоренные псы, готовые преодолеть полдня пути всего в пару хищных прыжков, рыли сапогами топкую землю не хуже нетерпеливых боевых коней. Так близко к городу уже встречались эльфийские лазутчики, зоркие глаза соглядатаев не дали им уйти. А два дня тому разведка наткнулась на целый отряд, прибывший с востока. Эльфы, впрочем, как и всегда, в открытый бой не стремились. Завидели врагов, и только спины замелькали между деревьями. Но королевские псы уже знали остроухие повадки и не дали застать себя врасплох. Сбежавшие эльфы обошли армию стороной чтобы напасть с фланга, но попали в капкан. Король приказал брать недруга в плен, но затосковавшие по кровавой резне псы рвали плоть в клочья. И яростней прочих был Вольгот. Тунгалаг тоже не отсиживалась в безопасной глубине лагеря. Она стояла за взмокшими от боя и крови спинами, напевая молитвы, взывая Единого принять покорные духи и наделить нескончаемой силой его последователей. Когда всё улеглось, до темноты бродила она тенью среди павших и про каждого находила, что нашептать своему божку. Рабы же следовали за ней гуськом и только после разрешения собирали тела и сбрасывали в наскоро выкопанные в мёрзлой земле ямы.

Сразу после побоища отряды разведки ушли к Нилену. Они должен был вернуться ещё вчера вечером, но солнце уже стояло в зените, а об отряде, ушедшему по Южному пути, до сих пор не было вестей. В ожидании запаздывающих разведчиков весь остаток дня, вечер и чуть не до самого рассвета Гридан с Вольготом под крышей королевского шатра решали судьбу Нилена. Темник предлагал не церемониться с городом и разнести его в прах в назидание эльфам, благо алхимического огня было хоть отбавляй. Король противился кочевым привычкам ломать и крушить, к тому же в еловом лесу неуправляемый дикий огонь мог стать погибелью не только для эльфов. Запугивание и угрозы тоже не сулили мира и добровольного подчинения. Несмотря на нелюбовь к эльфам, Гридан настаивал, что нужно подойти с точки зрения дипломатии. Но Вольгот возражал — вести переговоры с мятежниками, всё равно, что совать голову в петлю. Люди в невыгодном положении, да на чужой территории вдали от дома. Пока туда-сюда будут бегать посыльные, король Имион наконец перестанет отсиживаться в Элерегии и приведёт войска под стены Нилена. Лучше уж проникнуть в город тайком и устроить мятеж изнутри, впустить армию и взять в плен жителей, те, что согласиться жить под знаменем Хантома, сохранят свои шкуры, шеи противников нового порядка встретят ярость королевских псов. Гридан выслушал предложение потом долго молча листал очередной древний фолиант, задумчиво тёр брови, издавал многозначительное «кхм» и в итоге отверг идею. Вольготу он сказал, что намерен ослабить войну под Ниленом, а не разжечь её пламя на всём протяжении лесных земель.

На заре времен Нилен, тогда ещё крошечная деревушка, стоял на пути народов. Не долго ему пришлось оставаться малозначимой точкой на карте. Короли древности, первые торговцы, переселенцы и разбойники держали путь через Нилен во всех направлениях. восточная дорога вела прямиком в Элерегию, поэтому эльфы прозвали её путём короля, западная к лидерам, северная, названная путём динолинов, шла в обход Тысячелетнего леса прямиком в Пратисию, а южный путь вился между деревнями и лесами до самой Маиги, откуда можно было отплыть на острова или в Ренок. После Тёмной Войны от пути лидеров осталась лишь поросшая тропинка, а динолинский теперь обрывался у Фурии и возобновлял свой ход лишь в горном крае. Но город и остался крупнейшим торговым узлом юга лесных земель. Потерять его теперь для Гридана — оставить за спиной тысячи наточенных эльфийских клинков. А подчинение Нилена, притом добровольное — захват юга и открытие путей для кораблей из Ренока через Маигу и прибрежные деревушки. Маига станет сопротивляться наплыву ладей из степных земель, но, если потребуется, и с земли, и с моря ей возьмут в осаду. Каменный город, живущий за счёт пришлых и торговцев, не сможет позволить себе долго обороняться.

После долгих бесед, после позднего ужина и раннего завтрака, после чана выпитого кофе было решено окружить Нилен, вырубить вокруг него лес, чтобы видеть всё, что происходит в тылу. Сесть осадой, намертво перекрыть все подступы к городу, но призывать к переговорам. Громогласно заявлять о твёрдом намеренье заключить мир и сохранить жизни жителей города, да так, чтобы каждый эльф даже в самом дальнем уголке Нилена услышал зов и возжелал поскорее покончить с осадой и зажить по-прежнему.

— На сколько месяцев осады нам хватит фуража? — с надеждой в голосе спросил Гридан.

— До грядущей зимы.

— Превосходно. Впереди лето, армия сможет кормится во внешних садах. Мы сможем засеять ярмарочное поле.

— Это с учётом урожая, — Вольгот кивнул в подтверждение.

Портов у подопечных волка по-прежнему не было, а восстание Нилена перекрыло путь обозам через дарёные земли. Тысячелетний лес всё так же оставался проблемой — телегам через него не пройти, а начать теперь прорубать дорогу сквозь чащу, значит снова застрять на фронте ещё на пару лет и дать возможность Лаберену собраться с силами против бешеных псов.

— А ближайшие деревни дважды не ограбишь, — продолжил за темника король. — Но с осадой Нилена мы сможем снова открыть путь на дарёные земли.

— Кентавры осмелели. Из Фурии приходят сообщения, что конелюди сторожат пути караванов и устраивают набеги.

— Фурийцы не могут разобраться с шайкой зверей?

— Местные всё так же отказываются переходить под ваши знамёна.

— А те, что надели форму королевской армии, получают какие-то блага? Повышенный паёк, землю? Может их жилище лучше, чем у врагов короны?

— Об этом сообщений нет, — честно ответил Вольгот.

Но Гридан знал ответ. Ничего этого не было, более того — самый низкий по рангу солдат всё равно считал себя выше любого эльфа. А как иначе? Гридан начал войну с лозунгом «человечество превыше прочих».

— Выясни. Если потребуется, спроси у Тунгалаг, как переманивать недругов на свою сторону. Нам нужен крепкий тыл, Вольгот. Я хочу осаждать Нилен без опаски увидеть на горизонте армию конелюдей.

Под сводом шатра повисло напряжённое молчание. От очередного упоминания фанатички в черных глазах Вольгота засверкали искры. А король в раздумье вертел на пальце левой руки перстень с крупным зелёным камнем. Осадная война тревожила Гридана. Всё оказалось сложнее, чем в летописях и книгах по тактике. Слишком большой риск, подкрепление слишком далеко, врагов слишком много. В прошлый раз Нилен дался легко — ворота нараспашку, полон город баб с детьми, совсем зелёные юнцы, что только научились держать клинки. Пара волн из сотен стрел, разбитый о каменные стены единственный сосуд с алхимическим огнём больше для убедительности, чем для пожарища, снятые с петель южные ворота, и город пал. Теперь их так просто не возьмёшь. Осмелели. Прикончили наместника, скорее всего и разведотряд, ушедший по южному пути, теперь готовятся к отражению атаки. Наверняка стянули в кладовые продовольствие с востока. Ещё и внутри города много земли. Эльфы могут противостоять осаде несколько лет, если вдруг вода не станет отравой или среди остроухих внезапно не разразится страшная болезнь. Нет, эльфы Нилена нужны живьём. Гибель стольких сородичей остроухие Гридану не простят, пусть пройдут сотни лет.

На рассвете Вольгот ушёл в командный шатёр объявить сбор сотников. Король же хотел было вздремнуть, но беспокойство и шум проснувшегося лагеря отгоняли сон, зато нагнали головную боль. Вызванный к Гридану королевский лекарь испробовал все известные ему способы лечебного истязания, но трудился попусту: горячий кофе с лимоном будто усилил боль, обливания холодной водой и не помогли ни на грамм, иглоукалывание в лоб и уши лишь зря тратили время, а от побивания стоп бамбуковыми вениками Гридан отказался ещё прежде, чем лекарь раскрыл рот. Лишь к обеду Гридан наконец вышел на свет, где надеялся найти покой. Но здесь его настигла фанатичка, которая уже прознала о делах армии, и стала терзала громким голосом:

— Ваша Светлость, позвольте мне выйти к народу Нилена в одиночку. Уверена, пусть они сопротивляются, но Единый живёт в их сердцах. Уже к утру город преклонит колени и раскается за казнь вашего подданного. Да поможет Единый своему наместнику в этот нелёгкий час, да укроет ярую последовательницу от невзгод.

Гридан сидел под навесом у шатра перед нетронутым обедом, поводя ложкой в густой остывшей похлёбке. Клыкастый обруч стягивал гудящую голову, казалось сними его, и королевский череп расползётся по швам.

— Кто лучше оседлого поймёт оседлого, кто лучше проповедника утешит заблудшие на пути к истине духи, — продолжала сотрясать воздух Тунгалаг, — позвольте принести малую жертву, чтобы Ваша Светлость получили всё.

Будь перед королём кто угодно, ходил бы закованный в колодки за рабами учиться молчаливости. Но фанатичка громким голосом нараспев и лучезарной улыбке располагала к себе всех от раба до короля. Вопреки много лет не видевшим мыльного корня волосам, разбросанным по плечам сальными плетями, простой истрёпанной голубой тунике, крошечному болтливому рту, словом, вопреки всему, что делало Тунгалаг самой собой, было в ней едва уловимое сходство с королевой Дроганой. Не то в заботе, не то в упорстве, не то в стойкости против лишений судьбы, не то в умением вовремя сказать нужные слова. Это сдерживало в Гридане то, что досталось ему от отца, но и больше прочего пугало в фанатичке.

—Потом, — процедил он, — Голова болит.

— Ваша Светлость?

Гридан не нашёл сил повторить. Он опустил ложку так, чтобы не стучала, и коснулся холодными пальцами пульсирующих висков. Тунгалаг, утратившая внимание правителя, ещё немного постояла над ним и наконец оставила в покое.

Очередное лекарство от головного недуга не действовало — свежий воздух, наполненный густым еловым запахом, раздражал чуткий нос правителя. Только клыкастый обруч немного утихомирил давление в висках, но лоб и затылок так и остались налитыми, точно оловом. Ещё и солнце потакало мучениям. Даже из-за спины Пратисия безошибочно находила, от чего отразиться и попасть королю точно по глазам. Совсем скоро вернётся разведка, к тому мигу королевская голова должна быть ясной, как безоблачное небо.

Королева Дрогана после того, как мужа несколько раз хорошо к ней приложился, стала страдать тяжёлыми головными болями. Они накатывали непредсказуемо и отнимали её у малолетнего сына. Он приходил в погружённые во мрак покои матери, лез к ней под одеяло, жался щеками к любимым рукам, но они раздражённо отдёргивались. Сначала боль забирала Дрогану у принца на несколько часов, а потом и на несколько дней. Ссылаясь на это, Родгад винил Дрогану в своих изменах и раздражительности. А Гридан полыхал ненавистью к отцу во время очередного материнского приступа.

Нестерпимая головная боль стала частой гостьей Гридана после нападения эльфа в лесу. «Всё из-за этого бесконечного леса», — король вдохнул полной грудью. Едкий хвойный запах заскрёб горло, Гридана замутило. Рот наполнила кислота. Он сплюнул на плотную подстилку из иголок и едва не попал на серо-коричневый подол возвратившейся Тунгалаг.

— Весьма метко, Ваша Светлость, но нужно ещё поупражняться, — оптимистично и чересчур громко подметила она.

Её руки были заняты небольшим котелком и старым мешком в разноцветных заплатах. Фанатичка подвинула едва тронутую похлёбку, выплеснула из помятой походной кружки недопитый кофе с лимоном.

— Мой учитель, — начала она уже на порядок тише — С юности помогал рабам и беднякам. Этот люд притягивает болезни успешнее нежели счастье. А уж тяжёлая голова для них была обычным делом. Когда желудок пуст, тут уж не до сна. Да и забродившие фрукты-ягоды здоровья им не добавляли, лишь короткое ощущение счастья и лишний повод для головной боли по утрам.

Каждое слово вгоняло иглы в череп короля, но болтовня не прекращалась. Тунгалаг запустила руку в мешок и стала тащить из него мешочки поменьше. Она развязывала засаленные тесемки, доставала то скрюченные листья, то пожухлые цветы, растирала их между пальцами, подносила к носу, сыпала на кончик языка. Часть из застаревшего добра отправлялось под крышку котелка, часть, признанная негодной, возвращалась под покров мешка.

— Обездоленные, кому помогал мой учитель, стали его первыми учениками. — Продолжила Тунгалаг, помешивая в котелке остро пахнущей палочкой, — Учитель наглядно показывал им суть Единого — не важно кто ты, Он тебя любит. Наверное, моими первыми учениками в свите Вашей Светлости можно смело считать Подковку и Вещь. Королевскому лекарю хватало забот и без гниющего рабьего колена, а я сидела безделицей, потому и стала его выхаживать. Бедолага останется хромым на всю жизнь, но ногу мы спасли. Я привели на благодарность, как ослика на морковку, два заблудших духа под сень защиты Единого.

Сквозь шум в ушах Гридан пытался понять, чего пытается добиться фанатичка, но мысли утекали сквозь пальцы, давящие на виски. Запах лаванды, мяты и корицы прорезался сквозь хвойный дух.

Тунгалаг первой порцией омыла кружку, чтобы убрать остатки кофе, вторую же плеснула до краёв.

— Пейте, не успеете дна достичь, как полегчает.

Гридан приподнял свинцовую голову, в затылке резануло. Перед ним на низком столе в жёлто-зелёной жиже плавали тёмные огрызки листьев.

— Что это? — едва шевеля языком спросил он.

— Крепкий отвар зелёного листа с добавками, что живо вас встрепенут!

— Пей сначала ты.

Тунгалаг непонимающе мотнула сальной головой, но скоро глаза широко распахнулись. Смысл приказа дошёл до ней. Фанатичка захлебнулась притворным возмущением:

— Ваша Светлость, как можно! Могу ли я отравить Вас? Я? Да чтоб наместника?

— Не вопи, как рожающая ослица — только после того, как слова вырвались, Гридан вспомнил, что отец говорил так каждый раз, как мать кричала под его ударами.

Рот наполнился кислотой не то от отвращения к самому себя, не то от головного недуга.

— Хорошо, — лишь едва понизив тон продолжила Тунгалаг, — Я выпью, глядите, ничего не произошло, зато головной боли мне теперь точно не видать.

Гридан поднял взгляд, чтобы убедиться, но боль резанула по глазам.

— Не видел. Ещё пей.

Тунгалаг замешкалась, но снова поднесла напиток к губам, но прежде, чем отпить, встала перед королём на колени, прямо на топкую землю туда, где он недавно сплёвывал. Она склонилась так, чтобы Гридану не пришлось поднимать головы, и отпила большой глоток. К её маленьким губам прилип тёмный лист. Тунгалаг протянула кружку Гридану, не сводившему с неё мутного взгляда.

— Пейте, Ваша Светлость, на холоде скоро стынет.

Гридан отпил самую малость, погонял терпкий чай по рту, в попытке распробовать. Мысли заскрежетали в голове. На ум не приходил ни один известный яд, что мог бы иметь подобный вкус. Гридан покосился на Тунгалаг, та не синела, не бледнела, да и помирать вроде не собиралась, значит, если яд и есть, но действует не сразу, будет время подыскать противоядие. Король оставил эту работу до лучших времён, когда головная боль останется лишь смутным воспоминанием. Он отхлёбывал сначала чуть, но в раздумьях увлёкся и не заметил, как осушил кружку.

— Спасибо за доверие, Ваша Светлость. — Тунгалаг встала с колен. Два чёрно-коричневых продолговатых пятна с прилипшими иголками дополнили образ оборванки, но фанатичка и не думала сменить платье, — Теперь нужно вздремнуть часок, пока отвар не подействует.

— Не сейчас.

— Иначе никак, Гридан, — произнесла фанатичка материнским тоном, — Что во сне, что с тяжёлой головой для людей от вас толку нет. Нужно отдохнуть.

Гридана опешил — простолюдинка обратилась к нему по имени, да ещё и с назиданием. Но не успело его помутнённое сознание выдать ответ, как фанатичка уже вела Гридана под руку в королевский шатёр. Стражник поднял перед ними полог, но проводил фанатичку недобрым взглядом.

— Полезайте в постель, тебе нужен всего час целебного сна. За это время ничего не случиться.

Гридан уверенно высвободил руку. Его шатёр, его постель — то место, где он беззащитен. В Тунгалаг оставалось ещё слишком много тёмных пятен, чтобы чувствовать себя при ней свободно. Король мог бы не опасаться, и спать при советнике, старый крыс любил сложности в таком грязном деле, как убийство. Кинжал в грудь спящего для него слишком грязно и просто, но Тунгалаг... Эта грязи точно не боится. Но язык занемел и уже не ворочался. Тогда он махнул фанатичке, чтобы та вышла вон.

— Только позволь последнее, — она протянула руки к клыкастому обручу и сняла его с венценосной головы, её пальцы коснулись рыжей гривы у висков ровно так, как это делала Дрогана — мягко, уверено, будто не корону снимала, а пользовалась возможностью приласкать сына, — Отдыхай, милый, оставь заботы подданым.

Под полог шатра проник запах магнолии. Кожа Гридана покрылась болезненными мурашками, на затылке зашевелились волосы. Та самая магнолия, что долго оставалась витать ароматным облачком в покоях, когда мать давно покидала их. Женщина с длинными тяжёлыми локонами, казавшимися тёмно-рыжими в тусклом свете, опустила королевский обруч на неровную стопку книг. Он глухо звякнул. И вдруг всё стихло. Хорошо знакомые вещи утратили цвет и стали расплываться. Земля под ногами пошла волнами и захлестнула короля.

— Ты! — застонал Гридан, едва ворочая онемевшим языком, — Отравила меня!

Женщина обернулась. Вопреки ожиданиям её лицо не принадлежало Дрогане.

— Ваша Светлость? — непонимающе вздёрнула бровь Тунгалаг.

Гридан покачнулся и осел на кровать. Пальцы в крупных перстнях впились в покрывало. Золотая вышивка царапнула ладонь.

— О, отвар уже действует, — спокойно произнесла фанатичка, — Он крепкий, но мигом снимает боль и тревогу. Ну же, Гридан, не упрямься. Всего час сна. Армии королевских псов нужен достойный вожак. Я приглашу Вещь, чтобы она помогла ровнее тебя уложить. Не хватало ещё со сна больной спины.

Магнолию вспугнул крепкий еловый дух, что утащил Гридана в плотную тьму.

___________________

Тунгалаг вышла от короля и плотно задёрнула полог. На дворе ещё стояла весенняя пора, когда на солнце было тепло и даже жарко, но в тени ещё правил зимний холод.

— Его Светлость не беспокоить, они отдыхают. Я сама его подыму, когда потребуется его участие.

— Ты мне не указ, фанатичка, — огрызнулся стражник.

— Брат мой, — Тунгалаг обернулась на него через плечо, — Никаких указов меж равными, только искренняя просьба. Мы ведь хотим, чтобы наш король был силён. Ведь хотим?

Она подошла к стражнику достаточно близко, чтобы он отчётливо почувствовал запах тяжёлого многомесячного труда. Пусть молодой парень и был выше Тунгалаг на две головы, но шире расправил плечи и задрал подбородок под её холодным проницательным взглядом серых глаз.

— Я вижу тебя насквозь, малец. Твой отец ведь не служил королю? Наверняка землю пахал или гонял за дикарями скот. Думаешь до темника дослужиться? Повезёт, если эта честь выпадет твоему роду через пару сотен лет верной службы. Раз тебе дозволено сторожить королевский шатёр, ты в армии давно, а значит не успел оставить наследника. Что же, придётся теперь пройти за королём весь его путь, чтобы наконец оставить в этом мире своё семя, которое, кто знает, может дотянется хоть одной ветвью до сияния королей. Есть у тебя один шанс вернуться домой и поскорее начать стругать наследников, чтоб хоть один когда-нибудь приглянулся будущим королям. Так вот. Поход сократить надобно. А куда поход двинется без короля?

— Подбиваешь меня короля прибить?

— Что? Как посмел ты грязью осквернять рот, что выкармливала твоя добрая матушка? Да и убивать королей — дело хлопотное. Ума тебе не хватает. Знаешь, кто первый головы лишиться, если король помрёт? Правильно, страж, что шатёр сторожил, а уж потом убийца, если его найдут. Остаётся тебе один путь— молись Единому за здравие Его Светлости Гридана III Хантома и скорейшую его победу. А уж Единый позаботится о тебе и твоём месте в Его мире. Может поможет дорасти до десятника, а то и сотника!

Солдат замешкался — по-детски открыл рот, будто беззвучно произносил «о», свёл широкие брови, уставился в пустоту. «Ох, как крепко призадумался, лишь бы не перенапрягся», — подумала Тунгалаг, довольная точным попаданием в больное место.

— Хватит болтовни, баба, — наконец буркнул стражник, — Иди, куда шла...

— А, если узнаю, что ты снова о глупостях про убийство короля болтаешь, — не унималась Тунгалаг, — Я не Его Светлости доложу, а Вольготу. А ты сам видел, что он с врагами делает, — многозначительно кивнула она, — То-то же. У тебя на страже времени довольно, стоишь себе на свежем воздухе в окружении творений Единого, вот и молись ему усерднее до мозолей на языке за короля да за мой хороший слух, чтоб мне не показалось, что ты зверство против Его Светлости затеваешь.

— Король не поверит в твою ложь, — горячо парировал детина.

— В ложь не поверит. Его Светлость очень умён, чтобы не проверять слова. Но моя правда против твоей правды. Кому доверится: рядовому стражнику или хорошо знакомой фанатичке?

— Правдивому.

— Верно, ты, например уже произнёс вслух непростительное. Кто знает, сколько невидимых тебе рабов могло это услышать, — Тунгалаг махнула рукавом в сторону соседнего шатра. На первый взгляд вокруг было безлюдно, но, сливаясь цветом и значимостью с грязью, на тропинке копошилось сразу двое невольников, что украдкой поглядывали в сторону фанатички. — Ещё одно недоразумение, и правда вскроется, как гниющий нарыв бедняка. Уяснил?

Легко угодивший в ловушку стражник не нашёлся что ответить и только сплюнул в снежно-земляную кашу.

— Молись усерднее, мой мальчик, — пропела Тунгалаг, — И Единый спасёт твой дух от заклятого врага — тебя самого.

Тунгалаг отвернулась от раскрасневшегося юноши. Довольно с него на сегодня. Не просто было с амбициозными молодыми вояками. Рабов мягкой ладонью помани — со всего стойбища сбегутся, а к этим подход нужен. Одним спесь сбить, чтоб боялись и уважали, других нужно долго и усердно окучивать трудолюбием и занятными историями, третьих приласкать, но таких среди псов наперечёт. Мало в своре низкородных недолюбленных седьмых сынов, которым не досталось и крохи скудного наследства. Гридан хорошо знает, как заслужить у таких доверие, сам таким был, и всё равно, что единственный у отца и матери. Поэтому все хоть сколько-то знатные в сотниках ходят, а до них Тунгалаг пока не дотянулась. Но теперь спустя столько лет усердного труда, у неё будет шанс.

Пусть внешне фанатичка была спокойна, она и тревожилась, и радела, что разведчики до сих пор не вернулись. Задерживаться по дороге было негде и незачем. Значит несчастные угодили в эльфийскую засаду. Уж в чём, а в засадах они были мастера. Больно терять молодые духи, но Тунгалаг помолиться о них Единому позже. Теперь грядёт её время.

Теперь, когда будущее сражения без донесения разведки застыло в воздухе, как Пратисия над степью в безветренный месяц, Вольгот было легко сыскать. В командный шатёр Тунгалаг тенью прокралась мимо стражника, что и не подумал её останавливать. Под войлочной крышей гудело, как в разъярённом улье. Темник стоял во главе длинного дубового стола, склонившись над свежесоставленной картой местности от лагеря до Нилена. Раскрасневшиеся в спорах и духоте предводители отрядов кричали на перебой не хуже дикарей, стуча по столу кулаками для убедительности. Появление незваной гостьи не утихомирило пыл сотников.

— Сжечь их и дело с концом. Страх — это тоже уважение.

— Если под стенами засядем, нужно сформировать набеговые отряды, чтобы деревни грабили, как кочевники, иначе к зиме кару жрать начнём.

— Таран! Нам нужен таран! Мой дед так Камнедаль взял.

Один лишь Вольгот молчал, переводя взгляд от одной кричащей физиономии к другой. Не то пытался вычленить из споров зерно истины, не то думал о чём-то своём, но только он заметил появление Тунгалаг. По его широкому лицу пробежал короткий спазм недовольства. Иного приветствия от Вольгота она не ожидала. Он коротко кивнул, мол, чего тебе. Тунгалаг не спешила заговорить и дождалась, пока все сотники обратят на неё внимание.

— Господин темник, — низко поклонилась она в полной тишине, — Рядовые солдаты беспокоятся. Пока здесь вершатся судьбы, они томятся в неведенье и додумывают небылицы. Все вы прекрасно знаете, к чему это может привести, — многозначительно кивнула Тунгалаг, обводя взглядом собравшихся.

— Чего тебе нужно, фанатичка? — подал голос кто-то из сотников, но слабое зрение Тунгалаг не подсказало ей кто.

— Позвольте отвлечь солдат разговорами и молитвой. Разве может болтовня оседлой чем-то навредить?

Пухлые губы Вольгота дрогнули, едва сдержав презрение. Взгляд обсидиановых глаз прожигал плоть Тунгалаг.

— Когда мужчины заняты делами, бабы не лезут, — послышался то же грубый голос. На этот раз Тунгалаг узнала его — сотник одного из разведотрядов, — Или муж плохо науку вбивал в твою немытую башку?

По шатру прокатился гогот. Шутник тряс всклокоченной бородой, не сдерживая сиплый смех. Особо оценившие колкий выпад на перебой предлагали свои варианты поучения нерадивых жён, до тех пор, пока Вольгот не грохнул по столу кулаком. Монетки, что выполняли роль отрядов на карте, звонко подскочили. Гам стих, всё внимание устремилось на темника.

— Что ты хочешь нести армии? — с трудом сдерживая раздражение, спросил Вольгот.

— Напутствие от Единого.

— Напутствуй, если слушать станут, — ответил Вольгот тоном, ясно дающим понять, что разговор окончен.

Тунгалаг поклонилась темнику в пояс и развернулась к выходу, взметнув волосами-сосульками. За её спиной вновь взорвался смех. Но его гвалт она тут же вымела из головы, пусть смеются, пока глотки целы. Она направилась на окраину лагеря прямиком туда, где легко можно было сыскать первого и самого ярого последователя Единого — к конному навесу. Горбатая спина Подковки встретила Тунгалаг в одном из наспех сколоченных денников. Раб выгребал навоз. Несмотря на промозглый холод, он работал в одной льняной рубахе, промокшей от пота насквозь.

— Брат мой, — позвала его Тунгалаг.

Подковка бросил своё занятие и обернулся к ней. Раб и фанатичка одновременно поклонились друг другу, сложившись пополам.

— Чем могу, наставница?

— Можешь, Подковка, — заговорила Тунгалаг самым мягким тоном, что был у неё в арсенале, — Знаешь ли ты коня сотника разведотряда. Номер отряда не скажу, знаю только, что сотник бородат и крайне неприятен.

— Как не знать? Неприятных сотников хоть отбавляй, а вот бородатых на перечёт, тем паче средь разведки. Это наверняка Та́грат, — подковка яростно сплюнул, будто имя сотника могло его отравить, — Каков всадник, таков и конь. Это же он, стерва, тогда меня по колену лягнул. Но к чему тебе конь, наставница?

— Должен на скаку сбросить всадника да так, чтоб он шею сломал.

Подковка криво улыбнулся, не веря своим ушам. Но лучики морщин вокруг глаз Тунгалаг не дрогнули, она не рассмеялась, назвав всё сказанное страшной шуткой. Раб попятился.

— Как же так, наставница? Если конь всадника прибьёт, меня ведь живьём в его могилу уложат.

— Единый сбережёт тебя, брат мой.

— А ты? Прознают ведь, что твоя затея, и сгинешь без следа, как советник.

— Пусть прознают. Ничего не сделают, потому что прежде узрят чудо Единого. Сегодня Он представил нам шанс. Но взамен попросит уплату. Всего одна жертва ради нашего доброго и славного короля. Такая малость для высшей цели. Сокрушаются ли всадники, когда кони в пылу боя топчут насекомых?

— Я не понимаю тебя, наставница.

Рассказывать о том, что много лет ждала возможности показать мощь веры, Тунгалаг не стала. Теперь, когда король в смятении, армия становится обузой, а эльфы дали серьёзный отпор, отбив Нилен всего за одну ночь, настало время. Она долго готовила почву, приручала пугливых рабов, усмиряла буйных солдат и завоёвывала доверие Его Светлости. Теперь она чувствовала в себе силу. Вместо объяснений Тунгалаг крепко сжала костлявую мозолистую ладонь раба:

— Подковка, Единый любит тебя. Он сам проведет вот так за руку к правильному выбору. Может попросит сбрую подпортить, может подкову помять или острый камешек куда нужно подсунуть. Только Он знает твой путь. Доверься той частички Его, что живёт в тебе, и ты получишь щедрое вознаграждение.

Раб не сводил с Тунгалаг водянистых глаз, вечно слезящихся от шерсти и навозных испарений. Его лицо, рано постаревшее от тяжёлой работы под палящим солнцем, нервно подергивалось.

— Брат мой, любовь Единого вернула тебе смелость, ты никогда так долго не смотрел мне в глаза.

— Ты не причинишь мне вред, сестра, от чего и смотреть не страшно.

Улыбка засияла лучиками морщин у глаз. Подковка поддался и слабо улыбнулся в ответ, но в водянистых глазах по-прежнему читался ужас и непонимание. Древко навозных грабель скрипнуло в руке невольника. Тунгалаг торжественно кивнула:

— Иди и верши судьбу, брат мой. Ты достаточно послужил Единому, чтобы стать карающим мечом в его руках. Иди же и исполни Его желание.

Подковка распрямил куриную грудь, широко расставил дрожащие в коленках ноги. Он воровато огляделся, убедившись, что никто не обращает на него ни малейшего внимания, что, впрочем, было обычным делом, и не менее торжественно кивнул в ответ.

Накрапывал слабый дождь, но в лагере не стихала работа. В ожидании приказа к наступлению солдаты маялись без дела. Рубка дров, громкая болтовня, игры в кости, кулачные бои и увеселения с розовощёкими эльфийками, наводнившими лагерь, сегодня утром оказались не у дел. В воздухе висело напряжение, боевые псы ждали команды. Поэтому привлечь их внимание не составило труда. И Тунгалаг подоспела кстати. Каждый в лагере знал, что маленький рот фанатички горазд болтать за три широких. А значить лучше любого другого дела скоротает ожидание, пока сотники не разгонят собрание.

___________________

Из омута сна Гридана выудил знакомый голос, что-то вещающий на распев. Он доносился откуда-то издалека и глухо накатывал на войлочные стены шатра. Гридан слушал его и силился разобрать хоть слово, но их смысл ускользал. Фанатичка. Голос принадлежал ей. Озерная гладь покоя забурлила воспоминаниями. Чем она опоила короля? Гридан медленно сел на постели. Прислушался к себе — головная боль отступила, кузнечный молот больше не бил по вискам. Мигрень затаилась до лучших времён где-то в тёмных углах. Откинув меховое одеяло, Гридан встал с кровати. Ноги привычно угодили в холодные мягкие туфли. Король поёжился и на миг подумал вернуться в теплую постель.

В просвете полога торчала Вещь головой наружу и тощим задом к Его Величеству. Невольница так увлеклась происходящим снаружи, что совсем забыла о работе. Надетый до самой подмышки сапог на одной руке был смазан тонким слоем свиного жира лишь на половину, свидетельницей тому была вакса в другой руке рабыни. Гридан не стал отчитывать рабыню, чтобы не вспугнуть безмятежность, улёгшуюся в голове. В холодных туфлях на нетвёрдых ногах он двинулся к столу.

Клыкастый обруч на книгах тускло сверкал в слабом свете единственной лучины. Воск из степных земель кончился ещё в прошлом году, у местных этого добра был на перечет, а свечи, состряпанные из жира, за вонь и копоть были немедленно изгнаны из королевского шатра. Гридан пятернёй откинул назад буйные вихры, нетерпящие щётки, потянул обруч, тот глухо звякнул о серебряную застёжку на книге. Король водрузил корону на венценосную голову, холодная сталь коснулась лба. Гридан прочистил заложенное со сна горло. Наконец Вещь услышала его.

— Ваше Величество! — взвизгнула она, сунулась целиком в шатёр, тут же рухнула перед королём на колени в глубочайшем поклоне, — Прошу, простите нижайшую рабыню, что нарушил ваш сон.

Вещь почти жила в королевском шатре и отлучалась только по делам, касающихся нарядов Его Светлости. С приездом горничных работы поубавилось, от чего Вещь день и ночь бродила по шатру тенью. То подносила королю воды, если жажда одолевала его среди ночи, то бесконечно оборачивала книги в холст, чтобы уберечь от сырости, пока король тут же разворачивал их для уточнения деталей, то как теперь, снова и снова начищала сапоги, что при такой погоде нуждались в её руке беспрерывно. Мольбы о пощаде Вещь возносила каждый раз, как король обращал на неё внимание, переубеждать её он не собирался, поэтому просто сказал:

— Подай халат. И свари кофе.

За пределами шатра голос фанатички окреп. Он разносился по узким проходам стойбища и разбивался в осколки на окраинах леса. Ноги понесли Гридана на шум толпы.

— Наши товарищи, наши братья сгинули в лапах врага, — рвала глотку фанатичка, — Но в этом горе я узрела знак Единого! Не все войны выигрываются в бою, не все враги должны пасть от праведного клинка. Нилен предал нас, Нилен заплатит нам! В прошлом эльфы вели праздную жизнь, довольствуясь вечной силой и молодостью, но пелена забвения пала, правда ослепила их — каменным глыбам в небе и огненному шару плевать на живых! Его Величество протянул руку заблудшим овцам, ослеплённым враньём о Духах, он хотел приютить их, защитить от них же самих. Но эльфы, что населяют проклятый город, не приклонили колен перед Его наместником, они отринули дар и отринули благословение. Всего одна жертва ради спасения истерзанных духов! Больше ни один праведный воин не должен пасть под стенами нечестивцев.

— Я не прочь пасть в руки нечестивой красавицы! — заорал голос из толпы. В ответ загоготали и заулюлюкали сотни.

За очередным поворотом Гридан наткнулся на спину зеваки.

— Куда прёшь? — рявкнул солдат, резко обернувшись. Раскрасневшееся от холода и возбуждения лицо вмиг побелело. Сжатые кулаки, готовые как следует поддать грубияну, затряслись, — Ваше Ве...Ве...

Солдат таращил на короля глаза самого заурядного землисто-коричневого цвета. Хоть и выпрямился по струнке перед «Ваше Ве», а вид его всё равно оставался неопрятный: рано постаревшее лицо, рот почти без зубов, да и те немногие сохранившиеся похожи на обгоревшие пеньки, поверх кожаной брони криво завязанный тулуп. Обычный землепашец или бродяга, пришёл в армию подзаработать деньжат или искупить грехи перед очередным божком-однодневкой. Казнить рядовых за малейшую провинность было нерезонно — только воинский пыл охлаждать и без армии через год-другой остаться. Да и были в армии преступления пострашнее конфузов и неприглядного вида, например, любовь к эльфийкам.

Армия боевых псов давно позабыла запах женского тела и тепло объятий, от того и стали роднится с остроухими. Вольгот прежде жёстко карал особо влюбчивых бойцов, но пользы от того не было. Под действием запрета в бессильной ярости воины сцеплялись друг с другом и мутузились до полусмерти. Да и эльфийские девушки подливали масла в огонь, сами висли на шеях завоевателей, тайком пробравшись в лагерь под покровом ночи. Кто от тоски по мужскому плечу, кто в поисках лучшей жизни или от опостылевшего однообразия, но скоро лагерь переполнился остроухими любовницами. Бойцов не останавливал языковой барьер. Эльфийки, пусть и с акцентом, но не плохо болтали на общем, к тому же Тунгалаг всерьёз взялась за объединение народов и учила гостий рычащему человечьему языку. Солдаты через раз понимали девок, но это не мешала им тесниться друг к другу под светом звёзд. Теперь сложно было не встретить у костра непристойно хихикающих мужчину с эльфийкой, привычно умастившейся у него на коленях и подставившей волосатой мозолистой руке мясистый зад. Каждый раз при виде такой картины перед глазами Гридана всплывал образ отца, испытывающего особую тягу к дочерям леса. Чтобы не тревожить воспоминания, король старался обходить стороной столпотворения у костров. От одной мысли о наводнении лагеря полукровками от противоестественной любви, к горлу подкатывала тошнота. Не этого ли он хотел? Как прежде — весь мир заодно, но под его началом. Каждый будет знать имя Гридана III, как объединителя Лаберена. Кто через сотню лет вспомнит, что всё началось с уничтожение чахлого народца, давно утратившего власть и пользовавшегося ею по привычке. Кто вспомнит, что нард людской почти сравняли в важности со скотом?

— Давно тут стоишь? — только и спросил заикающегося солдата Гридан.

— Вот...Подошёл.

— О чём это она? Из шатра не расслышал.

— Болтает про свого божка. Грит, что не нужн драться с эльфами, что спасать нужн. Под стенами спеть Его имя. И сё.

— Что, всё?

— Стены, грит, им прям на бошки упадут. Только верные спасутся

— Кто же ей стены Нилена разрушить позволит? Он мне целиком нужен.

— Грит, бох еёшный.

Гридан стиснул зубы. Неужто фанатичка решила его отравить и захватить власть над армией? Где только суховей Вольгота носит.

— Проводи меня к ней, — холодно произнёс король.

Рядовой аж на месте подскочил от такой чести и мигом бросился в толпу.

— Разойдись! Расступись! Короля пусти! — вопил он, лупя по спинам товарищей.

Солдатня торопливо уступала дорогу монарху, пока Гридан медленно и необратимо приближался, Тунгалаг продолжала:

— Эльфы не понимают, как слабы без Древа-угнетателя. Когда падёт проклятый Нилен, лесные земли содрогнутся. Духи Мерцающего леса взвоют о пощаде, когда Элерегию накроет тьма Его ладони!

— Пускай заодно прихлопнет Имиона, — выкрикнула дородная эльфийка с щелью между зубами чуть ли не Гридану в ухо, — Заперся в Элерегии, и зад свой бережёт, покуда добрые эльфы мрут.

Солдатня охотно поддержала настрой боевой подруги. «Если я в один миг соберу армию и уведу её за границы эльфийских земель, приятно подумать, что с девкой сотворят сородичи за слишком тесные связи с врагом», — промелькнуло в голове Гридана сладостная мысль, пока эльфийка беззаботно поддакивала Тунгалаг, чью сальную голову уже было видать между широкими спинами солдат.

— Придёт день, и падут стены столицы эльфов, кентавров, а затем и динолинов, — продолжала она, — Гномы не смогут противостоять армии Единого. Они либо примкнут великому народу, либо сгниют в подземельях! Дни малых рас сочтены, и истинно верующие сократят их срок.

— А если я не верю в твоего божка, фанатичка? — послышалось из толпы.

— Ты можешь не верить в Единого, брат мой, но ты здесь, значит веришь в силу Его наместника, а значит веришь и в Него.

— Я здесь ради золотишка!

Сборище вновь взорвалось смехом и одобрением. Тунгалаг пришлось прервать речь в ожидании возобновления тишины. В надежде на скорое восстановление порядка, она примирительно подняла ладони.

— А ну ша! Тихо! — пытался перекричать толпу сопровождающий короля рядовой. Ему явно было стыдно за откровенность товарищей. Но Гридан не тешил себя надеждами о честности сброда, что Вольгот собирал в спешке перед походом, заманивая их всеми обещаниями, на какие могли клюнуть бедные и отчаянные.

Обученная королевская армия была слишком мала для борьбы с кочевниками, что уж говорить о борьбе с целым миром. А в годы правления Родгада королевский дом воевал редко — спасибо зыбкому соглашению с Волатом, отцом Вольгота. За то время прокалённые солнцем и обточенные ветрами солдаты размякли и обрюзгли. И об одной мысли о дальнем походе через Лживое море большинство постыдно сбежало. Немногие оставшиеся стали наставниками зелёных новобранцев, что прежде держали только лопаты, да серпы. Всего за полгода свинопасы и неудачливые тавернщики обучились держать меч, натягивать тетиву и метать копьё. Но лучше прочего своре удавалось бесчинствовать.

— О, Ваша Светлость, — заметила короля Тунгалаг, — Рада видеть вас на проповеди, да ещё и в добром здравии.

Веселье толпы быстро сошло на нет. Над стойбищем повисла тишина. Рядовой, что провёл короля к фанатичке, как верный пёс ждал похвалы от хозяина, но маленькая женщина поглотила всё внимание Гридан. Взгляд жёлтых глаз впился в лучезарное лицо Тунгалаг. Внутри бурлил гнев, что вырос из страха и недоверия. Фанатичка опоила его дурманящими травами и тут же ринулась читать ядовитые проповеди, противоречащие политике короля. И, как на зло, едва ли не каждый солдат внимал её речам. А её фамильярность? Звала короля по имени, обращалась, как с дитём. Неужели думала, что дурман сотрёт это из памяти, поэтому и показала истинное лицо? Оставить такое безнаказанным? Нет. Фанатичка получит по заслугам. Схватить её прилюдно и увести на допрос, всё равно, что во всеуслышанье заявить, что идёшь по пути Родгада. Но как унять полыхающую в груди злобу? Неужели отец тоже всего-то боялся, поэтому и летели головы с плеч.

— Мой король?

Глубокий голос Вольгота отвлёк Гридана. За спиной темника толпились сотники. Ни тени возмущения не лежало на их лицах. Они не чуяли угрозу от маленькой женщины, что завоевала внимание армии. Просто баба, просто досаждает. С таким же безразличием они отнеслись к хомячку, что тешил любопытство королевских псов. Неужели Гридану мерещатся враги?

— Заканчивай с проповедью, хочу видеть вас обоих в моём шатре, — указал Гридан поочередна на Тунгалаг и Вольгота.

— Последнее напутствие с позволения Вашей Светлости.

Позволения Гридан давать не хотел, но и тащить фанатичку волоком в королевский шатёр нельзя. Она ещё может послужить короне, всё же рабы под её началом стали покорнее, Девки в лагере, конечно, затея Тунгалаг, но под страхом потери новообретённые игрушки солдатня присмирела, меньше грызлась между собой. Смириться с такой правдой было больно, уж гордость старательно колола глаза. Но ни одна заслуга не позволяла фанатичке распоряжаться судьбой короля, его временем и армией. Тем более после того, как Гридан великодушно отвел для Тунгалаг место, выделил клочок хлопот и отпустил поводок.

Король махнул рукой, как бы позволяя фанатичке закончить работу. Фанатичка склонилась в глубочайшем благодарственном поклоне.

Обратный путь оказался короче то ли потому, что зеваки расступались перед королём, будто перед прокажённым, то ли буря мыслей гнала его в укрытие, но совсем скоро он оказался под жёлто-чёрной крышей, где запах еловых дров отгонял аромат крепкого кофе с молоком. Пока Гридан был на охоте на Тунгалаг, Вещь начистила всю обувь, до которой только смогла дотянутся. Когда король грозной тучей вплыл в шатёр, рабыня, сотрясая кожаными браслетами, кинулась ему в ноги с наполненной до краёв кружкой. Огонь бессильного гнева иссушил горло, поэтому Гридан выпил залпом всё до капли.

— Ещё? — шёпотом спросила Вещь.

Гридан хотел было отказаться, но кивнул. Взгляд упал на дотлевающие угли, задыхающиеся посреди шатра, и забытую в золе кочергу.

— Раскали очаг как следует, но сначала подай наряд для приёма.

Пока король медленно цедил вторую порцию кофе, Вещь чуть не целиком нырнула в огромный окованный серебром сундук. Вскоре на плечи Гридана поверх чёрной, вышитой золотом, рубахи лёг желтый в узорах халат. По подолу серебряная лента с инкрустированными агатами утяжеляла ткань из-за чего она шла тяжёлыми волнами, повторяющими движение тела на каждом шагу. Искусно вышитая огромная лохматая голова чёрного волка скалилась во всю спину. Этот халат прибыл из Апинеи. Подарок от дяди-регента, что нынче в отсутствии короля занимает трон. Несмотря на кажущуюся благосклонность дяди Гридан по-прежнему проверял каждое подношение и письмо на отраву. Прежде, чем ткань коснулась королевской кожи, халат несколько часов пролежал в студёной реке с быстрым течением. Невольницу едва не унесло бурным потоком, пока она выуживала отяжелевший наряд.

Вольгот пришёл на зов короля первым. Он вошёл, когда рабыня утягивала ремни на сапогах хозяина, предоставив Его Величеству для опоры собственное колено. Темник окинул фигуру короля взглядом запавших после бессонной ночи глаз. Встретившись с холодным взором Гридана, он выпрямился и вскинул кулак в воинском приветствии. В другой его руке безжизненно повисла небрежно свёрнутая в рулон карта. Гридан пригласил гостя за стол, где на подносе дымилась очередная порция кофе с молоком, сдобренная солью. Король же остался стоять, дожидаясь, когда рабыня окончит работу.

— Что решил совет сотников, Вольгот? — начал он.

Темник прокашлялся и принялся раскладывать принесённую с собой карту поверх книг и бумаг короля. Гридан не ждал от сотника плана спасения. Только факты, донесения и реальное положение дел.

— К ночи выдвинется авангард с разведотрядами и конницей, что должен обойти Нилен с запада и перекрыть северную дорогу, — Вольгот провёл пальцем по неровной стрелке, что через запад по широкой дуге вела из точки под названием «лагерь» к точке «путь динолинов», — Немногим позже я выйду на восток с несколькими отрядами пехоты и оставшимися разведчиками, откуда из Элерегии может прийти подкрепление, затем пойдёт небольшой отряд для охраны лидерского пути, там уже стоят наши люди. В середине ночи лагерь целиком снимется со стойбища и замкнёт кольцо осады на юге.

— А что враг?

— Разведка с востока так и не вернулась. Южная и лидерская дороги к Нелину перекрыты, посланники сообщают, что движения по ним не было. Эльфов тоже давно не видно.

— Значит затаились и хотят дать бой под стенами. Неужто и химический огонь их не пугает.

— Может знают, что мой король его не применит, — Вольгот царапнул ногтем походную кружку, будто та была виновата в сдержанности короля, — В лагере много эльфийских девок, за каждой не уследишь, кто знает, какая по ночам бегает в соседнее деревню с доносами?

— Фанатичка впустила их в стойбище и помогла осесть, — отметил Гридан ещё одно прегрешение Тунгалаг.

На этих словах фанатичка вошла в шатёр.

— Это малая плата за будущий мир. — с порога парировала она, — Прежде, чем сеять его на Лаберене, нужно взрастить семена среди подопечных. Уверена, если втереться в доверие к солдатне, кто-нибудь да расскажет о сбежавшей любовнице. Потом они сами с ней расправятся.

— Доносчик — лишь догадка, — неожиданно пришёл на выручку Тунгалаг Вольгот, — Возможно, армия эльфов слаба. Основные силы стекаются в глубь лесных земель. Мы разбили подкрепление Нилена два дня назад. Эльфам придётся сидеть за стенами.

— Это донесения разведки? — спросил Гридан.

— Нет, мой король, я сужу по повадкам врага.

— Я держу тебя не ради суждений о врагах, Вольгот. И жду от тебя только истины.

— Так точно, мой король. — Темник покорно опустил глаза, как сосватанная девка.

— Ваша Светлость, позвольте помочь, — будто бы искренняя улыбка тронула маленький рот Тунгалаг, — Единый даровал слугам наместника возможность проявить себя.

Гридан обвёл взглядом лучики у серых глаз, широкий нос, сальные волосы, мирно сцепленные на животе пальцы. Он не нашел яда в её словах, но Тунгалаг всё меньше казалась безобидной. Было что-то в её неестественно светлых для простолюдинки глазах. Внутренний волк чуял опасность, от чего шерсть на загривке вставала дыбом.

— Вещь, сходи-ка разыщи солдата, что провёл меня сквозь толпу, пусть на ужин ему достанется двойная порция мяса, — распорядился Гридан.

Рабыня поклонилась королю в пол. Покидая шатёр, она бросила украдкой взгляд на фанатичку, та по-матерински ей улыбнулась.

— Какое расточительство, Ваша Светлость, — начала она поучение, — Хоть солдатня...

— Маленький рот вопреки заверениям кочевников слишком много болтает, — прервал Гридан, не упустив из виду ужимки между рабыней и фанатичкой, — Ты сеешь смуту среди солдат, непозволительно обращаешься к королевской персоне и ведешь заговоры с рабами. Знаешь ли ты, Тунгалаг, что с такими, как ты, делал король Родгад?

— То, что король Гридан III Хантом себе не позволит, — нисколько не смутившись, ответила она.

Вольгот медленно обратил лицо на Тунгалаг. Он весь напрягся, будто готовый к прыжку хищник. Его чёрные глаза лихорадочно заблестели, как блестели всякий раз, когда пёс короны чуял запах крови. Дай ему Гридан волю — порвёт фанатичку на куски.

Неприкрытая наглости Тунгалаг поразила Гридана. Он отошёл от стола, будто пара дополнительных метров между ним и Тунгалаг могли спасти положение. Перстень с зелёным камнем выжидающе застыл на пальце. Казнить её? Кто знает, скольких она успела переманить на свою сторону. Не хватало раскола армии в логове врага. Подкравшийся страха зажал ледяным кулаком желудок Гридана, пустовавший весь день и наполняемый только горячим кофе. Оставить всё как есть? Скоро фанатичка начнёт вертеть королём на глазах у подданных. Большего позора для короны придумать сложно. Зачем только пустил шакала в хлев? Но что, если Тунгалаг лишь кажется мудрой и хитроумной, а власть, что угодила ей в рот маковой росой, одурманила простолюдинку и затмила те немногие крохи разума, что она сумела нажить за долгие годы.

Гридан отвернулся к очагу. У треноги на чугунной подставке между совком и металлической щёткой висела кочерга. Чтобы занять руки и освободить голову, король принялся ворошить тлеющие дрова. На поверхность вырвался задохнувшийся огонь. Немного валежника и ещё пара маслянистых еловых сучьев наполнили его жизнью.

— Что ты можешь предложить, верующая? — нарушил молчание король.

Не дожидаясь приглашения, Тунгалаг пересекла шатёр, опустилась на низкий табурет и скрестила руки поверх карты:

— Не многое. Всего лишь Нилен к закату следующего дня.

— С этим и Вольгот справится, правда после копоть со стен не отмыть. Сбивать придётся или извёсткой белить.

— Без войны, Ваша Светлость, без алхимического огня и вечной ненависти к Вашему Величеству. Всего одна жертва, и вечная слава Вашему имени поселится в сердцах ниленсикх эльфов.

— Снова наполняешь мой разум сказками, фанатичка, — Гридан не сводил глаз с покрасневшего в огне крючка кочерги.

— Единый благоволит своему наместнику, Он подарует часть своей силы верным, чтобы пополнить ряды последователей и помочь Вашей Светлости в нелёгком деле.

— В твоём маленьком рту слишком большой язык. Он льёт в уши яд и водит занос.

— Ваша Светлость, моим большим языком правит Единый, — голос Тунгалаг не изменился, он всё также тёк ровным мелодичным потоком, — Единый привел меня к вам, Единый бережёт вас от врага, Единый послал Вам немоготу, чтобы я смогла рассеять её и приручить Ваше недоверчивое сердце.

— Твой божок ошибся и поселил в моём сердце недоверие, — будничным тоном сказал Гридан.

— Ваша Светлость! — театрально ахнула Тенгалаг.

— Ты забываешься, фанатичка! — в горле Гридана заклокотала ярость, — Ты всего лишь дочь бедного земледельца, обученная прочими фанатиками болтать без умолку. Горько признавать, но, возможно, прав был мой отец, отсекая голову вашему брату при первом же поклоне.

— Я здесь ради славы Вашей Светлости, Единый соединил наши судьбы.

— Вольгот, — Гридан обернулся на темника, — приведи её ко мне.

Давно ждавший команды, он подскочил с места, вцепился мёртвой хваткой в сальный скальп женщины. Она коротко вскрикнула, опрокинула низкий табурет, под напором темника рухнула на ковёр. Вольгот поволок Тунгалаг к очагу. У самого огня он рывком поставил её на колени.

— Это тоже дело рук Единого? — бесцветный тон Гридана будто ушатом ледяной воды окатил Тунгалаг.

— Если моя смерть повернёт Вашу Светлость к Единому, я приму её с честью.

Снова фанатичка выбила почву из-под ног королевской уверенности. Никто прежде не был готов принять наказание. Гридан ожидал криков, мольбы о пощаде, слёз и заверений в преданности. Кто-то или что-то стоит за убеждённостью фанатички, и оно может поспорить с силой королевской армии. Но отступать было поздно, иначе Тунгалаг окончательно возьмёт над ним верх.

— Не только твой длинный язык, но и грязные цепкие пальцы забрались во все трещины в лагере, — Гридан четко выговаривал каждое слово, в попытке сдержать захлестнувшее его волнение, — Вольгот, подай мне её ладонь.

Королевский пёс исполнил команду безотлагательно. Гридан вынул из огня раскалённую до желтизны кочергу. В ожидании Тунгалаг не сопротивлялась, лишь смотрела королю прямо в лицо, стиснув зубы, но испарина выступила на её низком бледном лбу. Раскалённый крючок опустился на белую кожу и зашипел. Рука фанатички несколько раз дернулась, всем телом Тунгалаг подалась назад, но упёрлась в колени Вольгота. Загнанная в ловушку, она с диким рыком затрясла головой. Но свободная от пытки рука не поднялась ни на короля, ни на темника. Она заскребла ногтями по поддерживающему крышу столбу, вцепилась в него мёртвой хваткой. Шатёр наполнился запахом подгоревшей свинины. Голод Гридана откликнулся на него спазмом в животе. Король отнял крючок от почерневшей ладони и швырнул кочергу в огонь. Сноп искр взметнулись до самой крыши.

— Отныне думай прежде, чем противоречить королевским указам и позволять себе вольности с королевским Высочеством. И помни мою доброту. В следующий раз я прижгу тебе язык.

«Во славу Единого», — произнесла Тунгалаг одними губами.

___________________

Тунгалаг вышла из королевского шатра, прижимая к покалеченной ладони платок, милостиво поданный королём. После жара под войлочной крышей уличная прохлада показалась лютым морозом. Ещё по-зимнему холодный весенний ветер прильнул к бледным запавшим щекам и закружил вокруг мокрого лба. Рукавом Тунгалаг стёрла пот с лица, натянула блаженную улыбку на искусанных, обескровленных губах и двинулась на окраину стойбища. Встреченные на пути рабы приветствовали её, но Тунгалаг не обращала на них внимания. Она спешила прочь из лагеря, подгоняемая ветром, будто там ждало её спасение.

Скоро над головой широкие лапы елей пришли на смену трепещущим на ветру знамёнам. Снега здесь уже не было, всё стопили на кофе и похлёбку. Не оборачиваясь, Тунгалаг углублялась в лес. Заботы о том, что в чаще может скрываться враг, что уже целит в одинокую женщину, не тревожили сердце. Она искала уединения. Брела вперёд, не разбирая дороги. Когда шум жизни лагеря стал доноситься лишь невнятными обрывками, Тунгалаг наконец остановилась. Она отняла платок от обожжённой ладони. Почерневшая кожа продолжала гореть, будто кочерга по-прежнему жарко теснилась к плоти.

— Единый, услышь последовательницу Твою Тунгалаг! — зашептала она, — Наполни голос её силой, что сотрясает горные вершины. Вложи в него праведный гнев и мощь тысячи ветров. Я меняю благословение Твоё на крик, что не сорвался с губ моих, и кровь, что горела во славу Твою. Прими эту жертву, как дар Твой я принимаю.

Мир не сотряс гром, небо не расколола молния. Вокруг было тихо. Ещё с минуту Тунгалаг постояла в ожидании. Жжение на ладони стало стихать, но почерневшая кожа не приняла прежний вид. Всё же Тунгалаг понадеялась, что договор заключён, иначе весь проделанный путь был зазря. Все мучения, лишения и ожидание подходящего случая были впустую. Если ничего не выйдет, Тунгалаг придётся покинуть короля.

___________________

Бледное лицо Тунгалаг нигде не было видно. Сыскалась фанатичка только к вечеру, на её наткнулся Кочерыжка — раб, что собирал валежник. Тунгалаг бродила на окраине леса измученная и молчаливая. Невольник подскочил к наставнице со связкой разномастных палок за спиной и в волнении засыпал её вопросами. Вещь слышала и уже всем невольникам разнесла, что в королевском шатре сестру мучали. Тунгалаг не стала пускаться в разъяснения, только протянула Кочерыжке обожжённую руку, безмолвно прося о помощи.

Рабы набились в самый дальний денник. Под руководством Подковки и присмотром буро-рыжего коня обхаживали больную: покалеченная ладонь вспухла кровавым пузырём, лихорадка била тело мелкой дрожью, но уголки маленького рта всё тянулись в блаженной улыбке.

— Что же это делается? — сокрушался Подковка, — На наставницу руку поднял, что же с нами-то будет?

Тунгалаг здоровой рукой ухватила Подковку за локоть и привлекла к себе. Её обдал крепкий дух конского пота и навоза.

— Выполни, что завещал тебе Единый, — едва слышно проговорила она.

— Не того Единый выбрал, ох, не того. Лучше бы жёнку мою в помощницы взял, она и умнее, и смелее меня будет.

Тунгалаг дёрнула раба вниз, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, и прошипела:

— Выполни. Ради лучшей жизни твоих братьев.

Подковка жалобно пискнул и слабо дёрнулся в крепком хвате фанатички. Невольничья суть не позволяла ослушаться указа, но нельзя было и навредить свободному человеку. Что одно, что другое грозило Ледяной Тьмой. Подковка всегда был тихим, незаметным и верным рабом, он надеялся обрести свободу хотя бы после смерти.

— Выполни, — улыбка медленно сползла с её лица,— Единый щедро тебя одарит при жизни.

Раб затаил сиплое дыхание. По его морщинистому грубому лицу с вечно слезящимися глазами пробежал животный страх. Они были так близко, что могли рассмотреть каждую неровность кожи друг друга. Наверняка думал, что наставница прочла его мысли, но догадаться о мечтах раба было не сложно, всегда и во сне времена у рабов было две мечты: освободиться и дожить до этого дня.

— Попадусь, — простонал Поковка.

— Единый укроет, — заверила Тунгалаг и отпустила локоть Подковки.

Закусив нижнюю губу, невольник отстранился. Его плаксивое лицо выражало боль и страх. Рабы, заставшие сцену, переглядывались в волнении и будто беззвучно разговаривали друг с другом.

— Где его нечистые носят? — послышалось с улицы, — Кони не сёдланы, сбруя не готова. Подковка, гнилая ты грязь!

Рабы повскакивали с мест, шурша кожаными невольничьими браслетами, и вжались в перегородки денника. В миг переполняющие Подковку чувства схлынули с лица, плечи повисли грудь впала, словом, он принял привычны ничтожный вид и похромал на зов.

— Вольные пришли, — прошептала одна из рабынь, когда в противоположной стороне навеса послышалась ругань господ и слабые оправдания Подковки — Уходить надо, а то решат, что недоброе замышляем.

Тунгалаг кивнула. Невольники двинулись прочь из денника под любопытным взором коня.

— Выполни, что должно, Подковка, иначе прокляну именем Единого, — пристроившись в конце очереди, будто бы под нос пробормотала Тунгалаг, но так, чтобы рабы расслышали каждое слово.

___________________

Когда фанатичка покинула королевский шатёр, в нём ещё долго разило горелой свининой вперемешку с хвоей. За войлочными стенами гудел лагерь — бойцовские псы короны в нетерпении собирали пожитки и готовились к наступлению. А внутри шатра стояла гробовая тишина. Гридан и Вольгот сидели за столом друг напротив друга. Темник, насытившись мучением верующей, дремал за чашкой кофе, а короля одолевали тяжёлые размышления. Казнь советника принесла облегчение и наслаждение, но с Тунгалаг всё обернулось иначе. Перед глазами стояло её бледное лицо с широко раскрытыми от ужаса глазами. Когда он пожалел о содеянном? Когда под раскалённым металлом зашипела кожа? Когда носа коснулся запах плоти? Когда Тунгалаг безропотно раскрыла ладонь? Гридан не мог вспомнить этого мгновения. Страх в один миг провёл его по дороге от аристократической сдержанности до кровавого помутнения, а в конце пути ждало раскаянье. Неоправданная жестокость — путь слабых правителей. И теперь Гридан кожей чувствовал ненавистную слабость поступка.

— Я сделал то, что сделал бы мой отец.

— Мой король? — Вольгот сонно поднял голову.

— Я запугал и наказал. Без судилища, без разбирательств, — Гридан скривился от омерзения к собственной персоне.

Вольго вздохнул, причмокнул, разлепил один глаз, чтобы отыскать походную кружку с недопитым кофе. Он осушил её одним махом и, наконец, заговорил:

— Фанатичка перешла границу дозволенного. Если не показать ей клыки теперь, потом будет поздно. Вы поступили, как король. Ваш отец поступал, как король.

— Он поступал, как тиран.

— Тиран, король. Не всё ли равно народу? Короли, вожди, лорды. Сегодня один, завтра другой, а народу что? Как жили, так и живут.

Степнякам действительно было всё равно кто за стенами правит оседлыми. Их вожди собирали под своим началом тысячи скакунов, но уже на закате триумфального дня в горло новоявленному королю степей попадала стрела, и на утро разгоралась новая война, перетирающая в жерновах виновных и невинных. Редкий оседлый король предпринимал скромные попытки договориться с кочевниками, а то и повоевать, но шли столетия за столетиями, а прежний уклад не менялся.

— Народ живёт, пока эти перемены где-то далеко, — возразил Гридан.

— А эльфийки неплохо живут под носом чужеземного тирана.

Правда больно хлестнула Гридана по лицу и будто сбила туман юношеского идеализма. Он так долго закапывался в обиды, что не мог разглядеть очевидного. Не все девки пройдут за новообретёнными любовниками от границы лесных земель до Элерегии, но те немногие, что сделают это, станут оружием в руках завоевателя. Эльфы, переменчивые, как вода, помогут свергнуть Имиона без боя, а если ушастый скот и соберётся махать мечом, рубить ему придётся своих же собратьев. Но до того дня ещё нужно продержаться. Впереди Нилен с неприступными стенами, поросший с одной стороны густым ельником, а с другой к стенам жмутся луга. Прежде весной и осенью на лугах разворачивалась ярмарка, теперь там на расстоянии двух полётов стрелы от стены раскинется лагерь.

— Гридан, — позвал Вольгот.

Король вынырнул из колодца размышлений и сосредоточился на лице темника. Старый друг очень редко звал его по имени с тех пор, как на буйную гриву опустилась корона.

— Да?

— Гридан, зачем тебе фанатичка? — чёрные колючие глаза казались тёмными провалами в слабом пламени очага.

— Она...— Гридан всерьёз задумался. Он редко привязывался к людям, но теперь не представлял стойбище без громкого голоса Тунгалаг, нараспев взывающего к чей-либо совести. — Объединяет армию, гасит волнения.

— Армия и без неё объединится.

— Предлагаешь избавиться от неё? — Гридан понизил голос, чтобы рабы не смогли подслушивать у шатра и донести наставнице.

— Нужно избавиться. Я чувствую в ней что-то недоброе.

«Не только твой нос чует недоброе, мой старый друг», — подумал Гридан, но что-то приковало его к фанатичке.

— Она мне ещё нужна, — он почувствовал запах магнолии, а волос у веска будто коснулись мягкие пальцы, — Она нам ещё нужна. Осада Нилена может плохо влиять на боевых псов. Тунгалаг их отвлечёт. Или станет мишенью.

— Я захвачу для тебя Нилен до наступления осени без помощи фанатички и её божка. Тогда позволишь избавиться от неё? — полутьма не скрыла искр хищника в глазах Вольгота.

— Это слишком большой риск.

— Ты знаешь, я всегда выполняю свои обещания. Отдай мне её.

— Что ж, потрудись весной и собери осенью свой урожай.

___________________

Когда стемнело, на юг выдвинулись первые отряды во главе с разведчиками. Только один сотник разведотряда не ускакал в ночной лес – тот самый Таграт с всклокоченной бородой. Его буйный конь внезапно занемог. «Колики», — заключил старший над конюхами. Разведчик бросился на Подковку с кулаками и успел отвесить пару крепких тумаков, пока старший не напомнил сотнику, что хара́ктерный конь давно не выгуливался, так как сам сотник запретил прислуге водить дружбу с конём, чтоб тот был свирепее и подпускал к себе только хозяина. Сотник с досады саданул Подковку ещё пару раз.

— Говори быстрей, что делать нужно, пока мои до Элерегии не доскакали, — рычал Таграт.

— Подковка, принеси мокрое тряпьё и пару вёдер холодной воды, а ты, Таграт держи своего зверя, чтобы пальцы никому не отгрыз, — командовал старший над конюхами, — Крепче держи, пока треножить буду. Тише, Кнут, не дерись.

Работа под навесом закипела. Конь лязгал зубами и визжал, пока конюх старательно прочищал кишечник с заднего конца, а когда он мокрой тряпкой, туго замотанной в жгут, принялся тереть за ребрами так, будто хотел содрать живьём лоснящуюся от пота кожу, Кнут решил отыграться на хозяине. Но Таграт быстро напомнил, почему только сотнику служит дикий конь, несколько раз болезненно закрутив Кнуту ухо.

— Лей ему на воду спину, Подковка, — крикнул старший.

Невольник с двумя вёдрами вошёл в соседний денник. Конь, видевший всю экзекуцию в соседнем стойле, шарахнулся от раба, как от огня. То Подковке было на руку. Он взобрался на перегородку между денниками и окатил студёной водой спину Кнута.

— Ещё лей! — приказал конюх, весь мокрый от пота и холодной воды.

Подковка вывернул ещё ведро и побежал за добавкой. Когда он вернулся, сотник со старшим над конюхами громко переругивались:

— Мне скакать надо!

— Коня надо выгулять, чтобы разогрелся, резво поскакал. Только так живот снова начнёт работать исправно. А чтобы дело быстрее пошло, повяжу ему на нос торбу с чихотных трав. Расчихается и скоро опорожнится. До того его седлать нельзя!

— Я без седла доскачу, не кочевник я что ли?

— Таграт, твои предки последний раз кочевали ещё до Темной Войны. Да и кого ты по темноте догонять собрался?

— Ты сказал, что коня галопом прогнать нужно? Я прогоню, заодно своих догоню. Делай, что нужно, пока дух из тебя не вытряс или того хуже, пока я к Вольготу не пошёл! — Таграт выпятил губы, из-за чего его всклокоченная чёрная борода зашевелилась, как живое существо, — Скажу ему, что слуга наступление саботирует. С предателями у темника разговор короткий.

— Нечего угрозы сыпать, Таграт, я хоть и служу, но род мой древнее твоего и заслужен тяжким трудом, а не кровью. Хочешь коня прибить, скачи куда хочешь, без седла и узды всё равно далеко не ускачешь.

— Ты сказал, что коня должно пронести как следует? Вот его пронесёт, Подковка и снарядит Кнута как положено.

— Ему за тобой по лесу бежать?

— А для чего ещё нужно его рабье нутро? Побежит, если нужно. Вяжи давай торбу, мне ехать надо!

Подковка бросил вёдра, пока его не заметили, и поспешил к Тунгалаг. Снова нигде её не было видно, но в середине лагеря у большого кострища в корыте рабыни-прачки Подковка углядел голубую тунику.

— Прача, где наставница? — тихо спросил он, не отрывая взгляд от посветлевшей ткани в серо-коричневой воде.

— Купаться изволила. Вещь ей уже которое ведро снега натопила, а мне вот, — Прача обвела красно-фиолетовыми негнущимися пальцами корыто.

— Так где она?

— Так в шатре своём, — пожала плечами невольница и продолжила тереть застарелые пятна на подоле.

Подковка ринулся по петляющей между юртами дорожке. Совсем скоро на пути возник маленький войлочный шатёр с чёрными узорами. Над крышей вздымался плотный белый дым. Прежде в этом шатре обитал крысиный советник. В те времена у полога было вдвое больше стражи, чем у королевских покоев, теперь его никто не охранял.

— Тунгалаг! Тунгалаг! — позвал Подковка громким шёпотом в щель полога.

— Можешь войти, — ответила Вещь.

Подковка юркнул в душно натопленный шатёр и тут же наткнулся на жену. В шатре было совсем тесно. Всего-то узкая кровать, очаг посередине, низкий стол напротив входа и корыто. Вещь чесала мокрые волосы Тунгалаг горячим гребнем. Фанатичка же, укутанная в простой потрёпанный халат, сидела на постели скрестив ноги лицом к стене.

— Единый! — закричал он чуть не в ухо жене, — Единый, — повторил Подковка опомнившись и понизив голос, — Он дал возможность выполнить твоё поручение.

— Чего же ты ждёшь, брат мой? — прошептала Тунгалаг, — Единый ведет тебя по пути освобождения, а ты сопротивляешься, как мул, — она обернулась к нему, — Что с твоим лицом, Подковка?

Раб тронул налившиеся на лице отметины Таграта — вспухший нос, подбитый правый глаз с нависающим с брови фингалом, разбитые в кровь губы. Не впервой.

— Пройдёт, — отмахнулся он рукой с кожаным невольничьим браслетом, — Я водой-то студёной коня напоил, заболел он скоро, а дальше делать-то что?

— Что велит тебе Единый, — просто ответила Тунгалаг.

— Ничего не велит, наставница. Меня сотник-то хочет с собой взять, чтоб со сбруей за ним бежал, пока конь не опорожнится да не выздоровеет.

— На морду чихотные травы повяжут? Страшно за таким конём бежать, — Тунгалаг усмехнулась, — Верный способ вылечить коня от твоей работы. А конь-то громкоголосый? Это хорошо. А знаешь, вместе за сотником пойдём. Ступай на конюшню, пока тебя не хватились. Встретимся у пути, по которому отряды на север ушли.

Подковка вышел из шатра. Население лагеря сновало по дорогам не замечая невольника. Рабы уже разбирали часть шатров, опустевших после отбытия авангарда. Стойбище скоро снимется с насиженного места и двинется на север, как стая перелётных птиц. Сбитый с толку, Подковка брёл по грязи. Слишком сложные дела вертелись вокруг него. За такое рабы точно не становятся свободными после смерти, но наставница обещала свободу при жизни, да ещё и пойдёт на непоправимое вместе с ним, разделит грех, может даже возьмёт его на себя. Может подковерные игры стоят того? Вот станет Подковка свободным, возьмёт себе громкое имя, выкупит жену. Они вернутся в степные земли, поселяться где-нибудь на берегу Лживого моря и будут подальше держаться от Жилы, куда тянутся все оседлые. Уж Подковка, в детстве уведённый кочевниками в рабство, как никто другой знал, что единственную полноводную реку степных земель следует сторониться, как степного пожара. Именно возле неё заканчиваются сотни вольных жизней.

В тяжёлых размышлениях он добрёл до конюшни.

— Где тебя нечистые носят? — прорычал из-под навеса мальчишка-конюх с двумя полными вёдрами воды, — Снаряжай ишака, на нём за Тагратом поедешь. Как коню легче станет, седлай его и скорее назад. — Мальчишка-конюх огляделся, чтобы слова не попали в чужие уши, — Работы и без того полно, а Таграт, нечистый, рабами распоряжается.

Подковка коротко поклонился и похромал в конюшенный шатёр за снаряжением. В крошечном шатре, что был лишь на одну решётку больше, чем у Тунгалаг, навалом лежали сёдла, попоны. К решёткам шатра висели привязанные уздечки. Сквозь отверстие в центре крыши заглядывал белый лик Духа Апинеи, его света было достаточно, чтобы озарить тесное пространство. Но найти снаряжение каждого коня Подковка мог с закрытыми глазами. Теперь здесь было почти просторно — половина всадников уже покинуло стойбище. Невольник снял со стены нужную уздечку покладистого ослика, достал из кипы его попонку, навалил на спину большое мягкое седло Кнута, обмотался его уздой, повернул на выход и остолбенел: у самого полога серебряный луч падал точно в сундук с инструментами для подковывания. Крышка была поднята. Кто-то из слуг в суматохе забыл запереть инструменты. Из-под клещей зазывно сверкал копытный нож. «Неужто Единый и впрямь ведёт меня?» — подумал Подковка, от этой мысли грубая кожа покрылась болезненными мурашками, волнение перехватило дыхание. Кто он такой, чтобы перечить божеству? Подковка внял его зову и суетно вытянул нож на свет, наделав много шума. Он замер, прислушиваясь. Никто не обратил внимание на привычное копошение в конюшенном шатре, суматоха в лагере скрыла преступление. Подковка сунул копытный нож в голенище ботинка. Оружие вошло в него как раз.

Пока раб собирал в дорогу ишака и рядил на него чужое снаряжение, мимо, звеня шпорами, на хрипящем Кнуте промчался Таграт. Немного погодя следом поспешил и раб. У кромки леса верхом на коне его уже поджидала Тунгалаг с непривычно аккуратно собранными в низкий пучок волосами, из-под поеденного молью полушубка виднелась чистая голубая туника. Так скоро со стирки одежда верующей не успела бы высохнуть, может, она хранила запасную для особого случая. Конь фанатичке достался от советника — старый смирный мерин, но жил в конюшне отдельно от других лошадей рядом с королевским рыжим скакуном, поэтому теперь его легко было увести незаметно для старшего конюха.

— Вперед вихрем ускакал наш шанс, — лучезарно улыбаясь, сказала Тунгалаг, — Ничего, по такой погоде скоро догоним.

Подковка оглядел топкую землю, укрытую ещё кое-где еловыми иголками, поднял лицо к чистому ночному небу, точно тёмно-синий бархат, усыпанный кристаллами, но так и сообразил о какой такой погоде говорит Тунгалаг. Да и наставница не стала пояснять и двинулась в путь, ученик последовал за ней. Через лес рысили молча. Подковку трясло на ослике, мерин Тунгалаг шёл мягко, точно плыл. Скоро в лесу показалось разорванное сотней копыт авангарда серое покрывало весеннего снега. Он заскрипел под копытами, Тунгалаг сбавила ход.

— Не будем торопиться, — прошептала Тунгалаг, — От воли Единого всё равно не уйдёт.

По горбатой спине Подковки пробежал холодок. Перед глазами встал сундук, выбеленный светом Апинеи. То был лишь трюк, на который способен любой мальчишка, но Духи Неба и такой мелочи не даровали людям. Какая же власть лежит в руках Единого?

Из чащи донёсся конский визг.

— Это Единый?! — ужас сковал невольника.

— Это нелюбимый тобой конь торопился, вот и успел к Нему на поклон.

Подковка подогнал ишака, но Тунгалаг жестом приказала ему притормозит. Так конь и осёл продолжили неспеша пробираться по сосновому бору под доносившиеся из чащи стенания. Скоро к звериным стонам довалились человеческая ругань и рычание. Между деревьями показалась конская голова с налипшим на гриву снегом. Она то вздымалась, то снова глухо билась о землю.

— Будь рядом, брат мой, — прошептала Тунгалаг, — Не отводи глаз и не произноси ни звука.

Наставница спрыгнула с седла и привязала поводы к стволу дерева, стянула с себя полушубок и набросила на седло. Подковка молча повторил за ней, но в суматохе запутался в рукавах тонкой кожаной курточки, которая едва ли держала тепло.

— Чёрная плесень, где тебя носило? — зарычал сквозь зубы Таграт.

Подковка сорвал верхнюю одежду и вместе с Тунгалаг поспешил к сотнику разведотряда.

Таграт лежал на снегу в стороне от коня, одна его рука казалась длиннее другой. «Плечо порвал», — подумал Подковка, который прежде уже видел такое. Тогда боевой конь взбесился и резко дал в бок так, что вырвал плечо из тела конюха, которую вёл его под уздцы.

Кнут лежал на боку в луже, казавшейся чёрной смолой во мраке ночи. Конь слабо молотил ногами, одна из которых безжизненно повисла на лоскуте кожи. Из тёмной мякоти торчала белёсая переломанная кость. На подковы налип мокрый весенний снег, от тепла разгорячённого тела тот скоро стаял в лёд. Он-то и стал причиной падения боевого коня. «Животину не уберег. За такое с меня шкуру живьём сдерут и ею раны Кнуту замотают», — всхлипнув, подумал Подковка.

— Сюда иди! — гаркнул Таграт, — Чего пялишься, будто девку голую увидал?

Но Подковка не двинулся с места, он не мог отвести взгляд от Тунгалаг, которая опустилась у беспокойной головы коня, что силился подняться, но боль прибила его к земле. Фанатичка потянулась к торбе на носу Кнута. Тот привычно клацнул зубами, но плотная ткань обезоружила его. Тунгалаг не сдалась и ещё раз предприняла попытку коснуться коня. После недолгой вялой борьбы ей удалось ухватить за ремень и вытянуть конскую шею. Сверкнуло лезвие ножа и тут же скрылось в плоти. Кнут забился на снегу, жизненный сок толчками рвался из-под его челюсти. Тунгалаг навалилась на его голову всем весом и неразборчиво зашептала коню в ухо не то успокаивая, не то направляя в последний путь. Конские стоны, прерываемые бульканьем, скоро стихли. Глаза под длинными ресницами остекленели.

— Так и надо этой скотине, — послышался голос Таграта, — Когда до лагеря доберусь, конюху и всем его засранцам также глотку вскрою. Помоги встать, грязное ты животное, за руку только не тяни.

Подковка едва не кинулся исполнять приказ, как дрессированный пёс, но Тунгалаг остановила его. На её окроплённом конской кровью лице играла тёплая материнская улыбка, а на лучиках вокруг глаз нанизались тёмные бусины. «Неужто такое лицо у Единого?», — всё нутро раба от страха завязалось узлом. Тунгалаг обошла Подковку и двинулась к сотнику, не выпуская окровавленного лезвия из рук.

— Ты чё удумала, стерва?! — грозно громыхнул Таграт.

Сотник хотел было опереться на локти, но боль в разбитом плече тут же лишила его чувств. Тунгалга воспользовалась возможностью и ринулась к Таграту. Одним коленом упала ему на грудь, вторым прижала больное плечо к земле. Сотник тут же пришёл в себя и взвыл от боли, но быстрое движение клинка, погрузившегося в шею до самой рукоятки, прервало крик. Подковка, наблюдавший за всем происходящим словно сквозь кисель, точно примёрз к месту. Наставница приказала не сводить с неё глаз, но страх перед Ледяной Тьмой требовал зажмуриться и позвать на помощь. Слишком большие и страшные дела творились вокруг невольника, мелкого человека, почти блохи. Однако, Таграт и не думал сдаваться. Здоровой рукой он сдавил шею фанатички и скинул её с груди. Подковка вышел из оцепенения, тело само сорвалось с места и ринулось на выручку. Из голенища сапога раб на ходу вынул копытный нож. «Грудь им не пробью. Сотник на бой ехал, значит в кожаной броне, а то и в линатораксе», — мысль промелькнула в голове Подковке в миг, когда он занёс руку с ножом над побледневшим Тагратом. Раб несколько раз с громовержной силой конюха ударил вольного ножом в лицо и шею, выбив из сотника дух. Стальной хват на шее Тунгалаг ослаб. Рука Таграта безжизненно упала в растекающуюся лужу крови.

Фанатичка закашлялась, жадно втягивая холодный воздух. Подковка разомкнул на рукояти копытного ножа слипшиеся от крови пальцы, раба тут же вырвало на грудь покойника. От смешавшихся запахов елового леса, железа и полупереваренной еды желудок снова сократился, но выдавать было уже нечего. Утирая рот, Подковка отполз от расползающейся густой чёрной лужи. Он облизнул пересохшие губы и почувствовал солёный вкус крови. От осознания, что это кровь покойника, Подковку вывернуло вновь, на этот раз желчью. Он принялся царапать подмерзший снег, набирать его в ладонь и тереть лицо в попытке смыть кровь.

— Единый, услышь последовательницу Твою Тунгалаг! — зашептала вдруг она за спиной Подковки. Он подскочил на месте и обернулся на наставницу. Она выпрямилась в полный рост, голубая туника, живописна облитая кровью, будто светилась в свете ночных Духов Неба, — Наполни голос последователей Твоих силой, что сотрясает горные вершины. Вложи в него праведный гнев и мощь тысячи ветров. Я меняю благословение Твоё на непрожитые годы созданий Твоих, и кровь, что пролилась во славу Твою. Прими эту жертву, как дар Твой я принимаю.

Подковка затих, прислушиваясь к мольбе наставницы. Мокрые пальцы быстро стыли на морозе, но он боялся шелохнуться, нарушив таинство.

— А с убиенными что делать? — сипло начал было Подковка, когда молитва была окончена, но его тут же прервала Тунгалаг.

— Т-с-с. Теперь мы говорим шёпотом. И братьям передай, чтобы молчали и попусту дар не тратили, — Она оглядела содеянное, — Ничего не делать. Мы уже отклонились на запад, тут больше никто не пройдет. А, если их и найду, решат, что это дело рук эльфов.

Она обтёрла клинок о кафтан Таграта и принялась снегом смывать с лица и рук кровь.

— Прача нас ждёт, — шепнула Тунгалаг, — Я сказала ей что мы идём приносить в жертву Единому кабана. Как войдём в лагерь, постарайся никому на глаза не попадаться, пока как следует не умоешься и не отдашь одежду Праче.

Подковка усердно закивал. Сейчас больше всего на свете он хотел жить и был готов сделать всё, лишь бы не сомкнуть глаза здесь, среди мертвецов и не отправиться прямиком в Ледяную Тьму.

— Нужно спешить, — сказала Тунгалаг, глянув на небесные светила, пробивающиеся сквозь лапы сосен, — Нас уже могли хватиться.

Вместе они двинулись к привязи.

Путь назад Подковка не заметил. Его трясло и мутило, а перед глазами стояло искажённое болью и ужасом лицо Таграта. «Лучше бы Единому правда быть, и стоять на нашей стороне. Иначе злые духи нас за нос тащат прямиком в Ледяную Тьму».

Несмотря на поздний час в лагере кипела жизнь. Подковку ждали назад не скоро, а в суматохе и вовсе о нём забыли, Тунгалаг же вообще никто не искал. Ученик и наставница решили расстаться прежде, чем лес расступился перед ними.

— Не тревожься, брат мой, Единый сегодня даровал нам силу, что всё переменит. Ступай, как ни в чём не бывало, и никому не рассказывай о нашей тайне.

Подковку хотел было уйти, но Тунгалаг поймала его за плечо и вынудила посмотреть в глаза.

— Даже жене, — в её мягком шёпоте послышалась угроза, — Чудо свершается только в тайне. Ты ведь не хочешь попасть в Ледяную Тьму из-за слишком болтливого рта? Ведь не хочешь?

Вечно мокрые глаз Подковки наполнились слезами страха, затрясся скошенный подбородок, зашмыгал разбитый нос. Ещё утром он был незаметным рабом, а к вечеру от его руки заболел конь, что стоит сотни таких невольников, теперь его дух отяжеляет ещё и смерть вольного. И всему виной он сам. Не видать теперь Подковке свободы после смерти. Ледяная Тьма уже раскрыла для него объятия, и спасёт от неё только истинное чудо.

— Я буду нем, как камень, наставница, — едва слышно пробормотал Подковка, вверяя свою судьбу в руки последовательницы Единого.

___________________

В середине ночи стойбище снялось с насиженного места и, скрепя колёсами обозов, выдвинулось к Нилену, в полной тьме. Духи Неба скрылись за тяжёлым покрывалом облаков и не освещали пути. Но сбиться было нельзя. Вереницы рабов и походных остроухи жён привычно шла вдоль колонны, королевский рыжий конь мерно вышагивал в центре, гордо неся венценосного всадника, а вёл караван самый старший из воевод, оставшихся в лагере — Риган, сын Редиша — десятник с обожжённым лицом, что потерял свою красоту в Мегене. Он ехал по протоптанному прежде пути, когда тропы конских следов стали расходиться на запад и восток Риган выбрал третий путь — на север.

Усталость, привычка и мерный шаг коня сделали своё дело — король быстро уснул в седле, но сон его был беспокойным. Кусачий мороз, который ещё бушевал в ночи ранней весны и посторонние звуки вырывал короля из зыбкой неги. Сон был поверхностным и скорее мучительным, чем дарящим облегчение. Когда забрезжил серый рассвет, Гридан оставил попытки отдохнуть, обогнал колонну и встретился с её проводником.

— Риган, далеко ещё до ярмарочного поля?

— Никак нет, Ваше Величество, — десятник пониже натянул капюшон. Прежде до похода в Маигу он часто красовался, теперь же часто прятал уродливые шрамы, — Деревья расходятся шире, видать, была здесь прежде дорога, значит до поля осталось немного. Недавно послал вперёд пару конных, скоро вернуться должны.

Словно на его зов явились всадники. При виде короля они выпрямились в седле и вскинули правые кулаки в знак приветствия.

— Докладывайте, — приказал Гридан.

Солдаты переглянулись. Тот, что казался постарше начал первым:

— До ярмарочного поля не более пяти полётов стрелы.

— Нилен наглухо закрыт, — тут же подхватил второй с лицом, изъеденным язвами юношеского цветения, — Обложили стены кольями, успели ров выкопать. Во всём городи ни ставенки открытой не видно.

— Справа и слева от поля уже наших видать. Только нас ждут.

Гридан едва сдержал стон бессилия. Осада Нилена и так представлялась ему делом патовым, так ещё эльфы серьёзно настроены обороняться.

Скоро королю удалось убедиться в честности королевских псов. И без того высокие белые стены Нилена теперь стали неприступны для армии, что привыкла сражаться в деревнях да лесах. Четыре квадратные башенки по краям города щетинились заряженными скорпионами, а между зубцами стен мелькали остроухие головы. Разобранные по приказу короля требушеты ехали в обозах рядом с алхимическим огнём, но Гридан гнал от себя кровожадную мысль к вечеру закончить осаду полыхающего города.

При свете дня, как грибы после дождя, на снегах ярмарочного поля выросли шатры степняков. Это происшествие расшевелила Нилен, он загудел, как разъярённый улей, колокольный звон разносился по округе так, что его могли расслышать даже в Элерегии. Пока вокруг кипела работа, Гридан не сводил взгляда с белоснежной неприступной махины. Он искал хоть трещинку, хоть выбоину, за которую можно было зацепиться и проникнуть за стену. Но эльфы законопатили и заложили глиной даже низкие бойницы, которые прежде испещряли всю стену. Сточный канал тоже загородили, вокруг города на один полёт стрелы вырубили лес, чтобы никто не подошёл незамеченным.

— Мой король, — ушедший на восток ещё вечером Вольгот пришёл в лагерь, — Эльфы подготовились лучше, чем мы ожидали. На дороге к Элерегии есть следы. Их не много, видимо разведка. В деревнях по пути тихо. Видимо, всё ушли в город.

— Разжились там чем-нибудь?

— Нет, пока ничего не тронули.

— Это хорошо, — Гридан принялся вертеть кольцо с зелёным перстнем, — Что думаешь, Вольгот, — указал он в сторону Нилена подбородком.

Вольгот пожал плечами под меховой накидкой. Его высоко собранные волосы тускло блестели в мрачном свете утра в отличии от сияющего начищенного шлема в виде волчьей головы, что Вольгот держал подмышкой.

— Похоже, мы здесь надолго, если не разгрузим обозы с алхимическим огнём, — он осторожно покосился на короля, как бы проверяя реакцию, — Эльфы уже сделали половину работы и вырубили лес, теперь мы не погорим вместе с ними.

Гридан сорвал клыкастый обруч с головы и взъерошил рыжую гриву. Всё складывалось куда хуже, чем он рассчитывал. Править через страх, как его отец? Сколько же он должен сделать после того, как прольёт реки крови, чтобы его запомнили, как Великого, а не Ужасного? Может не стоило начинать с уничтожения лидеров? Нет. Тогда не стоять ему теперь перед наглухо заколоченном городом. Так бы и остался копошиться в степных землях, как десятки королей до него. Зря прожил бы жизнь и ничем не запомнился.

— Мне нужно время подумать, — только и ответил Гридан.

— Так точно, мой король, — поклонился Вольгот и ушёл в глубь встающего из повозок лагеря.

Кочевые жилища стали окружать каменный город, но ни единой стрелы не вылетело в сторону пришельцев. Солдатня затаилась. Не было слышно ни похабных шуток, ни ругани. Остроухие походные жёны ходили между кострами, как тени, бросая смешанные взгляды в сторону Нилена, будто пришёл срок по-настоящему выбрать сторону.

Гридан распорядился поставить шатёр так, чтобы через открытый полог ему ничто не загораживало осадный город. Прислуга волновалась и просила короля одуматься, мол небезопасно вот так открыто сидеть перед врагом, да ещё и Его Величеству, но Гридан и слушать не стал. Привычно махнул рукой и дал на исполнение время, пока в котлах готовят похлёбку. Так и случилось. Теперь Гридан сидел за низким столом в окружении книг по истории и тактике в поисках ответа на нелёгкую задачу. Нилен осаждали прежде, но брали его хитростью — то выкуривали врага едким дымом от подожжённых под стенами сосен, то эти самые сосны обрушивали на тогда ещё деревянные стены, то, как и армия людей в прошлый раз, взламывали ворота. Теперь даже этот путь для Гридана был закрыт — дубовые окованные железом ворота теперь вдобавок затянули стальной решёткой. Армия псов могла справиться и с этим, но что готовили для врагов на стенах Нилена пока оставалось загадкой, что больше прочего беспокоило короля. Брать Нилен штурмом — лишиться огромной части армии и снова застрять в лесных землях в томительном ожидании пополнения поредевших строёв.

— Ваша Светлость?

Гридан оторвался от бумаг. Свет в шатёр загородила низкая фигура фанатички. В непривычно свежих волосах играл ветер, а вот подол выстиранной туники уже извалялся в земле. «Что ей снова понадобилось? Неужели вчера мало было?» — подумал Гридан, но вслух сказал:

— Проходи, Тунгалаг.

— Тунга, Ваше Светлость, — шёпотом напомнила фанатичка. Светец на столе озарил её смеющееся лицо. — Опять тяжёлой работой отягощаете королевскую голову?

— Чего шепчешь? Голос пропал? — увильнул Гридан от вопроса.

— Можно и так сказать.

Тунгалаг без приглашения села на край низкого табурета. Гридан на это лишь едва уловимо кивнул. Вольгот обещал ему Нилен к осени без кровопролития и алхимического огня, за это Гридан подарит ему голову фанатички.

— Ваша Светлость, позвольте помочь, — улыбка Тунгалаг стала липкой, как мёд. Она явно затевала очередную игру.

— Снова принесла для меня мешочек трав? Сегодня я не болен.

— Ох, нет, Ваша Светлость! От трав вражеские стены не рухнут. На этот раз всего-то молитва. Прошу подсобить ваших подданых. Солдат трогать не стану, их силы лучше бы приберечь. А вот рабы для молитвы сгодятся.

Вещь, что беззвучно копошилась в сундуках с утварью у самого полога вся подобралась и навострила уши.

— Что ты затеваешь, фанатичка? Рабий бунт?

— Как можно, Ваша Светлость? Могу ли я пойти против воли наместника Единого? — Тунгалаг утёрла лоб тыльной стороной обожжённой ладони.

Гридан не мог не обратить внимание на почерневший и кровоточащий кусок плоти.

— Тебе бы к лекарю, — посоветовал он.

— Это конечно.

Тунгалаг поднесла к лицу ладонь и надавила на край чёрной корки. Из-под неё выделилась мутная кровянистая сукровица. Гридан сморщился от этого зрелища. Годы войны так и не лишили его чувства отвращения к искалеченной плоти.

— Только с рабами у стен помолюсь, чтобы армию уберечь, чтобы ваша слава не пряталась от вас за дальними далями, а пришла к вам уже в этом году.

— Считаешь, что уничтожение Древа Грёз не принесло мне славы? — Гридан в упор посмотрел на фанатичку.

— Слава течёт, как ручей. Сегодня буйно и звонко, а завтра лишь едва сочится, — и не думала стушеваться она, — Всего одна молитва. Вашего покоя мы не потревожим.

— К чему тебе это? Молитвы, песнопения? Рабы и так ходят за тобой как цыплята за курицей.

— Я же фанатичка, — широко улыбаясь меленьким ртом, Тунгалаг задорно передёрнула плечами, будто в подтверждение прилипшему прозвищу.

«Ей осталось не более полугода, — заскрежетал голос в голове Гридана, — Вольгот исполнит обет, пусть хоть день поменяется с ночью».

— Ступай, — ответил он, — Но чтоб я вас не слышал.

Тунгалаг вскочила из-за стола и низко поклонилась королю. При выходе из шатра ухватила за кожаный браслет Вещь и утащила её наружу. Гридан следил за происходящим с нескрываемым удивлением. «Видать вчерашний день нарушил её разум. Это к лучшему. Будет легче убедить подданых в справедливости казни».

Скоро король выкинул из головы странное происшествие и вновь погрузился в чтение истории лесных земель. Теперь он очень жалел, что не пошёл сперва в горный край. Там его добычей могли стать не только ящеролюды, но и бесценная библиотека, хранящая знания, недоступные людям уже много сотен лет.

Когда Гридан совсем забыл о встрече с фанатичкой, её фигура вновь обозначилась в просвете полога. Теперь она стояла далеко от королевского шатра к нему спиной. Рядом с Тунгалаг плечом к плечу полукругом выстроились рабы. Эта серо-коричневая масса с голубым пятном в центре замерла в предвкушении молитвенного экстаза.

— Единый, взываем! — крик Тунгалаг разрезал суматоху лагеря. Он громом прокатился по ярморочной поляне и врезался в белые стены. Стаи птиц взметнулись в серое небо.

— Единый, взываем! — хором отозвались рабы.

— Духами верными!

— Духами верными!

— Стены обрушим мы!

Земля завибрировала в такт словам.

— Верою, силами!

— Верою, силами!

— Стены обрушим мы!

Нилен содрогнулся. Остроухие головы, много часов неподвижно стоявшие на постах, замельтешили между белыми зубцами. Посыпался один, другой залп стрел, но ни одна не достигла цели. Невольничья армия маршем двинулась на встречу врагу, будто в снисхождении и бессилию эльфов.

— Духами равные! Стену обрушим мы! Единому верные! Стену обрушим мы!

Темп громогласной молитвы нарастал. Белокаменные стены Нилена гудели в такт. Не выдержав натиска одна из башен, лопнула у основания. Поражённый, Гридан встал из-за стола. Он не верил глазам, но они не лгали. Укрепления у основания стен вибрировали, словно от мчащегося мимо дикого табуна.

— Вольгот! — что есть силы взревел он, — Вольгот!

Служанка, услыхавшая зов короля, вспорхнула, как птичка, и умчалась искать темника.

— Воины голоса! Стену обрушим мы! Верой в Единого! Стены обрушим мы! — гром голосов слился в протяжное гудение.

— Вольгот! — Гридан выбежал из шатра. Дрожь земли волнами прокатывалась по его ногам.

Темник скакал к королю через лагерь во весь опор и подоспел ровно в тот момент, когда голоса рабов резко смолкли. В оглушительной тишине послышался скрежет металла.

Ворота Нилена были открыты.